Как это было. Чердак. Воспоминания мамы

   О чердаке нашего дома разговор особый. Это было место раскопок, находок, воспоминаний, да и просто интересного времяпрепровождения. Чтобы там как следует "посидеть", требовались часы и часы. На чердак забирались не часто, но, если уж забирались...
... Стопки журналов, газет... книги, обувь, одежда, посуда, стулья, столы, люлька, коробки, корзины, всевозможные свертки, сверточки, баки, баночки... Все это набрасывалось наверх прямо из коридора, наспех, и получались кучи хлама, которые время от времени хотелось разобрать. И... разбирали.
   Все вещи раскладывалось очень аккуратно, по кучкам, по стопочкам, по ящичкам, и все раздельно – одежда, книги, обувь, посуда.
   В отдельные ящики складывались детские игрушки. Они всегда оставались посередине чердачного пространства, на самом видном месте, потому что это были самые часто востребованные предметы. В основном это были голые «пупсы», большие и поменьше, и совсем маленькие, причем все без исключения с какой – то оторванной конечностью. И это не было детской жестокостью – просто резинки, которыми крепились головы, руки и ноги были очень непрочными и быстро приходили в негодность – и кукла разваливалась на части. И поправить дело чаще всего не получалось. Выходило, что игрушки эти не подразумевали ремонта. И волчок – юла тоже была недолговечной, хотя веселой и интересной игрушкой, и в итоге и волчков собиралась бесчисленная куча. А еще - петухи, слоны, кошки, свинки и прочая живность... и так до бесконечности. Резиновые игрушки обычно тоже быстро теряли форму, окраску и способность издавать звуки. И все эти кубики, пирамидки, погремушки, «дюймовочки» в очередной раз собирались по всему чердаку и в очередной раз раскладывались по коробкам. И никому было неведомо, как, терпеливо собранные по всему этому пространству выше человеческого роста, и аккуратно сложенные, эти игрушки, через небольшой промежуток времени оказывались разбросанными на десятки метров.
   Самым долгим было собирание и раскладывание в стопки журналов, книг и газет. Ведь приходилось не только складывать всю эту бумажную продукцию, но и непременно их начинали подробно просматривать и даже прочитывать. А затем все это складывалось стопочками и обязательно перевязывалось бечевкой – крест - накрест. Но, опять, по какой –то иронии, крепко связанные по годам, названиям, ровно уложенные где - нибудь в углу стопочки, через определенное время, опять же оказывались валяющимися в беспорядке, то там, то... сям.
И опять все повторялось. Притом, опять находились по десять и двадцать раз прочитанные, и снова напрочь забытые, но столь необходимые и интересные статьи, заметки, советы, которым опять же хотелось следовать, которые опять же откладывались, спускались вниз домой. А через какое – то время они же оказывались в беспорядке разбросанными по тому же самому чердаку.
И, очень интересным занятием было найти вещи, которые не были знакомы и которым не знали применения.
   Другое дело – обувь. Вдруг нечаянно отыскивались туфельки, которые ты носил, когда тебе было год, два, три. Или бабушкины «выходные» туфли, ставшие малы и совершенно вышедшие из моды, и, такая же - мамина обувь.
Вдруг попадался на вид совершенно новый сапог и тогда обязательно хотелось найти ему пару. Каково же было разочарование, когда второй сапог обнаруживался совершенно рваным. Иногда находилась пара совсем не ношеной обуви, казавшейся красивой и удобной. И было непонятно, почему она здесь. Ее сбрасывали вниз, в коридор. И собирались непременно поносить. Однако вскоре оказывалось, что обувь к носке не пригодна и она же снова летела наверх – «на всякий случай». Начинался новый виток захламления чердака.
   С особым трепетом вытаскивались из укромного местечка стопочки армейских треугольников. В том возрасте - неразборчивый почерк деда, которого в жизни никогда не видел, был чем – то абстрактным и чужим, и были непонятными его волнения о жене и дочери в этих желтых и стертых клочках бумаги. Письма раскладывались, просматривались, прочитывались. Но, неведомо было мне, ребенку, что... в такие моменты чувствовали мама и бабушка. Правда, мать тоже осталась без отца рано, так что вряд ли хорошо его помнила, а что переживала бабушка, нам не известно. Хотя, наверное, годы, тяжелая жизнь и болезнь тоже притупили острые чувства потери. И очень жаль, что такие реликвии в то время столь ценными не считались.
   Помнится, в комоде, на дне ящика лежал большой портрет деда Платона, всего лишь единственное свидетельство оставшееся из его жизни – его изображение в портрете,  не ставшее для меня тогда реальным. Что мог сказать портрет, хоть и родного деда, но погибшего целое поколение назад?
   ...Теперь, в другом возрасте все это видится в ином свете. Но тогда... А время не возвращается и никогда не будет уже этих писем, не будет этого портрета. Давно уже нет бабы Насти, 17 лет нет уже мамы Али, и почти 40 дней нет уже отца Володи. А тогда... - в то время -  все они были и все было другим...