Мы вышли на берег стройными, сбитыми плотно рядами, точно римские фаланги,- по три, по четыре, по пять, по десять в каждом ряду,- раскачиваясь из стороны в сторону, точно парусники на ветру, все в одинаковых, задраенных до подбородка кожаных a-la Elvis Presley куртках со стальными на рукавах заклёпками, сверкающих на солнце, как настоящий золотой пожар, в одинаковых кожаных штанах, обтягивающие наши молодые упругие, вздрагивающие от нетерпения задницы; от наших тяжёлых неуёмных шагов сотрясалась гранитная мостовая старой стамбульской набережной, и на остром, как нож, шпиле их такой великой и такой ужасной Башни Плача, подпирающей серое дождевое небо и косо падающие облака, дрожал и кренился набок пропитанной алой янычарской кровью их горделивый флаг с застывшими на нём в удивлении золотым глазом и ртом. Мы, гордецы и бунтари, авантюристы и ловеласы, заговорщики и лжецы, мздоимцы и ханжи, пьяницы и лежебоки, были теперь бесстрастны и до крайности неумалимы, тверды, как гранит, в своём желании покорить весь мир, всю вселенную. Наши башмаки, подкованные ещё советскими, прочнейшими из прочнейших гвоздями, что выдерживали во время оно недюженные космические перегрузки, гремели, чеканя шаг; перед нашей железной поступью должны были услужливо расступиться толпы старых, замшелых героев, уставших от конфетных взглядов и умиратворительных вздохов, заставить прочь отхлынуть моря и развалиться доселе неприступные горы; наши мускулистые молодые ноги, за долгие годы, за целые столетия истоскавашиеся по путешествиям и приключениям, одетые в резины и кожи могли вытворить ешё и не такое! Сердца наши горели, точно зажжённые огни Прометеев, наши скулы крепко и бесстрашно сжимались, точно у комиссаров в будённовских островерхих шлемах в преддверии решающих классовых боёв, жадные и упрямые наши взоры стелились до самого так заманчиво клубящегося туманами и миражами далёкого горизонта, сжатые в камень кулаки взлетали вверх в едином порыве солидарности и бескорыстной мужской любви, а глотки - те самые глотки, которые так покорно и безропотно, так непростительно позорно долго молчали во все предшествующие эпохи, эти самые глотки теперь орали, словно позабыв о покорившем их мороке и что есть на свете заискивающий шёпот и могильное молчание...
Нерушимо мы соединили наши каменные плечи, как верные друг другу единомышленники и братья по разуму перед лицом коварной, подстерегающей нас неизвестности, мы мечтали о невероятных, наполненных опасностями похождениях, о доселе невиданных заморских приключениях, о бурных, кипящих ненавистями и любовями страстях; о! мы хотели, мы буквально жаждали испытать себя! Мы - смеялись над неизбежными трудностями, мы просто хотели на них плевать! Потому что в наших горячих сердцах бурлила неукротимая энергия молодости - азарта, жажды наживы и наслаждения! - великая энергия, та, которая нагрета до точки кипения самой жизнью и - о горе, горе, какой вселенский позор! - многолетним унизительным бездействием, зависило которое, пожалуй, всецело только от наших воль.
Золотой солнечный потоп лился из выгнутой голубой чаши небес, переливаясь через её край; синь была такая, что глядя на неё, из глаз брызгали слёзы, но то были слёзы счастья и умиления, надежды и умиротворения. Мы запросто могли бы купить и продать всё на свете, даже, Боже прости, родных матерей наших. В наших карманах шуршали дозволенные теперь иностранные валюты; ладони наши крепко сжимали рифлёные ленты громадных тяжёлых баулов, до отказа набитых всем, что можно было дешевле купить и дороже продать - от рулонов отечественных негнущихся "изделий №2" до гипсового крутолобого бородатенькоого вождя, призывно выбросившего руку вперёд с оттопыренным большим пальцем...
+ + +
Наш яркий, белощёкий, длинноносый и ушастый красавец океанский лайнер с гордым названием "А-ий." - громадная железная посудина высотой с целый девятиэтажный дом - отрывисто прокричав басом, отчалил из южного порта О. в порт назначения древний восточный город Стамбул. Отход от главного причала, украшенного лозунгами и пёстрыми бумажными лентами, был обставлен торжественно. Оглушающе, со страшным звоном медной тарелки, вживую наяривал духовой оркестр, выдавая полёты прощальных маршей и вальсов; основательно подвыпившие музыканты, раздувая щёки и выпучив глаза, дули в трубы, флейты и тромбоны с такой силой, что, казалось, щёки их от натуги сейчас лопнут, а глаза выскочат из орбит и покатятся по грязному, заплёванному асфальту к шаркающим ногам публики; длинноносый барабанщик с размотанной на лбу прядью волос, дёргая головой, усердно, неистово бил мохнатой колотушкой в барабан. Дирижёра у оркестра не было, и оттого музыканты частенько врали и сбивались с ритма. В ресторане морвокзала за большими, неровно пришторенными окнами буйно и весело начинала гулять всего минуту назад прослезившаяся толпа провожающих.
Примерно за час до вышеназванных событий,- в каютах теплохода, заполненных пугливо примолкшими пассажирами, в других судовых помещениях тихо, злобно и уверенно орудовала банда таможенников; молодые мужчины и женщины в офицерских погонах с острыми, пронзительными глазами и суровыми, каменными лицами, точно они были охотники за дичью, лихо, со знанием дела при помощи привинченного к длинной палке зеркальца заглядывали за унитазы и в щели под койками, ловкими, подвижными пальцами отдирали от пола кавралин, ворошили матрацы и подозрительные на их взгляд баулы, впопыхах бесформенной горой сваленные между койками; какого-то в стельку пьяного недотёпу, едва держащегося на ногах, под белы рученьки уволокли в спецпомещение, предназначенное для обыска, заметив в неестественно оттопыренном носке у того крупную неучтённую в декларации сумму в иностранной валюте. Работа должностным лицам чрезвычайно нравилась, это слишком сильно бросалось в глаза.
- А что в этих сумках у вас?- беззвучно возникнув в каюте, с нарочитой небрежностью спросило меня приведение в виде ясноокой девицы в лейтенантских погонах ростом под метр восемьдесят; точно перед прыжком, она на мгновение замерла у входа, чуть полноватые, охваченные прозрачными чулками коленки её нетерпеливо протанцевали под фирменной юбкой, туго обтягивающий её круглый, призывно выпуклый зад; длинные и подвижные её пальцы, похожие на ножки пауков, хищно задвигались.
- Да ничего особенного - так, ерунда всякая!- бодрым голосом отрапортовал я, крепко сжимая между ягодицами золотое колечко с голубым фальшивым бриллиантом, которое я нагло упёр у матери, и три алых колючих комсомольских значка с профилем Ильича, завёрнутые в целлофан - всё, разумеется, предназначенное на продажу. "Не станет же, в конце концов, она, молодая, симпатичная баба, бесцеремонно заглядывать мужику в штаны?"- билась во мне спасительная мысль.
"Ф-ух!"- с облегчением, точно гора свалилась у меня с плеч, вздохнул я, когда она, безразлично прошуршав гирляндами презервативов, помахав алыми на деревянных палочках флажками под золотистой бахромой, прощупав своими проворными пальцами все швы и отделения безжалостно распотрошённого ею баула, презрительно хмыкнув, как попало сунув всё обратно, гордо подняв голову с узлом на ней волос a-la сама строгость и независимость, напоследок покрутив по каюте своим горбатым ахматовским носом, выпорхнула вон. Выждав в тревожной тишине минуту-другую, из бачка унитаза я выудил три сверхлимитные бутылки водки, а из заднего прохода, скинув штаны, с немалым трудом извлёк сокровенное кольцо 585-й пробы и проклятые значки, совершенно истерзавшие мне прямую кишку (за всё - по моим подсчётам полтинник - никак не меньше - баксов на турецкой "толкучке"), навёл какой-никакой порядок в разворошенном злобной дамочкой багаже и уселся на койку. На мгновение я представил: пусть бы строгая красавица в зелёном мундире мне заглянула в штаны - чёрт с этими значками и кольцом; возможно, потом мы бы с ней неплохо минут дваддцать позабавились, порезвились, покувыркались на кровати, женское сердце оно весьма непредсказуемо, податливо, шаловливо... Впрочем, что не случится, то - к лучшему... Я вынул из кармана пиджака крошечный русско-турецкий разговорник в мягкой обложке, пробежался глазами по строчкам, зашевелил беззвучно губами: "кач пара?" - сколько стоит... та-ак..." "...бэщ... он... йирми... юз... долаш... - пять, десять, двадцать, сто... долларов..." Улёгся на кровать, накинул наушники, завёл плэер, прикрыл веками глаза - сладко, призывно ударила музыка, покатились разноцветные овалы и элепсы, квадраты и прямоугольники; я положил его себе на грудь, и он забился, как второе моё сердце. На миг мне показалось что это не барабаны гремят, не оркестровые тарелки ухают и звенят, а - тяжёлые стальные цепи спадают на землю с моих рук и ног...
Тут в каюту вломились трое моих попутчиков, на минуту устроив совершеннейший переполох, принялись приводить в порядок свои сумки, разворошенные, как и мои, блюстительницей порядка.
И вот, намаявшись с погрузкой на борт, со всеми этими долбаными, неизбежными формальностями, обременяющими тело и ум, на мгновение я устало прикорнул в обнимку с моими сумками и баулами. И вдруг пробежало передо мной то, что мне суждено было очень скоро так ярко увидеть: в узкой и длинной, чудно быстроходной лодке, тихо всплёскивая вёслами, я скольжу по наполненной дрожащим лунным светом, серебряной ряби воды, рядом со мной, за вёслами расположились друзья мои - пятеро, шестеро, нет - даже целая дюжина человек; с тревогой глядим мы вперёд, тревожно вслушиваясь в посвистывающие на ветру, в ночной темноте невидимые камыши...
Вздрогнув, я пробудился...
+ + +
По коридорам, что-то бубня в рации, бегали вахтенные матросы, похожие на чугунные кнехты; испитые, злые их лица точно красные огни сфетафоров предупреждающе кричали: уйди, не стой на пути, не то - смету!
Берег дрогнул и повернулся. Зашагали, всё быстрее побежали куда-то деревья, дома, люди. Под ногами натужно и делово гудела утроба громадного железного существа. Я стоял на верхней палубе и с грустью, неожиданно сильно сжавшей мне грудь, смотрел, как прекрасный южный город, утопающий в зелени, медленно падает за горизонт. Наконец, он без остатка растаял в густой серебряной дымке. О борт судна мягко стучали, шелестели зелёные волны, тёплый летний ветерок ласкал мне щёки и лоб, игриво дёргал пряди волос, парящие высоко над мачтами клекотали и бились чайки...
Спустившись вниз, в своей каюте №... среди баулов, горой взгромождённых один на другой, завалился, не скидывая кроссовок, на койку, глотнул из пласмассового бутылки тёплой, пенистой Кика-Кулы, но она показалась мне сладка и желанна, как голливудская длинноногая красавица с экрана.
В раскрытый настеж круглый иллюминатор веял сладкий, чуть прохладный к вечеру, наполненный влагой и негой бриз, я с наслаждением вдыхал его сладкий аромат.
Мои "сокамерники" куда-то испарились. Честно сказать, это не сильно меня огорчило, мне никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Минуту полежав с закрытыми глазами, я уснул.
Я проснулся, когда теплоход ушёл уже далеко в море. Берега не было видно. На корме, куда меня занесло в поисках спички (моя импортная зажигалка с инстограммой обнажённой девицы куда-то подевалась - таможенница свистнула её, что ли?), гуляли отдыхающие, слышался задорный смех счастливых людей, вырвавшихся, наконец, на свободу. По-прежнему высоко над головой неутомимо кружили чайки, пронзительно пиликая на своих невидимых флейтах, и вдруг неподвижно стояли, поймав встречный поток воздуха. Далеко, на многие сотни метров за нами, повторяя траекторию нашего движения, в густо-фиолетовой, томно сверкающей воде, в последних, мягко звучащих нотах заходящего солнца тянулась белая пенящаяся река, куда вниз головой, сложив крылья, бесстрашно за добычей ныряли птицы. Быстро темнело. Прямо по курсу на запад голубой платок неба покрылся розовой, сиреневой дымкой.
Вдруг я увидел незнакомку, которая, держась за поручень, стояла у самого края палубы, ветер игриво дёргал край её коротенького платьица, то и дело демонстрируя её восхитительно скроенные, стройные ножки, играл в её золотистых до плеч волосах. Она коротко оглянулась на меня, в её глазах, показалось мне, промелькнули интерес и даже больше того - желание; наверное, те же чувства сладкой грусти и одиночества вспыхнули и в моём взгляде, брошенном навстречу ей - сердца нам обоим, как видно, пронзил своей острой стрелой купидон... Вдруг она оказалась рядом со мной... "У нас с тобой десять минут,- обняв меня, жарко прошептала мне в ухо синеокая нимфа,- давай одарим друг друга любовью..." И мы, взявшись за руки, стремительно сбежав по трапу вниз и запершись в каюте, сделали это блестяще и с триумфом... Она, послав напоследок мне взгляд своих синих жгучих глаз, ушла, поправляя своё лёгенькое ситцевое платье и чуть сбившуюся набок причёску, а я долго ещё, лёжа на койке, закинув руки за голову, мечтательно уставившись на горящий в иллюминаторе закат, сияющий рубинами и изумрудами, вспоминал мягкие прикосновения её рук, движения шеи и плеч, шёлковую россыпь тёмных волос, неизъяснимо пахнущих негой и наслаждением, тонкий, волшебный запах её духов... Стоп, стоп, стоп...- я улыбаюсь. Кажется, друзья мои, я заврался... Кто, кто это была? Что это было? Как? Почему? когда?.. Кажется, мне всё это просто пригрезилось... Пожалуй, я стал слишком мечтателен... Открыв глаза, я пригляделся: накрытая брезентом железная тумба, край брезента то и дело дёргал, поднимал ветерок... Тёмное небо, под ним красный, кровавый закат, где-то внизу, убегая, шумит вода... Зашвырнув недокуренную сигарету в тёмно-синюю пучину, я уныло побрёл вниз, в каюту...
Весь остаток вечера и всю ночь я проторчал в баре. На подиуме гремел оркестр; в огромных клешах a-la 70-е, на высоченных каблуках патлатый солист группы, исполняя партии Яна Гилана, фальшивил безбожно. На танцполе яблоку негде было упасть. Подвыпившая публика неистовствовала. К утру на моём столике от выпитых бутылок не оставалось свободного места; тут было всё - от отечественного пива фирмы Ж. до дорогущего заморского виски. Какие-то скачущие передо мной, хохочущие рожи отпечатались в моей памяти: кажется, я напрочь перезнакомился со всем теплоходом, щедро налево и направо угощая своих новых знакомых выпивкой. Мой поначалу туго набитый валютами кошелёк основательно похудел.
В полдень я едва смог разлепить глаза. В желудке громко урчал барабан. Поднеся руку к самым глазам, я взглянул на часы. Завтрак, разумеется, давно миновал; я злобно выругался. Голова разламывалась на части после бездны выпитого накануне, во рту - прошу меня извинить - точно нагадили сто котов. Каюта от лившегося в иллюминатор солнца сияла, жёлтые блики танцевали на пластиковых стенах, я невольно зажмурился, прикрыл ладонью глаза. С кем, чёрт побери, я пил? Держал ли я, в конце концов, в своих объятиях женщину? Если да, то - кто она? Уж не та ли красавица, которая за соседним столиком так заливисто, призывно хохотала, всё время недвусмысленно поглядывая на меня? Так хотелось бы, чтобы это было так!.. Но - увы, увы... Грёзы мои неутешные...
Когда всё уже было выпито - вспомнилось мне - и пожилая уборщица пылесосила донельзя замусоренный каврилан, я с потрясшим меня самого сарказмом выдал: "И выпить у них уже нечего". "А не хватит тебе, сынок?,- с жалостью в голосе пробурчала старушка.- Проспись иди." В музыкальном салоне кроме меня никого не было. С трудом поднявшись из-за столика, хватаясь, то ли от начавшейся качки, то ли от шторма у меня в голове, врезаясь на ходу в кресла и в столики, я побрёл к выходу.
Эти трое, мои "сокамерники"- двое молодых и один пожилой - завалившись в одежде на койки, дрыхли без задних ног в каких-то сюрреалистических, донельзя изломанных позах, острая жалость к ним, к себе самому полоснула меня по груди; эх, вот она, наша жизнь...
От трёх глотков тёплого лимонада, брызнувшего пеной, меня едва не стошнило.
В каюте стоял тяжёлый сивушный смрад. Спотыкаясь о баулы и рассыпанные на полу вещи, я поспешил открыть иллюминатор, с наслаждением вдохнул глоток свежего, влажного воздуха, затем побрёл в душевую...
+ + +
Много раз мне приходилось встречать на своём пути разного рода жизненные затруднения, и каждое из них казалось мне почти грянувшим светопреставлением. Вот и теперь, очутившись на пороге чего-то нового, ещё мной как следует не пережитого, не воспринятого, как говорится, телом и душой - душой, главное,- во мне поселилось чувство грядущего непокоя и непорядка и даже, возможно, Боже помилуй, несчастья. Что ждёт меня впереди, там, куда несёт меня эта стальная гигантская морская птица - неведомо... И даже горячительные напитки, так привычно которые в разных непростых ситуациях всегда приходили на помощь, принося чувство - пусть временное - безопасности и отдохновения, - это было теперь, в данную момент времени, слабое утешение.
О, я говорю правду, одну только чистую правду, поверьте мне! Жить легко, ни о чём особо не задумываясь, просто плыть по течению, принимая всё, как есть, без малейших предубеждений и вздорных экивоков. А я всегда - задумывался чрезмерно, можно сказать и так, сомневался. Задумывался - будь оно всё трижды неладно, ещё и как, аж мозги в башке закипали,- над каждым своим шагом, над каждым словом, над каждым, даже самым малым своим движением! Сомневался в правильности выбранного пути, выбранных поворота головы, взгляда, вздоха. В этом, наверное, состоял мой главный недостаток, как человека, в том была главная слабость моей натуры. Например, вот же: мысли мои теперь были только об одном - как в новых, непростых бытовых условиях без особых проблем разбогатеть; рабогатеть и не сгинуть в бурном океане жизни, когда приходится бежать сломя голову, пробиваться через толпы таких же, что и ты, старателей счастья, упрямых, настойчивых, целеустремлённых, даже - злобных и безжалостных в своём стремлении добиться поставленной перед собой цели... И бравурно, победно гремящие в небесах фанфары, эти чёртовы металлические заклёпки на кожаных куртках с бахромой, на кожаных штанах, туго обтягивающие задницу - всё, по сути, вздор, наносное. Думал, кумекал, соображал и, наконец, - придумал, допёр, осенило меня. Продавать. Кого и что угодно - неважно, хоть мать родную, хоть самого чёрта лысого; ведь все сделают вид, что не заметили, никто не осудит, ибо сами такие - ДЕЛЬЦЫ, ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ; а бога, наверное, не существует... Вот во что я теперь безапеляционно уверовал. Вот почему я оказался здесь, на борту океанского лайнера, несущегося по серебристым волнам в неизведанное.
Каждый вечер, включив настольную лампу, в упоительной тиши кабинета я садился перед чистым листом бумаги, желая пером излить душу и совершенно не ведая, с чего начать. Мне казалось: чтобы быть настоящим писателем, творцом, демиургом, нужна всего-то малая малость - уметь ПРИДУМЫВАТЬ, ХУДОЖЕСТВОВАТЬ, ПРИУКРАШАТЬ... Сел за письменный стол, призадумался слегка, накинув томно пальцы на высокое бледное чело, и - пошла писать губерния, сочиняй себе на здоровье. Чего и учиться тут, казалось наивному мне, полному предубеждения,- бери и кропай на бумаге картинки повеселей, поразухабистей, проливай их пером на бумагу. Что - об античных временах, о древних Греции и Риме надо сказать? Да пожалуйста... "Фаланги, закованные в медные, сверкающие на солнце латы, сомкнув ряды, выставив перед собой пики, двигались навстречу дикарям...". О межзвёздных перелётах? Никаких проблем: "Звездолёт медленно развернулся в чёрном океане комсоса и направился к открывшейся незнакомой звёздной системе..." Ан, нет - ничуть не бывало! Как не старался я выдавить из себя что-то стоящее, приукрасить, приврать, попросту говоря, ставил, резво начиная, одно слово за другим, фразу за фразой, пытался записывать всякую всячину, всё то, что приходило мне на ум - ничего путного не получалось... Из-под моего гениального пера - в чём был я безаппеляционно уверен - лилась полная несуразица, перечитывать которую, признаться, мне было мучительно стыдно; мои фантазии заканчивались на второй странице текста, я спотыкался в итоге о полное незнание бытовых особенностей времён и событий, о которых я собирался повествовать...
В первый день своего писательского труда я так и не выдал ничего путного, спрятал, от души выматерившись, приготовленные листы бумаги в ящик письменного стола...
И тут, спустя какое-то время, до меня дошло. Реальная твоя жизнь, какова она есть, дни и ночи, прожитые тобой, выстраданные, наполненные твоими желаниями и устремлениями, - вот тот источник, из которого нужно черпать вдохновение. Никакой лжи, никаких глупых фантазий, одна только голая правда. Написать правдиво о своей жизни, о том, чем я вчера, сегодня - всегда - жил и чем, наверное, буду и жить завтра,- вот что было нужно. Поняв эту простую, ставшую для меня очевидной истину, я снова взял в руку карандаш и приготовился писать. Воспоминания обрушились на меня, события громоздились одно на другое, тесяясь и толкаясь... Я видел, точно в подзорную трубу, всю свою прошедшую жизнь... И - о счастье! - вдруг целая река полилась из-под моего пера... Из потока воспоминаний я выхватил один весьма грустный эпизод моего детства, когда какой-то мальчик в нашем дворе, оступившись, упал в глубокую яму, вырытую нерадивыми строителями и забывшими её огородить, ударился головой о камень и на горе своим родителям двинулся умом... Тотчас эта история трансформировалась у меня в голове в следующие строки: "С Н-м., молодым человеком тридцати лет, случилась беда - шествуя по раскалённому июньским солнцем асфальту с порцией пломбира в руках, будучи поглощённым процессом поедания сладкой, приятно щемящей зубы субстанции, он упал в кем-то по нерасторопности оставленный открытым канализационный люк, ударился внизу, у самых зловонных сточных вод, головой о чугунную тумбу, лишился чувств и впоследствии перестал узнавать знакомых ему людей; с недавних пор он оказался сказачно богат, получив наследство от почившей в бозе своей весьма престарелой дальней родственницы в капиталистических заграницах, о которой он знать не знал и ведать не ведал, что та существует на белом свете. Супруга его, которую Н. теперь воспринимал, как абсолютно чужого, незнакомого ему человека, воспользовавшись ситуацией, мгновенно завела себе молодого любовника, красавца и атлета, стала тратить деньги ополоумевшего мужа налево и направо..." О, это было неплохое начало для трагикомического повествования. Я назвал свой рассказ "Ведьмак". Этот ударившийся головой тонкошеий шибздик, говорилось в рассказе дальше, однажды пришёл в себя на больничной койке и узрел всю творившуюся вокруг него неприглядную картину; страшные способности открылись после болезни у него, он стал мстить... Обязательно по случаю дам почитать вам моё первое счастливое творение.
+ + +
И тут среди пёстрой толпы, праздно шатающейся вверх-вниз по палубам и о чём-то своём гогочущей, я вдруг разглядел ЕЁ. Она была совершенно обычная, вовсе не броская, невысокого роста, не толста и не худа, одета в форменные тёмные брючки и белую блузу навыпуск, и вот это строгое сочетание чёрного цвета с белым, вопиющая лёгкость и полное отсутствие напыщенности и решили всё дело. Это лицо, о её девичий свежий лик, её глаза, их глубина! Я обомлел... Как раньше я её не замечал, как посмел я?
Тайно, точно багдадский вор, стал я вести за ней наблюдение, смотрел, прячась за спинами других, как она принимает дежурство за высокой стойкой рецепции, скрывающей её подвижную девичью фигурку, у своих разбитных, говорливых подружек, тоже одинаково одетых по форме в строгое, но куда менее, чем она, привлекательных, по моему суждению. И если у других в глазах горело одно лишь дежурное, я бы даже сказал - вымученное внимание к пассажирам, а к себе, к собственным персонам - невооружённым глазам видимое, ничем не прикрытое горячее обожание, то в ней под тонкими нитками её бровей, в ясных её и синих, как утреннее небо, глазах светилось тонкое, искреннее наблюдение за всем происходящим вокруг неё, за остальным окружающим её пространством. О! Это - великое качество увидеть и понять других, другую, другого, жить посему в ладу со всеми, скорее для других, чем для себя, что всегда стоит одно за другим. Хоть бы прикоснуться к ней, я думал, и то б - дело!..
Это, разумеется, была мимолётная страсть, юношеская пылкая влюблённость, банальное желание быть любимым и обласканным - кто из нас по молодости лет страстно не желает этого! Вечером того же дня я предпринял попытку познакомиться с незнакомкой. Целый день я по обыкновению своему выслеживал её. Робость и смущение терзали моё сердце: она, думал я, просто, без обиняков пошлёт меня, куда подальше, и будет, безусловно, права; быть может она замужем, быть может, муж её - один из тех краснорожих матросов с огромными каменными кулаками... Для вящей смелости, чтобы хоть как-то приободрить себя, я основательно заправился в баре, просадив за один раз чуть не весь свой оставшийся валютный запас. Шатаясь, подцепив кривую, дурацкую, самоуверенную улыбочку на щёку, я отвалил от стойки...
Узнав, где, в какой каюте экипажа она обитает, я заявился прямо к ней на порог. Мой новый приятель Говтян, рыжий парень с лёгкой небритостью на лице, видя моё смятение, вызвался мне помочь, любезно проводил меня вниз по крутым лестницам, придерживая за руку. Да всё было не то - её попросту не оказалось на месте. "Ушла к друзьям на именины, когда будет - не докладывала..."- издевательски хихикая, поведали мне её подружки, сверкая бегудями в волосах и голыми соблазнительными ножками под коротенькими полами домашних халатов. Честно сказать, я вздохнул с облегчением. Впрочем, одна какая-то юркая особа - нос-пуговка, глазки быстренько подвела, губки сложены розовым коротким бантиком, словом, обыкновенная - там у себя в зашторенной пещерке быстренько набросив на плечи яркую кофточку, впрыгнув в юбчёнку, выпорхнула из дверей и увязалась за мной.
И что же, что ж?..- спросите вы.- Что дальше произошло? Проглотив мимоходом в баре ещё один стаканчик крепкого, махнув на всё рукой, я пошёл напролом. В тёмной своей каюте прижал её к переборке, почувствовав мягкое, горячее её тело, руки её, точно две змеи, объяли за шею меня, влила свой скользкий сладкий и, показалось, ядовитый язык мне в рот; шурша одеждами, стала раздеваться прямо передо мной... Всё, показалось мне,- не то, не так, фальшь... Вырвавшись из её объятий, я толкнул плечом дверь, выскочил в коридор. На выручку мне пришёл Говтян, который, сгорая от нетерпения, топтался тут же у входа; прежде чем дверь закрылась, я увидел, что, не мешкая ни секунды, они жадно прильнули друг к другу...
Утром, озябнув, я проснулся на полу рядом с кроватью в одной кроссовке на ноге, куда подевался вторая, я ума не мог приложить; обнаружил его у себя под подушкой без шнурка; болела, разламывалась на части голова - чувство, к которому я уже начинал привыкать. При мысли о тёплом лимонаде меня начало мутить... Благо, вместе с весело и оживлённо болтающим Говтяном подоспело холодное пиво из судового бара...
Теплоход наш уже стоял у причала, притянутый к бетонной щеке того толстыми канатами.. Граница была открыта. Подхватив свой баул, спотыкаясь о все до одного выступы и углы, я побежал к выходу. В рецепции мелькнуло прелестное личико так и не покорённой мной борт-проводницы. Что ж, как видно, не судьба...
+ + +
Успешно за пару дней распродав приготовленные к реализации безделушки и выручив довольно приличную сумму денег, мы с Говтяном и Димоном (забыл фамилию его), двинулись по магазинам, чтобы, наконец, основательно прибарахлиться. В поисках нами желаемого, раз и другой свернув с главной магистрали, наполненной шумом и движением, на кривую, довольно глухую старинную улочку, усыпанную многочисленными лавчонками, закатились в одну из них, торгующую кожаными изделиями. Мелодично брякнул на двери медный звоночек. Нас встретил не молодой уже, горбоносый турок в вышитой разноцветными узорами жилетке, в красной, как огонь, под ней рубахе с широкими рукавами, в старых потёртых бесцветных шароварах, вытянутые зад и колени которых были основательно засалены - с таким длинным носом, что, показалось, вот-вот этот нюхательный орган его, делая разворот, заденет за стеллажи с аккуратно сложенным на них товаром. Мгновенно, точно заводной, дёргая длинными руками и головой на тонкой шее, беспрестанно вздымая ладони к небу, так, точно он взывал к всевышнему, на каком-то чудовищно изломанном наречии, в котором с трудом угадывался русский язык, он затараторил высоким и тонким, почти бабьим голоском:
- Захады, захады, друх... покупай давай... платы дэньги давай... хорош товар... смотры давай...- и пальцы его проворно заструили полы кожаных курток и плащей, плотно вбитых на перекладины. Мы делово стали присматриваться.
Вдруг из-за сутулой, волнующейся спины продавца, возбуждённо размахивающего руками, высунулся крошечный, уморительно вздёрнутый напудренный носик, взмахнули крылья плеч и рук, длинные-предлинные ресницы глаз распахнулись широко, и перед нами предстала синеокая девушка такой неописуемый красоты, что я лишился дара речи,- светло-русые волнистые волосы, стройна, не мала, но и не то, чтобы высока, бледный овал лица её был выточен словно из дорогого чистого мрамора и к моему вящему удивлению - была она совсем не восточной внешности. Откуда такая здесь?- немало был удивлён я. На ней изящно сидели лёгкий, воздушный розовый свитерок с круглым вырезом под горлом и джинсовые стречи, подчёркивающие её безупречно сложенную фигуру. Глаза её синей молнией изучающе сверкнули в меня. Она служила здесь помощницей, зазывалой - так тоненьким голоском представила себя она на чистейшем русском языке,- какое-то, показалось мне, довольно обидное по отношению к себе, необыкновенной, употребив словцо. Как,- был потрясён я,- такая красота здесь, в этой по сути никчемной забегаловке, в этой глухой, почти безлюдной части города? Говтян и Димон глядели во все глаза на неё, в их взглядах сквозило восхищение. Звали её Роксалана - странное имечко, как бы так правильнее сказать - какое-то, что ли, экзотическое, не современное. Смутное воспоминание шевельнулось у меня в голове; вспомнилась школьный курс по истории средних веков: великая Порта, могущественный султан, его славянская наложница ослепительной красоты... Слово за слово, мы с ней разговорились, примостившись на узких стульчиках с витыми металлическими ножками у круглого невысокого столика; тут же, заметив мой кошелёк, из которого выглядывали зелёные бумажки с портретами грозных американских президентов, услужливо мне поднесли крепчайший дымящийся чай в крошечном элегантном стаканчике, похожем на женскую фигурку с тонкой талией.
Роксалана с опаской раз и другой оглянулась: вокруг на минуту никого не было (приятели мои куда-то испарились, даже голосов их не было слышно); приклонившись ко мне так близко, что я уловил её сладкое дыхание, она горячим шёпотом прошептала:
- Ты во что бы то ни стало должен мне помочь...
Мне показалось, что я ослышался. Я не мог отвести от неё глаз, любуясь ею.
- Помочь? Как это? Почему?
Она никак не была похожа на человека, попавшего в беду или хотя бы в затруднительное положение. Лёгкий модный свитерок, в обтяжку голубенькие джинсы на выпуклых обольстительных бёдрах, модные кроссовки, о которых я мог только мечтать...
Тут из-за высокого стеллажа снова высунулся длинный с верблюжьим горбом нос хозяина лавчонки. Роксалана немедленно притихла, точно ей язык подрезали. Быстрым движением она приставила прелестный свой пальчик к не менее прелестным алым пухлым губкам на своём солнцеподобном личике. Пышные чёрные её ресницы раз и другой требовательно опустились и поднялись. Мы заговорили о чём-то отвлечённом, кажется,- о море, о романтике морских путешествий, о вездесущих чайках, о необыкновенном Босфоре, плескающем изумрудными волнами, об уютных разноцветных домиках на его берегах. Турок, делая вид, что занят осмотром товара на полках, недовольно нахмурив брови, внимательно прислушивался к нашему разговору. Убедившись, очевидно, что мы с Роксаланой болтаем о пустяках, взбежав по скрипучей лесенке куда-то под потолок, он исчез.
- Ты должен мне помочь,- тотчас тихим, приглушённым голосом повторила она, снова ниже прикланяя свою очаровательную головку ко мне, от этого заставляя моё сердце биться чаще. На меня снова повеяло терпким облаком её духов, её сахарным девичьем дыханием, голова моя совершенно пошла кругом... Надо признаться, в конце концов, что я стал слишком падок на девичью красоту - что ж, признаЮсь, грешен, каюсь... Мне нестерпимо захотелось крепко обнять её, прижать её милую головку к своей груди, коснуться губами её горячей мягкой щеки... Я на мгновение закрыл глаза, представив, что - вот, сбылось...
- ...они насильно удерживают меня здесь... хотят выдать замуж за этого старого дуралея Мустафу... - с жаром, с нескрываемым отвращением в голосе говорила Роксалана; я скрепя сердце спустился с небес на землю, приятные, сказочные видения всё ещё витали надо мной.
- Вот за этого, который со шнобелем?- спросил я, с трудом соображая, о чём она ведёт речь, слыша её словно издалека, сквозь плывущую в груди сладкую истому.
- Я поверила их раздутым до небес, и таким несбыточным посулам, поверила, дура дурой такая, что смогу быстро разбогатеть, стать успешной, попала в их хитро расставленные сети...- торопливо струила слова девушка своим прелесным полненьким ротиком, при этом её густо осыпанный золотыми веснушками носик очень мило изгибался, то и дело с опаской оглядывалась по сторонам.
- Сети? Какие ещё сети?- никак не мог я уразуметь смысл слов, сказанных ею.- Удерживают? Насильно? Ты ничего, дитя моё, не путаешь? Как смеют они? Не пятнадцатый же век на дворе?- я снова окинул взором её, надо сказать, весьма нехилый прикид, умело напудренные нос и щёки, ухоженные, чистейшие русые волосы, которые струились и переливались в свете окна, точно жемчужные. Она выглядела изумительно, прекрасно, совсем не было похоже, что над ней чинят произвол, творят грубое насилие.
- Они просто взяли и отобрали мой паспорт, лишив меня возможности вернуться домой, в мой родной город, к моим мамочке и папочке, даже выйти одна на улицу я не могу - они не пускают, строго следят за мной; а если я подниму крик, меня тут же сцапает их полиция, как незаконно прибывающую в стране, бросят в каталажку к этим страшным нечёсаным бездомным бармалеям, как ночную залётную бабочку,- знаешь, что это такое?- в отчаяньи продолжала Роксалана. Смысл её слов, наконец, дошёл до меня, встревожил не на шутку, особенно то, сказанное ей, больно ранило меня, что с местными властями шутки плохи; Мысль, что все они здесь, в этой чёртовой дыре, и она в том числе, меня, паиньку и лапочку, как-то использовать в своих грязных играх хотят, заставила меня похолодеть.
Вот её история.
+ + +
С месяц или около того уже будет, как с дружками-подружками своими - ох, тёмные мы все и заблудшие - прикатила по турпутёвке в Стамбул в поисках новых, доселе неизведанных ею впечатлений.
С весёлым гиканьем спустившись по трапу на турецкий берег, продав за воротами таможни целлулоидные куклы-неваляшки, рулоны отечественных презервативов и ворохи другого барахла, пили в кафе крепкий Йени Ракы, закусывали восточными сладостями, от души хохотали и веселились, приценивались к изделиям из золота в величественном Гранд Базар, а в крошечных, в неисчислимом количестве разбросанных вокруг него магазинчиках - за кожей и всяким другим в родном отечестве дефицитом.
На беду свою забрела и в этот полуподвальчик в закутке на тихой безлюдной улочке в поисках не слишком дорогих кожаных изделий. Любезно встретил их хозяин лавчонки и за его спиной угрюмый, молчаливый, плечистый помощник, многозначительно сложивший свои пудовые кулаки на груди,- называл всех наших резвых, подзахмелевших от вина и от такой долгожданной свободы хохотушек-девчонок "Наташами", и вдруг не сводил своих чёрных, жадно выпученных глаз только с одной Роксаланы, подавал ей услужливо руку, всем гостям велел налить чаю, а ей одной - крепкий кофе, приготовленный особым способом на раскалённом песке. Она и вправду была польщена, что замечена, да не кем-нибудь, а самим, как думалось ей, турецким пашой, большим владыкой и богачом (в этом она ни капли не сомневалась), хозяином волшебной лавки, набитой, точно пещера Али-бабы, сверкающими каменьями, всякой другой всячиной, от обилия которой дух прихватывало и разбегались глаза. Тут были и кофточки и жилетки, и воздушные шали - расцветок и фасонов разнообразнейших, и юбки, и стильные брючки-стречи, и - дальше, шире, больше - пальто, шубы, куртки, плащи - всё кожа и мех, чистые хлопок и шёлк, и всё-всё другое, чего только душа б не пожелала. Горбоносый хозяин пещеры был уступчив в цене и крайне любезен с ней, совершенно как-будто теперь не замечая остальных девчонок, которые тоже, к слову сказать, были весьма недурны собой, предоставив их вниманию своего помощника-великана. Сделав покупки, испив при этом бесчисленные чашки чёрных, как ночь, и крепких, как рака, чая и кофе, нагруженная шуршащими пакетами, шумная и счастливая, раскрасневшаяся толпа туристов отбыла восвояси на теплоход... Лукавый длинноносый человек в расписанной золотой строчкой желетке и в широчайших морщинистых шароварах, прощаясь, обливая её взглядом своих холодных, внимательных глаз, внезапно встав у неё на пути, немало тем напугав её,- бархатным, услужливым голосом пригласил посетить его владения ещё раз, когда ей заблагорассудится, и, уткнувшись мокрыми губами ей в самое ухо, прошептал, что непременно приготовит ей "особая, дорогая, личная подарка"... Бедное дитя не понимало, в какую ловушку злые силы стараются её заманить, в какие игры они собираются с ней сыграть...
Она непростительно, по-детски самоуверенно решилась на повторную поездку, даже ждала её с нетерпением, откладывала копейка к копейке, чтобы приобрести желанный тур, возмечтав стать, "железной лэди", обогнать, как это вещают теперь на всех углах, этих гонористых мужиков, у которых на уме одни выпивка и секс; высоким взлётом своей мысли уже видела себя в царских одеждах на высоком троне, повелевающей, милующей и карающей; примечтала во что бы то ни стало наладить в масштабах своего города "кожаный" бизнес, то есть, попросту говоря, торговлю изделиями из натуральной кожи, а там, гляди, ясно, как день, виделось ей, и - ни много, ни мало - царицей над всей необъятной страной взлететь, все, какие ни есть, бизнесы под себя одним махом подмять (тут, при этих её словах, я вспомнил себя, своих подружек и дружков, ссудивших меня вскладчину деньгами и отправивших совершать коммерческие подвиги на чужбину,- всех нас, внезапно потерявших здравый ум, мечтающих об успешных, головокружительных карьерах дельцов и торгашей)... И случилось то, что в итоге и должно было случиться - она, точно глупая и такая прекрасная, сладкоголосая птичка, угодила в ловко рассталенные на неё силки. Ах как, заискивающе замурлыкал, запел ей на ушко длинноносый хозяин магазина, только стоило ей снова появиться на пороге того, этот законченный хитрец и подлец, уговаривая её день-другой погостить в его доме, а затем, одурманив ласками и подарками, опоив крепким вином, под каким-то нелепым предлогом выманив у неё паспорт, вдруг изменившись в лице, весь побагровев, вдруг грубо потребовал "немедленно стать его наложницей и рабой", "покорно делать отныне то, что он ей прикажет". Она опомнилась, затрепетала, вспыхнула вся, кинулась к дверям, но те, разумеется, оказались заперты, стала звать на помощь, но тщетно - никто не слышал её, подруги её, с которыми она не разлучалась ни на минуту, точно сквозь землю провалились; и тут она ясно увидела, что те намеренно оставили её одну, не иначе, как по сговору с длинноносым чудовищем в остроносых парчовых тапочках с бубенцами! Увлекшись примерками в зашторенной кабинке, любуясь собой в зеркало, своей завидной красотой, накидывая один за другим на себя наряды, Роксалана вдруг обнаружила, что осталась одна... Тут же этот пронырливый дядя, хозяин лавки Мустафа, переменив тон на нежный и ласковый, заискивающий и вкрадчивый, поведал девушке, впавшей в полное отчаяние, напуганной до полусмерти, что полюбил её с первого взгляда, и теперь нижайше предлагает ей свои руку и сердце, быть законной его третьей, самой любимой женой, что никакого насилия над ней он чинить не станет, осыпет её златом и жемчугами, терпеливо будет ждать, пока девушка сама, по своей доброй воле, не согласится на его любезное предложение, будет ждать её благосклонного расположения к себе. Он и вправду, как обещал, поселил её в роскошно, в восточном стиле обставленных комнатах, расположенных тут же за потайными дверями. В раскрытые окна высокого этажа влетал дурманящий морской бриз, витали, кружа голову, раззадоривая, запахи готовящейся на жаровнях торговцев свежей, только что в водах Босфора выловленной трески... С тех пор минул ровно месяц... Как-то однажды, улучив момент, она пыталась бежать, когда ей удалось улизнуть из-под бдительного ока ходившего немой тенью за ней угрюмого евнуха, потерявшего на мгновение её из виду,- она, радостная и светлая, помчалась по улицам туда, где слышались плеск волн, крики чаек и гудки теплоходов; но едва подлетев к высоким воротам таможни, увидав вооружённых полицейских в синих рубахах и штанах, с медными бляхами на груди, грозно шевелящих своими тараканьими усищами, решимость оставила её, и она, поняв, что выхода из создавшегося положения нет, почти уже к самой начавшейся тёплой южной ночи, когда на небе зажглись звёзды и громко в придорожных кустах раскричались цикады, понуро возвратилась обратно... У входа её поджидал Мустафа, злая, кривая улыбка играла на его влажных, похотливых губах. Он дёрнул, потянул её за руку, больно сжал пальцы, затопал в гневе ногами, закричал, что теперь она будет наказана, как - он очень скоро решит; велел отправляться в свои комнаты под охрану огромного, молчаливого евнуха, у которого на голых плечах виднелись свежие рубцы от кожаной плети. Когда двери за ней захлопнулись, две жены Мустафы - обе гораздо старше Роксаланы, но всё же которые были не совсем стары и совсем недурны собой - стали успокаивать её, нежно мурлыкать на непонятном ей языке, кружиться вокруг неё, и она и вправду в каком-то тупом, великом неприкаяньи подумала, что - пусть - такова судьба её, за непомерную глупость её - быть наложницей и покорной рабой...
Она наловчилась сползать по водосточной трубе из окна своей темницы с высокого второго этажа, бесстрашно делала это, и ещё несколько раз таким образом ей удавалось улизнуть из-под надзора её мучителей. Пешком, крадясь по наполненным пронзительным ветром тёмным ночным переулкам, озябнув, вся дрожа, подходила к старинному мрачному зданию таможни у городского причала,- хоть по канату, хоть по якорной цепи хотела бы взобраться на теплоход с красной трубой и серпом с молотом не ней, но где там! Всё кругом было заперто, всё спало, а у дежурного полицейского в будке у входа из кобуры торчала огромная рифлёная ручка пистолета... Как страшно было оказаться на веки вечные под властью насилия и зла, да ещё на чужбине! По ночам, сидя у окна в голубом сиянии луны она часто плакала, думала, что мать и отец её давно обезумели от горя, выплакав все слёзы по ней...
+ + +
- Что же я должен для тебя сделать, Роксалана (о, что за имя, что за чудная мелодия слышалась в нём), чем могу помочь тебе?- спросил я, не в силах оторвать глаз от её ясного и чистого, взволнованного лица. Не удержавшись, я на секунду снова представил её в своих объятиях... О! Молодая, горячая кровь так и заиграла в моих жилах!
- Только об одном прошу, подойди к капитану твоего корабля, умоляй его, скажи: что вот, есть такая и такая девушка, которая по неосторожности потеряла документы... Я знаю, о чём говорю, я всё хорошо разузнала - под свою ответственность он может принять кого хочешь на борт, даже бомжа с улицы, легко, смеясь, уладит все вопросы с местными властями... Мне бы только прорваться на ту сторону этого проклятого забора!.. А ты - тебе нужно будет только подтвердить мою личность, даже можешь сказать, что я - она разулыбалась, и светлые лучики посыпались из её синих растревоженных глаз - твоя девушка... Затем уголки её губ снова упали.- Я уверена, уверена, уверена - торопливо вполголоса твердила она, беспрестанно оглядываясь по сторонам,- у нас с тобой ("у нас с тобой..." - о, я не ослышался?..) всё получится, вот увидишь, увидишь... Слово капитана на судне - это закон...
Из-за навесов и полок с товаром, точно приведение, бесшумно спустился Мустафа в зелёных шароварах, в пёстрой жилетке поверх рубахи с широкими рукавами; вылез, разнюхивая, его длиннейший, широчайший нос; на этот раз на макушке у него сидела квадратная турецкая шапочка с раскачивающейся из стороны в сторону кисточкой. Тут же из ниоткуда рядом с ним возник его верный паж, злобно сверкая в нас с Роксаланой своими чёрными немигающими глазищами, нос у которого был столь же пугающе широк и длинен, что и у его хозяина. У обоих под носами шевелились длинные, густые и рыжие тараканьи усищи.
Мы вынуждены были снова прервать наш диалог.
- Как тебя зовут?- спросила она, спустя минуту, глядя на меня своими небесной чистоты прекрасными очами. Мгновение я молчал, любуясь ею и ими. В груди у меня начинал возгораться настоящий пожар, так тепло, так уютно мне стало, захотелось бежать, лететь со скоростью ветра неведомо куда, кричать, залиться радостным смехом... Кажется, я втрескался по уши в эту необыкновенную и не в меру, пожалуй, болтливую девчушку; что ж, теперь я понял этого несчастного, сгорающего от любви к ней Мустафу... Я испугался: нет-нет, это ведь - любовь - было здесь, в данной, такой очень запутанной ситуации, совсем ни к чему! Она - узница, попала в беду, погибает... Вместе с ней могу погибнуть и я... И вообще - мало ли красивых девчонок на свете? Всё ещё у меня впереди...
- Виктор,- не моргнув глазом соврал я. Зачем ей было знать моё настоящее имя?
- Витя,- глядя на меня широко, ещё сильнее распахнутыми, умоляющими глазами, сказала - нет: пропела, повторяю, она - помоги же мне... пожалуйста...
Мне стало не по себе. Горячая волна стыда окатила меня, хлынула в лицо, залила лоб и щёки. Она заметила, недоумение и даже испуг промелькнули в её взгляде.
- Вообще-то меня зовут Андрей. Извини...- я не мог поднять к ней глаза, готов был провалиться сквозь землю.
- Зачем ты соврал? Струсил?- показалось мне - с презрением в голосе спросила она.
- Наверное,- честно ответил я. Привычка бояться всего на свете за годы всеобщего добровольного рабства намертво въелась мне в душу, меня потрясло это ужасное открытие.
- Ты не думай, я ничего, я обязательно помогу тебе,- сбивчиво залопотал я, с невыразимым трепетом, поддавшись желанию, коснулся пальцами её белой мраморной прохладной щеки. Она грустно, устало улыбалась, бледное её лицо было похоже на застывшую маску вечной печали. Она взяла мою руку, пальцы её были холодны, недвижны. Мне нестерпимо, точно малому ребёнку, захотелось рыдать, избить ладонями со звоном себе щёки за своё непростительное малодушие. Это я должен был держать, целовать её руки, обнять её плечи... Трус...
Запоздалая мысль пришла мне в голову.
- Но позволь,- спросил я то, что прежде всего, наверное, нужно было спрашивать,- почему ты обратилась именно ко мне?
Она подняла и опустила свои невообразимо чудные, мягкие плечики. Грустная улыбка, точно ночная луна, снова взошла на её лице.
- Не знаю,- чуть помешкав, как бы взглянув вглубь себя, ответила она.- Что-то вот здесь, в самом сердце, подсказало мне, что ты именно тот человек, который мне нужен. К тому же, у меня и не было другого случая - вы, ты и твои друзья, первые из наших, кто за всё время, что я здесь, заглянули сюда в магазин...
Не скрою, её слова польстили мне; "я - именно тот, кто ей нужен... о..." Я почувствовал себя на седьмом небе от счастья.
Мы накрепко с ней договорились, что через день, к отходу судна, она снова попытается вырваться из плена, прихватив с собой только самые необходимые вещи, и будет поджидать у ворот таможни, а дальше - дальше, как говориться, дело техники.
Здесь по скрипящим ступеням чугунной витой лестницы из складского помещения, расположенного наверху, снова дробно застучали с задранными носками квадратные туфельки Мустафы, и нам с Роксаланой, к которой я испытывал уже братские, чтобы не сказать больше, чувства, пришлось прервать нашу тихую доверительную беседу. Она подхватилась со стула и, подцепив на лицо кривенькую и фальшивенькую улыбку, стала звонким детским голоском щебетать о чём-то весьма незначительном, отвлечённом от нашей секретной темы. Быстро допив очередной свой стаканчик, странно похожий на обнажённую женскую фигурку с широкими бёдрами, я поднялся вслед за ней. Доплатив за какие-то безделушки, которые я машинально прихватил с первой попавшейся мне под руку полки, скрытно пожав холодные пальцы Роксаланы, под тяжёлым, наполненным ядовитыми миазмами подозрения взглядом хозяина лавки я удалился.
Наш теплоход отходил завтра в десять утра. Значит, в запасе у меня ещё много, много часов.
Мы расстались. Когда, едва не отсидев себе зад на круглом твёрдом стуле с металлическими завитыми ножками, я выполз на улицу, щурясь от яркого солнечного света, невесть как сюда, в этот глухой закуток залетевшего,- никого из моих приятелей поблизости не оказалось, хотя, кажется, ещё всего минуту назад я слышал их нескончаемую болтовню и заливистый смех. Странно, куда они могли вдруг подеваться?- недоумевал я. Вертя головой, я поплёлся по улице, стараясь припомнить дорогу назад к главной торговой улице. Взволнованный, такой мягкий и нежный, певучий голос Роксаланы ещё звучал у меня в ушах... Коварный кривоногий турок с огромным, изломанным клювом... его престарелые, ревнивые жёны, опостылевшие ему... верный великан слуга, голова которого упиралась едва ли не в потолок... Но - какова девушка! Необыкновенная красавица, стройна, совсем не глупа, но наивна и доверчива до крайности, и - прекрасна в этих своих детских качествах светлой души своей... Недаром этот Мехмет - или как там его - без памяти влюбился в неё...
По дороге я думал о странной, часто трагической судьбе русских женщин. Сколько их безвестных, неотмщённых, выплакавших все свои горькие слёзы, сгинуло в чужих землях, в жестоком басурманском плену? Сколько русской крови течёт ныне в жилах выходцев из разных народов, считающих себя чистокровными европейцами, турками, арабами и другими прочими; возможно, даже чинов-китайцев не миновала участь сия быть связанными кровными узами с народом русским... Воистину, с грустным умилением думал я, русские это скрепа скреп всего человечества. Пусть неучи и незнайки твердят о каком-то скорбном рассеянии по планете мифических древних, придуманных, бумажных народов; нет на свете более рассеянного, раздробленного войнами и насилиями, более древнего народа, чем народ русский...
Маршируя по мостовой, размышляя о судьбах человечества, я твёрдо решил вытащить из неволи бедную девушку, эту прелестную простушку, запутавшуюся в паутине собственных желаний. Что стоит мне, в самом деле, подойти напрямую к капитану, минуя дирекцию круиза, этих конченных пьяндылыг и дебоширов, и замолвить словцо за несчастное создание, томящееся в неволе,- пустяковое дело; я смогу, я себя - свои природные робость и смущение - одолею,- твердил я. Снова в воображении моём возник образ Роксаланы - мягкие плечи в бархате светло-русых волос, белые, подвижные ладошки её; глаза - о, что за глаза - сапфиры, бриллианты чистой воды!...
Неожиданно я обнаружил себя в чрезвычайно мрачном, узком переулке, таком, что, вытянув в стороны руки, я мог бы, наверное, коснуться двух противоположных стен,- ещё более тёмном и запутанном, чем тот, из которого я минуту назад выбрался - кажется, я окончательно заблудился; солнечный свет едва пробивался сквозь переплетение бесконечных балкончиков и покатых черепичных крыш и окрашивал тёмным дрожащим туманом залитое помоями мощёное дно улочки; тонкая голубая полоска неба лениво плыла наверху, едва светясь, заунывное пение муллы, усиленное репродукторами, разносилось по округе. Из тёмных полуподвальчиков, в которых ютились разносортные лавчёнки и мастерские, на меня крайне недружелюбно сверкали взгляды одетых в невообразимое тряпьё мальчиков-слуг. Я заторопился, прижимая к груди заветные пакеты с покупками, крепко держа локоть у кармана с кошельком.
Вдруг кривоногий горбатый старик возник передо мной, словно из ниоткуда и, задрав жидкую седую бородёнку и кривой, изломанный свой нос мне в лицо, подняв когтистую свою лапку, хлопнул меня по плечу. Я вздрогнул.
+ + +
... "Хоч короша кайфа, руска Ваня, а? Добрый будит, приятный будит..."- то ли теперь из-за спины у меня, то ли откуда-то сверху скрипуче прозвучало.
Я оглянулся. Рядом со мной никого не было: куда подевался этот странный человек? Чёрная, густая тревога стала теснить мою грудь. Где мои друзья, как посмели они бросить меня одного в этом громадном чужом городе? Повернувшись, в состоянии, близком к панике, быстрым шагом я двинулся в противоположном направлении, прочь из проклятого переулка. Мне показалось, что я перебираю ногами на одном месте, я не сдвинулся ни на сантиметр, холодный пот прошиб меня.. "Кайф... кайф... приятно... хорошо..."- тяжёлый молот стучал у меня под черепом. Вдруг всего меня опутало вязкой паутиной, какая-то сила прихватила за плечи, развернула, и я снова оказался у залитой синей тенью кирпичной стены, нос к носу с ужасным горбуном, взглядывающим снизу-вверх мне в лицо острыми, пронизывающими меня насквозь глазками, в которых горел злой, лукавый интерес. Мою волю будто надвое переломили, и я, мелко шагая, то и дело спотыкаясь о выбоины в мостовой, прижимая вещи к груди, покорно последовал за ним. Сердце бешено колотилось в груди. Скоро, скрипнув чугунной калиткой под низким каменным сводом, который заставил меня низко пригнуться, мы вошли во дворик, в совершенно крошечный и тёмный. Ноздри мои уловили запах, густо насыщенный незнакомыми мне, яркими и даже чарующими красками...
Когда мои глаза привыкли к темноте, прямо передо мной торчал его свёрнутый калачом тюрбан, и, шагая, я едва с разгону не въехал носом в него.
Мы медленно стали спускаться по узкой витой лестнице, кирпичные ступени которой были основательно стёрты множеством ног, прошествовавших по ним, круто падающей вниз, в гнетущую, тревожно звенящую пустоту. Чиркнув спичкой, горбун зажёг свечу, на стенах задрожали тени - высокая моя со стоящими на голове дыбом волосами и маленькая, скрюченная, с острыми колючками носа и бороды - его.
На старике был одет скрывающий всю его невысокую сутулую фигуру длинный, когда-то, очевидно, пёстрый и пышный, теперь же совершенно, чуть не до дыр изношенный, выцветший полосатый халат, стёганый ватой, сбитой под холщовой материей безобразными клоками, подвязанный на поясе простой бечевой, истрёпанные края которой покачивались из стороны в сторону при каждом его движении; на голове его сидело нечто похожее на разворошенное воронье гнездо; из-под обношенных, изорванных, пустивших нитки краёв халата у самого пола выглядывали мешковатые штанины брюк, под которыми пританцовывали остоносые тапочки какого-то доселе мной не виданного фасона: точно два остроносых и ушастых хищных зверька, поблёскивая то синими, то зелёными стеклянными глазками, выглядывали из норок. Лицо его и длинные кисти рук, насколько можно было разглядеть в мерцающей полутемноте, были не мыты, черны и невероятно худы; глаза - глаз его почти не было видно под ниспадающим со лба куском грязной тряпки и густыми колючими кустами бровей.
Спускаясь вниз, я поскользнулся на кривых каменных ступенях, до блеска истёртых, наверное, сотнями и тысячами ног, прошествовавших здесь, и едва не разбил себе лоб, но лестничный проём был настолько узок, что, к счастью, я удержался, схватившись обеими руками за стены; целлофановые пакеты, наполненные вожделенными джинсами и прочим желанным товаром, с невероятным грохотом, показалось мне, посыпались на пол; кряхтя и чертыхаясь, я полез их подбирать. Мне показалось, что горбун, подняв ножку в своей странной треугольной туфле, собирается взобраться мне на плечи, оседлав, как коня. Сердце моё оледенело... Слава богу, это были всего лишь фантазии моего воспалённого воображения. Мы продолжили наш путь в преисподнюю.
"Зачем я иду за ним, куда ведёт он меня?- с ледяным ужасом думал я.- Возможно этот кривоногий уродец, околдовав, одурманив каким-то образом меня, попросту завлекает меня в ловушку, чтобы навсегда пленить меня, как пленили Роксолану, продать меня в рабство на галеры в далёкую дикую Мавританию, а то и хуже того - посадить в окно на улице красных фонарей в каком-нибудь жутком глухом закутке Стамбула. Я представил себя обнажённым, скрючившимся и озябшим, туго с ног до самой макушки обвитым, опутанным всеми этими жуткими прибамбасами - кожаными ремешками с металлическими шипами и заклёпками, в чёрном колпаке на голове с узкими прорезями для глаз, с круглым пластмассовым шаром в истекающем слюной рту, и на меня надвигаются, жадно растопырив по сторонам ладони, сбросив с себя одежду, Мустафа и его двухметровый громила помощник, на их волосатых животах содрогаются безобразные пласты жира, и вокруг шныряют какие-то тонконогие мальчики со страшными перекошенными, похабно смеющимися лицами... Я могу лишь мычать и трясти головой, пытаясь остановить этот произвол и безумие... Я содрогнулся от отвращения... Или - о страх и ужас! - потрясла меня мысль - чтобы расчленить меня острым скальпелем жестокого, набившего руку на бесконтрольных убийствах, дико хохочущего в потолок хирурга-трансплантолога - на запасные органы какому-нибудь дряхлому, умирающему от старости и болезней американскому крючконосому миллиардеру... Ноги мои остановились, пакеты с покупками снова покатились из вдруг ослабевших рук...
Спустя минуту-другую скольжения вниз по узким витым ступеням в тусклом дрожащем свете свечи, я оказался в тёмной длинной комнате, дальняя часть которой совершенно терялась в фиолетовой зернистой мгле. Под кирпичными стенами, затёртыми до блеска человеческими плечами и спинами, на тусклых, потухших от времени половиках в различных, подчас совсем невообразимых позах, раскачиваясь из стороны в сторону, сидели и полулежали башибузуки, человек десять или двенадцать, с длинными металлическими мундштуками от кальянов, торчащими у них в зубах, окутанные синими облаками пряного, сладковатого дыма; в углу крутился густо облепленный пылью электрический вентилятор на высокой, надломленной ноге, который своими обросшими мохнатой бородой лопастями не в силах был разогнать густые пласты дыма, наплывающие один на другой. На тёмных, почти чёрных, измученных роковой страстью лицах курильщиков глаз не было видно, вместо них на небритых широких скулах сидели узкие щели, в которых то и дело поблёскивали чёрные искры, наполненные негой и наслаждением. Казалось, что эти люди были непоправимо околдованы, ослеплены чей-то могущественной и жестокой рукой.
Чуть поклонившись мне, рукой горбун пригласил проходить вперёд, указав на свободное место в углу комнаты. Я подчинился. Подогнув под себя по-турецки ноги, я устроился между двумя курильщиками кальянов, которые, кажется, совершенно не заметили моего появления. Тут же неведомым образом передо мной возник кальян, инкрустированный разноцветными камнями и стеклянными врезками, чиркнула спичка, рука моя, точно чужая, подхватила муштук и накрепко вставила его в зубы; непроизвольно я глубоко затянулся сладким дымом раз и другой и третий... Тотчас сознание моё помутилось, комната всё быстрее завертелась вокруг меня, мне захотелось кричать, позвать на помощь, но из горла моего не вырвалось ни малейшего звука... Затем тихая, но повелительная волна укрыла меня с головой, стремительно понесла неведомо куда - назад, назад, затем всё выше вверх - я не чувствовал ни рук, ни ног, ни самого тела, такое странное, сладкое и в то же время будоражащее, болезненное наслаждение влилось мне в мозг, тысячи острых иголок пронзили грудь, в клочья разорвав её, и всё померкло...
+ + +
Вдруг я очутился в прохладной длинной колбе крестьянской хаты, сбитой из волнистой глины с колючими прожилками в ней соломы, лёжа ничком на грубо тёсаном деревянном полу. С превеликим трудом, чувствуя странную скованность во всем теле, я повернулся на спину и поднял голову, которая гудела, точно пчелиный улей, огляделся вокруг. Широкие, как реки, синие шаровары покрывали мои перепутавшиеся одна за другую босые ноги, грудь и плечи были объяты самотканой льняной рубахой с отложным воротником,, широко распахнутым у меня на груди, вышитым красными и синими петухами. За окном, затянутым мутным бычьим пузырём, пронзительно и хрипло закричал петух. На полу рядом со мной у самого моего носа лежало жёлтое солнечное пятно, ослепившее меня, невольно заставившее прижмуриться. Надо мной на лавке могучим плечом к могучему плечу сидели хлопцы в таких же, что и у меня, шароварах и вышиванках, переменали босыми чёрными ногами и с такими длинными усами, что те, ниспадая, точно реки с каменных круч, доставали им чуть не до пупа, и, глядя на меня и держась за животы, беззвучно хохотали.
- Трошки перебрав ты вчера, Петро, от чумной, разве ж можно так пить и даже ни куском чего-нибудь съестного не закусывать...- откашлявшись в кулак, гремучим басом сказал один, который был много старше других. На сверкающей, остриженной наголо и круглой, как шар, его голове вился седой жидкий осэрэдэць и лихо закручивался за ухо, в котором сидела громадная медная серьга. ... - Так, давай вставай, коли проспался да протрезвел, глотни горилки, полегчает...
Все принялись, кто осуждающе, а кто сочувствующе, как стадо гусей, гоготать.
- К чёрту вашу горилку, матерь божья...- чёрные ругательства сами собой стали сыпаться и выпрыгивать из меня, что вызвало ещё больший взрыв смеха у всех присутствующих; я заметил, что говорю на каком-то странном древнем наречии, на котором говорила моя деревенская бабка... из ТОЙ жизни (из какой - из ТОЙ?- мелькнуло у меня в голове)... - дайте лучше крынку воды, ироды, в горле страшно как пересохло...
Мне тут же поднесли глиняную крынку, и вода из неё, нестерпимо, адски холодная, только что, что ли, из колодца, стала ломить мне зубы и жечь огнём горло и грудь, но всё ж таки пять или шесть крупных глотков её, которые мне удалось сделать, принесли мне желанное услаждение...
- Ух, холодна, стервоза,- не унимался заворачивать крепкие ругательные словечки я, утирая мокрые губы и с удивлением обнаруживая у себя под носом такие же длиннейшие колючие усы, что и у остальных.- Откуда такова, говорите скорее, черти, и где я нахожусь?
- Та с ледника в том лазне, что за грушами кривой стоит,- отвечали мне, продолжая весело смеяться надо мной.- Самое лучшее средство, если не говорить о горилке, пожалуй, когда трубы нестерпимо горят...
Я уселся на полу, обняв колени руками, удерживая себя, чтобы опять не распластаться навзничь без чувств, раскачиваясь из стороны в сторону. Отчего-то мне захотелось заспивать грустную песню, и я, густо прокашлявшись, что есть силы заголосил:
Ой ты ж маты моя мыла,
Ой ты ж тато мий родный...
- Ну шо, пришёл в себя, дурень?- своим каменным басом прогремел старший.- Память добре тебе отшибло - надо же, так крепко, за двоих, вылакал огненной... Буде тебе песню спивать, иди собирайся, олух царя небесного, скоро выступаем, поплывём наших парубков и дивчат из турецкого полона вызволять, как было договорено... Быстроходные чайки уже готовы, там у берега стоят, и паруса на них сильным ветром колышет... Боевые пищаль и мушкеты снаряжены, порох в мешках надолго запасён... Ну, всё, айда...
Тут я вспомнил, как и почему я вчера так страшно напился, хлопнул себя ладонью по лбу.
- Та с горя ж и напился, так и есть, такую гарную дивчину, ненаглядную мою Роксоланочку бусурманы в полон увели, татарва проклятая... Ай-ай-ай...- горькие слёзы брызнули у меня из глаз.
На трёх челнах пошли в набег на этот злой город Станбул вызволять парней и девчат, товарищей и подруг наших, других людей, старых и молодых, угнанных в полон большебузуками.
Шуршал пробегающий мимо лодки камыш, на небе, чистом и ясном, как раскинутый на плечах девичий шёлковый платок,- ни облачка. Нос лодки тихо резал заросли молодой осоки, скользя по чёрной, сверкающей и густой, точно масло, усталой воде.
Наконец вышли в открытое море. Берега вдруг разбежались по сторонам, жёлтые волны, точно густое масло, облитые лучами солнца, светились, только вода теперь расстилалась до самого горизонта, под самым небом который горел нежно-голубым. Лёгкий ветерок весело и легко касался рук и лица, приподнимал и бросал на бритых до бела головах хлопцев косматые их чубы. Медная и длинная шея пищали грозно выдавалась с носа челна; ядра, набитые порохом, со вставленными в них фитилями, были сложены под ней и туго увязаны сеткой из грубой ворсистой бечевы, чтобы не рассыпались они при качке; тут же в просмоленных бочках уложен под поперечные доски прозапас китайский порох страшной разрушительной силы, купленный за дорого у еврейских заезжих купцов, также упакованная в мешки всякая всячина. Высматривая добычу, над нашими головами широкими кругами вились морские остроносые птицы-чайки, как две капли воды похожие на наши боевые челны, подрагивая широко раскинутыми крыльями, ловя ими ветер, точно парусами.
Я думал только о ней, о родной моей Роксалане, видел перед собой её ясные, синие очи, чёрные нитки над ними бровей, вспоминал её добрую, живую улыбку, мягкую её походку, ласковый голос... Что она? Жива ли или, не дай Боже, мертва? А если жива - вспоминает ли она своего наречёного, ждёт ли его, верит ли в своё скорое спасение?..
И вот, говорю, мы резво выскочили на трёх длинных остроносых лодках-челнах - в каждом по двадцать русских козаков - из рыжего, чуть не до самых облаков высокого камыша, как настоящие дьяволы, все до одного хлопцы, кроме нашего старого атамана, зорко глядящего вокруг, что есть силы налягли на вёсла, подбадривая себя могучей песней. Нестерпимо сверкающий под солнцем батько Дунай, широко разлившийся от одного края неба и до другого, остался за нашими плечами. Над нашими головами пели и горько стонали чайки, дрожали на ветру их острые, как ножи, крылья. Длинные носы наших быстроходных корабликов, увенчанных грозными пищалями, пока поднявшими в небо свои медные указующие персты, повернули в сторону Станбула; сбавив силу, разбивая начавшиеся высокие серые, уже чуть зелёные, бархатные морские волны, мы неспешно теперь двинулись вдоль берега, видневшегося там вдалеке тёмной полоской. Атаман Антон Твердопупенко из своих необъятных шаровар раскурил длинный чубук, разрешил тем хлопцам, которые тоже пристрастились к табаку, закурить. Лодка окуталась синим горько-пряным туманом - это все сразу, как один, повынимали свои чубуки и, точно дьяволы, задымили.
Подняли парус, и над головой затрепетала, забилась и загремела белая тугая струя.
Ветер утих, и море понемногу разгладилось. Мы снова сели на вёсла, ударами их расплёскивая ходившие одна за другой невысокие хвыли. Прекрасный берег, залитый пышной изумрудовой листвой деревьев медленно проплывал по правую руку от нас.
У булгарского берега наша экспедиция о трёх резво идущих один за другим корабликах, до отказу набитых чугунными ядрами, тугими мешками с провиантом и бочонками с порохом, первый раз подверглась обстрелу от турецких сторожевых катеров. Засвистели над головой пули, несколько их с глухим стуком ударились в борт нашей лодки, обёрнутый камышовой вязанкой. Сашко Рыбаченко, здоровенный малый лет двадцати пяти, ойкнул и схватился за бок, брызнула на белой его рубахе кровь, поплыло под прижатой его ладонью алое пятно, к нему на помощь кинулись другие козаки с разных сторон. Рана оказалась не велика - пуля чиркнула по касательной и упала далеко в море. С треском порвали длинные тряпки, призванные на случая ранений служить бинтами, и натуго закрутили ими мускулистое его тело; Сашко, сам белый, как та несчастная тряпка, шутил злыми словами в сторону турок и хихикал от щекотки. Атаман приказал развернуть лодку и ударить по врагу из пищали, что и было немедленно исполнено. Бахнул выстрел, закурился сизым туманом пороховой дым, загудело, улетая, ядро, и перед турецким катерком, видневшимся там у самого берега высоко поднялся белый бурун, ветер принёс второй раскат грома. И, хорошо прицелившись, ещё раз от всей души пальнули. Куда сейчас и подевался их тот захудалый катерок!
Уронив голову на грудь, я ненароком, на секунду всего, придремал. И снова ясно перед глазами предстало страшное, недавно прошедшнее: разгромленное и разграбленное наше село, горящие высоким до неба огнём хаты, всюду дикая каркающая бусурманская речь, гортанные крики насильников, настигающих свои жертвы, плачь и стенания, мольбы о пощаде раненных, полонёных, победные рёв и радостное гиканье проклятых катов... Едва ускользнув от смертельной погони, потеряв неведомо где свой оружие, тяжко дыша, я спрятался в огороде за тыном в разлапистых листьях кавуна... Было это? Неужели было?
- Ану не спи, дуралей,- сейчас же пихнули меня в бок.- Не время ещё спать...
Когда можно было уже не бояться шальной турецкой пули со сторожевых вражьих катеров, кто-то из молодых хлопцев тонким сильным красивым голосом, который переливался, как вода на солнце, затянул заунывную плачевную песню:
Сонце нызенько, вэчир близенько.
Спишу до тэбэ, мое сэрдэнько.
Спишу до тэбэ, та й нэ застану.
Выйду на гору, та й плакать стану.
Его сейчас же недовольно перебил, прикрикнув на него, наш старый атаман:
- Шо ж ты, Павло, дурень, сопли развесил, что аж на душе кошки заскребли... Сейчас нужно весёлое и боевое заспивать, так, чтобы дух высоко и непобедимо взлетел, а ты... Тьфу... А-ну давай справжнее запевай, да по-веселее!- И Павло Горбик, сын покойного сотника Миколы Горбика, убитого в страшном бою со шляхетскими катами-рыцарями, приободрился, улыбка засияла на его юном лице, где под носом только-только начинались настоящие козацкие усы,- приосанился, просветлел, огладил свои рыжие две мягкие полоски под носом, как будто там были два огромных пучка волос, огляделся и тоненьким, но теперь таким твёрдым и ясным тенорком запел:
Налывай, налывай, кума, кума.
Що то за кума, що з кумом не пыла
Що то за кума, що куму не дала
Чарочку горилкы куму не дала...
- Хэй-гэй,- весело все, как один, тотчас подхватили,- Налывый, налыйвай, кума, чарочку горилки!..
- Вот это другое дело!- оживились все его товарищи,- а то вздумал панихиду завести...- и те, которые были свободны от вёсел, немедленно стали чистить и без того сверкающие на солнце свои ружья и острые сабли, готовясь к неминуемому страшному бою.
Целых три дня мы тихо шли вдоль берега, а то часто и поодаль от него, чтобы скрыться от турецких наблюдателей - ночью под парусом, днём большей часью на вёслах, чтобы проклятый бусурман нас по высоким белым треухам не заметил, не выследил. Уже и слова все сказали и песни добрые все пропели, какие знали, угрюмо молчали теперь большей частью, думая о предстоящем сражении,- так двумя или тремя словами перекидывались хлопцы и опять в молчуна играть. Весь табак искурили, а горилку, которой запас тоже был немалый, атаман строго-настрого запретил открывать, не то - нарушителя мигом за борт. "Когда с победой возвращаться будем - а то так и станет, не иначе - вот тогда и пей себе, кокзак на здоровье, только потом сам в море с дуру не упади..."- повелел он.
И вот, наконец, долгожданный Боспор. Засветились по обоим высоким, скалистым берегам огоньки (дело к ночи было). Затрепетали тревожно у всех сердца - вот оно, ах скоро кровь свою молодецкую пролить за веру православную и за правду придётся. Дождались тихо у самого входа в пролив, спустив паруса и погасив вёсла, глухой темноты и, нырнув в воду, толкая челны одними руками, бесшумно всплыли в пролив, мимо турецких крепостей проплывали - ни кашляни, ни чихни - не дай Боже! Шёпотом прошепчешь - за полверсты слыхать, по воде звук хорошо играет,- порубят всех, тотчас нахлынув, проклятые янычары.
Обойдя турецкие сторожевые спящие крепким сном кораблики, качающиеся у берега на волнах, попрыгали бесшумно теперь все, кто мог плавать, в воду и стали руками толкать челны, чтобы веслом ненароком не всплеснуть. Вода глубока, холодна. течение её сильно, так и норовит в сторону унести, но козацкая воля сильнее! Вот стал приближаться вдали город, велик и огромен, дворцы султановы по обоим берегам стоят, высокие окна в них ярко сияют, отражения их на воде так и горят изумрудом...
Пятьдесят удалых лыцарей нас было всего, если считать хлопцев со всех трёх челнов, а врагов вокруг видимо-невидимо. Если бы были мы замечены, легко бы нас перебила подоспевшая стража, все бы, как один, положили бы головы, не дойдя ещё до главного, назначенного нами дела, не начав вызволять християнских невольников, не взяв никакой богатой добычи. Бог миловал, невредимыми мы добрались к самому сердцу великого города, до самых их домиков, горами насыпанных один на другой, в окнах которых мерцали жёлтые огни, высыпая дрожащие отражения на воду. В их свете мы продолжили дальше наш путь, теперь уже и серьёзные лица один другого хорошо мы видели, могли перемигиваться и перемахиваться рукой.
Выбрав удобное место, припрятали лодки в густых прибрежных зарослях и в камнях, наваленных один на другой, за круглыми исполинскими валунами, похожими на дивных морских чудищ, прихватив с собой заряженные ружья и запас пороха и пуль, мы двинулись в опасный, решительный путь. Два или три раза мы чуть было не выдали себя, слишком сильно, неосторожно зашумев, и я уже стал что есть силы, шепча, произносить молитвы, и, слава Спасителю, всё миновало...
Поднялись с берега на кривую тёмную, убегающую вверх мощёную улочку крепко спящего города; ещё выше, высоко на горе дрожали оранжевые пятна солдатских костров, слышались гортанные крики турецких сторожевых вояк, их похабный смех.
Внезапно мы налетели на турецкий караул, искуссно замаскированный громадными пустыми корзинами и телегой с кривыми колёсами под стенами одного дома; и снова Всевышний миловал нас, то был добрый знак: все солдаты спали сладким сном, похрапывая и посапывая, приплямкивая при этом губами, бормоча бессвязные звуки, повалившись один на другого. Атаман наш, глядя на нас сверкающими в синеватой ночной темноте страшными глазами, приложил палец к губам, сверкнул его шляхетский палаш, заранее приготовленный к бою. Неслышно, на носочках босыми ногами в широких, как море, шароварах мы прошелестели мимо и последовали дальше по улице к центру города.
И вот цель нашего похода близка. Перед нами стал высокий сарай, крыша которого закрывала полнеба и ярко сверкающие звёзды на нём. В закрытых ставнями окнах слышалась тихая русская речь, глухие, сдавленные рыдания женщин, плач малых детей...
Как настоящие дьяволы, яростно и безмолвно, мы подскочили к воротам; наконец, заметив нас, навстречу нам устремилась стража, злобно сверкая зубами и выпученными от испуга глазами в отблесках горящего у их ног, брызнувшего искрами костра, прозвенели их выхваченные из ножен кривые острые сабли...
Вдруг передо мной вырос огромный, на две головы выше меня, свирепый янычарин в длинной до колен робе с медными блестящими пуговицами, подпоясанной кушаком, из которого он выхватил пистоль и прицелился им мне в грудь, но было поздно - я взмахнул саблей, которая давно уже ждала своей страшной работы, и голова турка скатилась у него с плеч, глухо простучав по доскам пола, покатилась, махая ушами, в чёрные густые придорожные кусты. Я подхватил с пола пистолет и убил из него ещё одного турка, подбегающего ко мне, пробив ему навылет голову. Отовсюду слышались звон сабель, хриплые и злобные крики турецкой охраны; так лихо завитые, что дальше уже и не завьёшь, проклятья наших хлопцев, схватившихся с ненавистными катами не на жизнь, а на смерть; крики победы и отчаяния, стоны раненных и ужасный последний хрип павших. Красные и синие шаровары башибузуков махали и хлопали, как крылья гигантских бабочек; вот ещё один бородатый бармалей повалился с колен ниц, излив из горла волну алого густого киселя, и ещё один, и ещё... Но и у нас настали горькие потери: Нечипор Зазаборченко, здоровенный малый, у которого его осередец был, наверное, с полметра длинной, геройски пал окружённый, как пчела злыми осами, подостевшим подкреплением в десяток примерно человек, пронзённый в самое сердце острой пикой, но и с собой на тот свет в те роковые секунды забрал он немало врагов... Вот Остап Гвоздь, кузнец, у которого каждая рука была толщиной с бревно, бесстрашно кинулся в гущу врагов, рубя их налево и направо, никто не мог его одалеть, в ужасе янычары разбегались от него, кто куда, роняя в чёрную и мокрую от пролитой крови траву свои пики и сабли, и только пуля, предательски выпущенная из ружья в спину кузнецу, сразила того. Вот Платон Вырва, отпетый пьяница и шалопут, отчаянно бросился на подмогу Остапу, но тут сверкнула над ним кривая янычарская свбля, и красная густая река, заклокотав, потекла у него из горла... Вот Нестор Нетудыхата завертелся громадным волчком, держа в руках тяжёлую булаву со вбитыми в неё гвоздями, и, точно тыквы, с треском стали лопаться бритые черепа янычар, рассыпая вокруг густую кровавую кашу, но и его сразила свинцовая тяжёлая пуля, глубоко пробив ему грудь напротив сердца... Ещё один турок прицелился в меня из ружья, да Хвёдор Бурдыляк спас меня, заслонив собой от удара, и сам сгинул, огонь ударил ему в распахнутую грудь, и глаза его померкли... Вечная память тебе, друг, помолюсь за упокой твоей души в святом храме, свечку пудовую поставлю, коли Бог даст мне спастись и коли вернусь в наше благославенное Вилково живой и невредимый, коли суждено мне будет остаться живым... Поплатился же от моей сабли за содейнное своей головой проклятый янычар!
С боем мы пробились дальше в сарай, который так истово защищали большебузуки. И было им что защищать!Перепрыгнув через груду поверженных тел - убитых и раненных - некоторые из которых ещё двигались и протяжно стонали, умоляя о помощи, мы все, разгорячённые боем, вошли в сбитые с петель нашими силачами тяжёлые ворота. Множество глаз сверкало из темноты, я услышал родную, ласковую для моего слуха русскую речь; вот же они, те, которых мы искали, украденные люди наши, о Исусе великий Христе! Увидав нас, слыша наши приветственные слова, обращённые к ним, все кинулись нам навстречу, сколько слёз радости в этот миг было пролито! Случая в такой страшной суматохе найти мою ненаглядную Роксолану не было; да и тут ли она была, среди этих счастливо спасённых нами людей? Возможно, она уже первая по неземной красоте своей, самая любимая жена в гареме великого султана... Я поник головой. Но о чудо великое! Среди десятков узников оказалась и она!..
- Петруня, родной, спаси скорее,- узнав меня, что есть силы закричала она, в невыразимой тоске протянув ко мне руки...
Увидав её, услыхав её звонкий, несравнимый ни с чем голос, сунув в ножны свой клинок, густо обагрённый бусурманской кровью, я кинулся к ней в объятия...
Начинало светать. Небо, ещё минуту назад совсем чёрное, облилось вдруг синим и голубым огнём, нежный багрянец озарил восток.
Тихо, как крадущиеся кошки, все мы вереницей скорее поспешили вниз, к берегу, откуда слышалось монотонное плескание волн.
Развешенные под рёбра на железных крюках в стенах Башни Плача, пойманные раньше в полон козаки протяжно и страшно стонали, разгоняя над крышами города эхо, предсмертные их стоны разносились над городом в предрассветной тишине, раня самую душу... Несчастные! Никогда не забудет Отчизна-мать ваш великий и самоотверженный подвиг... Услышав пальбу, угадав посему нас, своих по крови братьев, стали те, кто ещё имел силы, громко звать на помощь. Некоторые самые отчаянные наши хлопцы, похватавшись за ручки сабель, стали просить у атамана разрешения ударить, чтобы хоть кого-то из мучеников спасти. Но мы ничем не могли им помочь, не только не спасли б никого, но и сами бы наверняка сложили свои буйные головы. Вынуждены были поскорее убираться восвояси, тем более, что со всех сторон, воинственно улюлюкая, во множестве сбегалась к нам проклятая нечисть, бряцающая железом, вооружённая до зубов...
Крепко обняв за её гибкий стан Роксалану, я устремился вниз по склону к воде, которая начала уже светится зелёным широким платком, последовав за отступающими товарищами; она и многие с ней другие были спасены, это был счастливый итог нашей экспедиции.
Из спасённых нами были многие уроженцы нашего села - молодые и безусые братья Стас и Прокоп Наливайки, подъдьячий, вечно который бывал навеселе, Гаврил Лихобаба, старики Мартемьяненки, их чернобровая дочка Моргуша с длинной густой косой чуть не до самых её пят, которой не было ещё и двадцати годков отроду; затем израненный извечный вояка Славко Чуб, который попал в полон по физической немощи своей, не в силах оказать сопротивление, ни дать ни взять богатырь: косая сажень в плечах, а ручища такая, что ею можно было бы целый воз, гружёный мешками с мукой или с тюками соломы, поднять, и сам рыжий, как солома; да ранен в бою тяжко, и посему легко скрутили его верёвками бусурманы при том прошлом своём набеге - все выходцы от нашего батьки-Дуная; ещё двое - Осташ Юрко, такой огненно рыжий увалень, физиономия вся точками усыпана, точно его солнечными лучами в детстве, что водой из ушата, густо окатило, глядя на него смех так и разбирает; и, наконец, Хома Чепига - невысок и неширок в плечах, но если кулаком своим каменным кого-то а рыло пожалует, тому долго придётся лежать в дорожной пыли, дёргая ногами; остальные спасённые были кто откуда из разных окрестных сёл.
На многие дела, такое горе великое, у нас не хватило сил. И слишком многих - десяток, а то и целую дюжину - мы потеряли в кровавом сражении, и не самых слабых и неказистых хлопцев, но десятеро за полсотни, а то и за больше число бусурман, за спасённых к тому же невольников - неплохой был итог. Многих не досчитались мы, вечная павшим героям память... Тут, среди геройски погибших были и Голушка Иван, и Пшонка Матвей, и Апанасенко Влас, и Козодой Семён, Скорик Прокоп и те, которые уже были названы. Я и сам вполне мог бы остаться бездыханным лежать на чужой земле, пронзённый острой пикой или сражённый свинцовой пулей, если бы не самоотверженная помощь моих товарищей, да Бог миловал...
Скоро мы погрузились в челны и уже при самом рассвете, когда край солнца задрожал над ярко вспыхнувшим горизонтом, пройдя чудом незамеченными вдоль самого берега, выскочили в море. О свежем рассветном ветре поднялась высокая, чуть не до края борта, волна, и кораблики наши едва не были опрокинуты вверх дном, а все мы непременно могли сгинуть глупой смертью в морской пучине. Но и тут небесное воинство было на нашей стороне. Турецкий сторожевой ялик, орудуя длинными вёслами, кинулся было вдогонку за нами, но мы мигом подняли паруса, и куда теперь ему было ровняться с нами! Ещё одна их галера с рабами, спустя минуту, двинулась нам наперерез в начавшемся светлом дне и под голубым платком неба, стала под парусом настигать нас; мы остановились и дали громовой залп из наших трёх волконей - ядра, голубями зычно заворковав, вдребезги разбили мачту их галеры и подожгли вспыхнувший, как спичка, парус, матросы их с криками ужаса полетели за борт - что напрочь отбило у них охоту преследовать нас. Тут уж наш парус опять славно показал себя...
Теперь нам предстоял нелёгкий, полный опасностей, обратный путь через начавшее волноваться, бурное море.
Дружно мы налегли на вёсла под звучные команды нашего старого атамана, раненная в бою рука которого лежала на повязке у груди, стараясь поскорее отгрести от вражеского берега. Когда сине-зелёная полоса берега скрылась из вида, растворившись в зыбком тумане, волнение вдруг утихло, ветер остановился, и лодку перестало бросать из стороны в сторону. Голубые прозрачные гребни волн теперь тихо плескались о борт, о чём-то шепча. Нам всем - и хлопцам, и спасённым счастливцам строго было приказано равномерно разместиться по всей длинне челна, что было немедленно исполнено. Хлопцы сделанными из овчины черпаками живо выбирали налившуюся воду со дна лодки и выплёскивали её за борт. Три наши челна волны далеко разбросали один от другого - не лодки, а едва видимые на голубой линии горизонта белые точки светились едва-едва. Я видел, как страх морской пучины вспыхнул в прекрасных синих очах Роксаланы, она пугливо прижалась ко мне, крепко держала меня за руку. Тревога за неё и за моих товарищей вспыхнула и у меня в груди: бездонная пропасть разверзалась под нами, вдруг громадно чёрно-синяя туча заклубилась там в стороне, и что ждало нас в случае бури - один Бог ведает. Но туча нет-нет да унеслась мимо, и море окончательно успокоилось; над нами во-всю разыгралось голубое ясное небо. Мы все вздохнули свободней.
Впереди нас ждали долгие три дня и три ночи пути, и только один Бог ведал, какие ещё опасности могли поджидать нас на нашей дороге домой.
Спасённые, изголодавшиеся, исхудавшие до крайности за время полона люди с жадностью поглядывали на наши обильные, не израсходованные ещё запасы провизии: из-под слетевшей оборки, умело материнскими руками вышитой красными и синими петушками, выглядывали спелый окорок и круглые ржаные хлеба, запечатанные крынки с кислым молоком и стеклянные бутыли с огненной горилкой. Да и хлопцы после ратных трудов давно ждали команды подкрепиться и глотнуть вдосталь из этих самых искусительных бутылей, основательно опустошить их. Наконец, мы все приступили к еде; скоро вынута и съедена была значительная часть наших запасов, и уж не одна чарка, налитая до краёв, была выпита. Немедленно на борту воцарились бурное веселье и живые разговоры, золотым колокольчиком на радость мне и остальным звенел голосок Роксаланы, с восхищением и умилением я глядел ей в её премиленькое личико, каждая чёрточка его была для меня настоящий праздник.
Днём мы двигались, ориентируясь по солнцу, ночью же рассыпанные над головой звёзды, их знакомые созвездия, зажигались над нашими головами и вели нас вперёд. Свежий ветер, наполненный ароматом моря, нежно лился в лицо, тихо плескались о борт невидимые волны. Хотелось улыбаться, говорить, шептать только о радостном и великом. Роксалана дремала, положив свою лёгкую ангельскую головку мне на плечо. Поглаживая её мягкие волосы, я тихо и восторженно думал, что нет счастливее меня человека из всех смертных в целом свете, что теперь не за горами моё желанное венчание - да с кем же, Господи? Да с ней же, с моей ненаглядной дивчиной, с ней, с раскрасавицей! Теперь она, такая привередливая, мной от верной гибели спасёнеая, не посмеет мне никоим образом отказать. Я поднял локон волос, упавший ей на лицо, которое засияло в свете луны. Разлетелись в стороны лёгкие тучки на небе, и голубой огонь поплыл у неё на плечах, осветил фигуры и лица сидевших в лодке, замерших в разных положениях: кто спал, низко уронив голову, кто перемолвивался вполголоса с соседом, а кто, отломав краюху припасенного хлеба, жевал, стараясь догнать за многие дни недоеденное, жадно пил из фляги раньше недопитое; звёзды танцевали весёлый танец вокруг ночного светила, и было чудно и забавно видеть, как в каждой жёлтой или синей мерцающей звёздочке вырастает смеющееся личико Роксаланы. Я крепче прижал её к своей груди, думал, кричал без слов: никому, ни за что в целом свете не отдам теперь её!
Наконец, все спасённые, за долгие дни намаявшись и настрадавшись в страшном бусурманском плену, затихли, убаюканные мерным качанием волн, попадав на дно челна, примостившись, кто как, один возле другого.
Наш раненный, но не выпустивший ни одного даже самого малого стона боли атаман внимательно, зорко вглядывался в густо фиолетовое, почти чёрное небо, бесконечно наполненное подмигивающими нам глазками, негромким, но твёрдм голосом, отдавая команды дежурным, стоявшим у руля челна и при широко наверху открывшемся, трепещущем на ветру белом парусе. То и дело, когда ветер утихал и парус спадал, тяжко начинали трудиться разбуженные от сна гребцы, поправляя движение лодки. Вот опять поднялся, засвистел ветер, и наша лодка запрыгала на волнах, колючие, холодные брызги воды полетели на нас. Парус тотчас был поднят, взмыл над головой облитый лунным светом белый треугольник, и чёлн полетел так быстро, как стрела. Люди стали подниматься, прижались друг к другу, испуганно заворковали.
- Что страшно, бисовы дети, когда диду Посейдон разбушевался?- не зло засмеялся атаман.- А что, разве не страшней было в бусурманском плену, когда вас ждали дыба или ржавый железный крюк в каменной стене башни?..
Вот, наступило утро, ночь тревог и мачного ожидания позади, мы далеко отступили от турецкого берега. Роксалана по своей девичьей привычке прихорашивалась, и так и этак поглядывая в сокровенный осколок зеркала, вынув тот из обширного подола своего сарафана. Тайком с умилением смотрел на неё; вот какова моя невеста - красавица, хороша!- радовался я. Хлопцы нет-нет да и тоже бросали издали на неё горячие взгляды, полные восхищения, а то и того большего. Заметив это, я грозно показывал им кулак.
Убаюканного зелёными волнами, наплывающими без счёта одна на другую, в которых колыхались чудовища с длинными прозрачными щупальцами, крепкий сон, наконец, объял меня. Мне привиделось, что плывём теперь на громадном белом железном челне, похожем на целый плавучий город, который и обежать не обежишь, и оглядеть вокруг сразу не оглядишь, приплываем в город Станбул, принявший странные, неузнаваемые очертания: высокие стеклянные дома, макушками своими выросшие до самых облаков поднимаются в нём, длинные, тянущиеся в бесконечность улицы наполнены шумом и движением невиданных лобастых жуков, у которых вместо ног колёса журчат. Пронзительная песнь муллы встречает нас, наполнив до краёв тёплый и влажный, чуть тяжеловатый южный воздух. Издав низкий утробный гудок, точно облегчённо после тяжких трудов вздохнув своей гигантской железной грудью, корабль причаливает к берегу, кругом его бортов - и слева и справа - бурлит, пенится и шипит вода. На особой высоко воздетой уключине стоит капитан в золотых погонах и в важной, обвитой лепными украшениями фуражке, рядом с ним толпятся его прислужники, не менее важные, чем сам он, на их плечах горят и сверкают жёлтые молнии. Необъятный синий полог развернулся над городом. Вдалеке, выше красных черепичных крыш стоит серая и угрюмая, в островерхой шапке древняя Башня Плача... Что это? Откуда? Зачем? Я прислушиваюсь: не слыхать ли предсмертных стонов козацких пленников, подвешенных к ней на железных крюках? Нет, ничего не слышно...
Далее волшебной силой вдруг закружило, перенесло меня в разлитую широко ночь, где синий свет луны поджёг небо, и звёздочки, точно рассыпанные драгоценные камни, дрожат и переливаются в нём; я крадусь в чёрных холодных, колючих кустах, в одной руке держа перед собой тяжёлый пистоль, в другой - острую саблю... И вот - настаёт яркий день; при большом стечении народа, в одобрительном гуле многих голосов, меня, злодейски пойманного, со связанными за спиной руками уже поднимают на эшафот, где стоит страшное окровавленное колесо, и горой лежат отрубленные головы моих боевых товарищей, и палач, двухметровый одноглазый великан, замахивается надо мной топором, ослепительно сверкнувшим в лучах солнца, чтобы и мне отсечь голову... Собравшись с силами, каким-то непостижимым, волшебным образом освободившись от верёвки, опутавшей мне руки, я взмываю вверх в высоком прыжке и со странным вскриком "банзай" (что это за слово, Боже, такое?) вонзаю пятку гиганту в поросшую густой шерстью грудь, подхватываю выпавший у того из ослабевших лап тяжёлый топор, один взмах и - вот уже его ушастая голова с грохотом катится по деревянному настилу, падает к ногам потрясённой публики... Хорош же и точен был мой удар!..
Вздрогнув, я пробудился. Над головой во-всю сияло полуденное солнце, голубые прозрачные волны бились, шелестели о борт, клёкот чаек-птиц носился над головой...
Роксалана, прихмурив свои чудные чёрные брови, с тревогой всматривалась мне в лицо.
- Тебе, Петрусь, что-то дурное приснилось?- пропела она своим чарующим голоском.
- Странный сон видел я,- потирая зетёкшие шею и плечо, отвечал.- Будто снова туда, в этот город, откуда только вчера мы с таким превеликим трудом бежали, сила меня какая-то волшебная принесла, но то был не такой город, каким знаю его, а совсем другой, будто из сказки: до самого неба высокие дома там все из стекла, железные жуки на колёсах бегают по ровным, как скатерть, дорогам, а у причалов стоят корабли-не-корабли, а существа-великаны, такие огромные, что слов не подберёшь, чтобы рассказать о них, и таким оглушительным рёвом ревут, что кажется это трубный глас о конце света с небес обрушился...
- Мало ли что присниться может,- стала успокаивать меня Роксалана, погладив ручкой своей нежно меня по щеке.- И не такое людям во сне покажется... А то один человек рассказывал, что, уснув, видел, как мельница по небу летала и облака вместо муки молола, и было этого её небесного помола тыща тысяч мешков, а потом ему - вот чудо какое - мельница каким-то образом в наследство пришла, все села округ к нему урожай свой на помол везли, и он страшно разбогател на том...
- Нет,- сказал я,- точно то нечистая сила явилась и знак мне подала, над которым ещё сильно подумать надо... А потом я оказался как-будто уже опять в сегодняшнем дне прямо на страшном эшафоте, где все товарищи мои лютой смертью полегли, а я один чудом каким-то спасся... И, помню, слово какое-то странное, волшебное произнёс: "бан-зай", оно меня и выручило из беды...
- Не бесы то были, Петрусь, а ангелы небесные, они и надоумили тебя, как поступить, вот какой мой ответ тебе будет, и заклинание тебе то волшебное дали, которое помогло тебе.
Так мне тепло на душе от её слов стало, что обнял я её крепко за плечи и расцеловал хорошую, ласковую мою в обе щёки.
Взмыл над головой облитый голубым молоком треугольник-парус, загремела под ударами ветра тугая материя. Лодка наша так и полетела, стрелой понеслась вперёд. Вдалеке, справа от нас мерцал огонёк; но где же ещё один, где ещё одна лодка? Возможно, погибла, несчастных людей разметало волной,- сделали горький вывод мы, горький комок поднялся у меня в горле, в глазах заклубилась слеза. Что ж, море есть море, и война есть война, суровую жатву собирают они... Долго ещё нам, русским разудалым козакам, православному честному люду, ждать избавления от лютых завоевателей, которые по свирепости и дремучести своим не щадят ни стариков, ни женщин, ни детей малых... Но нет! Скоро и второй огонёк вдруг замерцал вдали, и я снова прослезился, теперь счастливою слезой...
Ещё один день минул, и ещё одна ночь пролетела, как чёрная птица, всё милостью Божьей было спокойно...
И вот - слава Создателю всего сущего! - и наш дом: завиднелись густые заросли камышей и осоки, которым конца и края не было, макушки высоких дерев, виднеющихся за ними, ивы, склонившие свои длинные ветви до самой струящейся тихо воды - всё знакомое, благословенное, родное, и показалось сверкающее на солнце рыжим огнём широкое гирло батьки Дуная, замелькали напуганные нашими радостными криками стаи речных птиц, сорвались они, хлопая крыльями, в небо, такое чистое и такое величественное, что подумалось, что встречает оно нас, детей своих, ждало оно нас никак не могло дождаться. Во славу Всевышнему!- мы были спасены!.. Скорее же в уютное наше село, в благословенное Вилково, к родным очагам, к матерям и отцам нашим, с нетерпением ждущих нас победителями!
+ + +
... Тут - словно меня кто со стороны в плечо толкнул - я очнулся от накрывшего меня тяжкого морока. Будто кто-то в ладоши у меня над головой звонко хлопнул. Куда подевались вдруг и синий бархат неба и звенящие наперебой птицы, и сверкающие под солнцем жёлтые воды могучей реки, и мягкое, ласковое плескание волн их, наполнивший слух, шелест ветра и трав?
Минуту я приходил в себя, тёр кулаками глаза и дёргал себя за уши.
Кругом - и справа, и слева, и наверху надо мной - лился густой ядовито-жёлтый зернистый туман, сквозь который поначалу я ничего толком не мог разглядеть, только поднимались и косо падали зыбкие тени, похожие то на узкогрудых бескрылых птиц с торчащими из щёк клювами, то на гигантских тараканов с шевелящимися усами. Где они, куда же подевались вдруг мои удалые боевые товарищи, широкоплечие и высокогрудые гордые хлопцы, которые так весело смеялись и подтрунивали надо мной; где он, суровый, седовласый атаман Твердопупенко, где она дивчина моя ясноокая, преданная мне всей душой своей - не было их, ни тех и ни этих, будто бы унесла их куда-то за моря и горы, за дремучие леса неведомая сила, которая может всё на этом и на том свете - и дать и отобрать, и без жалости уничтожить; только слабый аромат ТОЙ ЖИЗНИ - запахи реки и прибрежных зарослей, брызнувшей солёной волны в лицо, жарко натопленной печи в курене, в которой поднялся пирог с картофелем, жареным луком и шкварками, отблески улыбок и добрых насмешек друзей и приятелей - мог уловить я, которые ещё витали рядом со мной в воздухе, да скоро, через мгновение и они сгинули... В горле поднялся горький ком от немыслимой потери такой, и, наконец, в ноздри ударил один только приторный кальянный дымок... Вскоре глаза мои стали различать силуэты людей, скорчившихся у стен в различных, словно истязающих их тела, позах: их вздетые вверх руки с крючковатыми пальцами, их головы с длинными кривыми носами и всклокоченными, огромными усами, все они, курильщики сладкого дурманящего ум дыма, сидели и лежали там и здесь под влажными, кирпичными стенами, мутно поблёскивающими в негромком дрожащем свете лампады.
С трудом поднявшись со своего измятого, густо заплёванного коврика, качаясь, точно под ударами ураганного ветра, вознамерившегося сбить меня с ног, хватаясь за плывущие мимо меня стены, я попытался сделать первый шаг - ноги мои подкосились, и я шлёпнулся обратно на пол, пребольно ушибив колено, тёмная комната ещё быстрее завертелась вокруг меня; я схватился руками за голову, чтобы она не отвинтилась у меня с плеч. Моего ви-за-ви, зловещего горбуна нигде не было видно, впрочем, как и всех моих пакетов с покупками; я схватился за карман куртки: кошелёк мой, ещё достаточно полный зелёных купюр, исчез!
Ещё и ешё раз, весь холодея, я судорожно ощупал карманы - они оказались пусты, все деньги, какие оставались у меня на обратную дорогу домой (+ разумеется, вечерние посиделки в баре с красивыми девчонками из соседних кают) - исчезли, точно их корова языком слизала, даже сигареты и зажигалку, упёрли, сволочи. Не сдержавшись, я злобно выругался. Пенять было не на кого, кроме как на самого себя; наверное, сам лукавый, его нижайшество сатана дёрнул меня отправиться вслед за этим горбатым прохвостом, каким-то решительно именно дьявольским способом который завладел моей волей; облапошить, обобрать до нитки меня, наивного человека, глупца, ошалевшего от многообразия ярких значков и этикеток - вот была его и его подельников основная задача. И поделом мне! Растяпа, дебил, олух царя небесного!- ругал себя я, пытаясь выбраться из проклятой комнаты.
И тут перед моим мысленным взором всплыл прекрасный лик Роксоланы, не той - из моих минувших воспалённых грёз, когда я, витая мыслями неведомо где, едва ли не бездыханный возлежал на грязном, исхарканном коврике, а - этой, взаправдашней, ИЗ ЭТОГО МИРА, с которой я тет-а-тет разговаривал каких-то пару часов назад. И как звали ту красотку из крошечного магазинчика в тупике мрачноватой узкой улочки? Неужели... да! Странное дело - вдруг понял - но и та девушка, явившаяся мне во сне, и эта были одним и тем же человеком, с той лишь разницей, что одеты обе они были по-разному... Дела...
Шатаясь, то и дело хватаясь за стены, я взобрался вверх по лестнице. Меня встретил свежий ветерок, который показался мне сладким, как патока, порывы которого пропитаны были чарующим запахом моря и благоуханиями свежеприготовленной на огне рыбы. Вечерело. Небо, точно парчовое, покрылось золотыми и серебряными блёстками. Вдалеке отрывисто гудели теплоходы. Мне захотелось есть; разумеется, обед на судне я пропустил; чтобы успеть к ужину, нужно было поторопиться. Подняв воротник куртки, всадив руки в карманы, я заторопился, И о счастье, в прохудившейся подкладке, в безразмерной дыре, которую я так и не удосужился заштопать, хотя и собирался много раз это сделать, я обнаружил несколько завалившихся монет довольно крупного номинала - этого вполне хватило, чтобы взять такси и помчаться на пристань сквозь шумные, наполненные движением и начавшимися огнями улицы громадного, такого прекрасного и такого ужасного города.
Голова моя от всего свалившегося на меня за последние несколько часов шла кругом: несчастная узница хитрого дельца Мустафы, умоляющая меня о помощи; проклятая кальянная, куда заманил меня горбатый колдун, где я не один час провалялся совершенно беспомощный на истёртом ковре, странные грёзы о давно минувших временах - всё смешалось в один бешеный, тошнотворный круговорот, не поддающийся никакому логическому объяснению, и тут ещё пропажа моих вещей и - главное - моего кошелька, что неизбежно превращало теперь меня в нищего попрошайку...
И тут я вспомнил всё, точно с моих глаз упали шоры... Передо мной как-будто вдруг с грохотом раздёрнули тяжёлые портьеры, ударил, ослепляя свет, и - там, там - раскрылись бескрайние, удивительные дали: сверкающую в лучах солнца реку увидел я, широкоплечих хлопцев, друзей верных моих, несущиеся по морским волнам быстроходные чайки, седовласого атамана с медной в ухе серьгой и... прелестный чистый лик пленницы - кто бы она не была, ТА или ЭТА - какие-то подкупающие чистота и непорочность её души, и её восхитительную, точно точёную, фигурку, томный, полный грусти взгляд её прекрасных синих глаз, и - странный, пугающий своей прямотой рассказ... Теперь, когда прошли минуты и часы туманных грёз и невесёлых раздумий, моей былой уверенности в себе, уверенности в том, что я самим небом назначен быть спасителем всех на земле страждущих и униженных, заметно поубавилось. Моя затея во что бы то не стало выручить несчастное создание из плена показалась мне, не больше, не меньше, вычурной детской забавой, несбыточным, пустым порывом; как, с чем, с какими словами, мне следует подойти к дирекции круиза,- у них, у этих бессердечных людей, кроме беспробудных пьянок-гулянок и бросания денег на ветер по бутикам и забегаловкам, и дела другого нет. Какие, главное, аргументы я выложу капитану в оправдание моих просьб, этому солнцеподобному божеству с пышной физиономией и замашками фараона,- что какая-то, девица, неизвестно кто она и откуда, возможно - шарлатанка или хуже того - отпетая куртизанка желает пробраться к нему на судно без документов, без денег, без Бог знает ещё чего необходимого для честного человека, в конце концов, не шпионка ли она, не тайный агент ли иностранных спецслужб? Быть может, у неё особое задание кураторов из-за океана пустить наше судно на дно, чтобы уничтожить некое важное лицо, находящееся на борту?.. Сейчас, в эти безумные, наполненные сумбуром, духовными и физическими метаниями времена всё, что только возможно, может случиться. Подойти к этому привыкшему повелевать людьми и машинами, переполненному павлиньим достоинством и чувством собственной важности, неприступному посему в своих высокомерности и надменности человеку? Да он попросту ссадит меня с борта судна за такую с моей стороны дерзость, вышвырнет, как нашкодившую собачонку, прочь на берег и будет прав на все двести процентов! Нет, теперь я отчётливо видел: заступиться за незнакомку - это было бы решительно невозможно, это был бы весьма глупый, опрометчивый шаг с моей стороны... А ну как вообще арестуют, посадят под ключ в чулан к злым корабельным крысам, предварительно каменными кулаками услужливой, пьяной матросни основательно начистив мне физиономию; или и того хуже - отдадут в лапы местной полиции, и в тёмной, сырой камере заключения меня местные уголовники, поставив в известную неприятную позу... страшно было даже подумать об этом,- о, я, разумеется, был наслышан о жестокостях и даже зверствах восточных деспотов разного масштаба... Чего только стоит один - если всё это, история с похищением, конечно, правда - коварный и злобный мучитель девиц, продавец неисполнимых желаний эфенди Мустафа?
+ + +
С другой стороны,- судорожно соображал я,- я дал честное слово, что помогу несчастной, этому почти ещё ребёнку, и это обстоятельство страшно угнетало меня. Я оказался словно меж двух огней - ввязываться в загодя провальное, дурно пахнущее дело никак не хотелось, а не предприймешь попытку оказать помощь - ты предатель - в груди у меня зияла настоящая чёрная ледяная дыра отчаяния. Я впал в состояние ступора, мои приятели с удивлением смотрели на меня, недоумевая, что такого особенного могло произойти со мной за те несколько часов, как мы потеряли друг друга из виду. Я оставлял их колючие, язвительные и даже пошловатые вопросы и замечания без ответа. Ни симпатичные длинноногие девчонки, которые так и вертелись вокруг меня, ни рюмка в баре меня больше не привлекали, все мысли мои теперь были только о Роксалане: как там она сейчас, что с ней дальше будет? Что будет со мной? В итоге я оказался совершенно один, дружки мои, видя, что от меня нет совершенно никакого толку, бросили меня сидеть одного в каюте, удалившись в неизвестном направлении; кажется - спустя какое-то время увидел я, выйдя размять ноги, - они сидели за столиком в полутёмном углу музыкального салона в компании каких-то расфуфыренных девиц и интенсивно, позванивая фужерами, поглощали шампанское и коньяк.
Я думал теперь только о ней - о Роксалане, живо представлял её светлую и часто такую грустную улыбку, её голубые синие бездонные глаза в обрамлении длинных мягких ресниц, плавные, такие уже по-женски привлекательные движения кистей рук её и плеч; думал о том, что прямо сейчас, возможно, она сидит одна-одинёшенька в крохотной своей спаленке где-то под самой крышей того дома в глухом тёмном переулке, в глазах её дрожат слёзы, спешно она, готовясь к завтрашнему побегу собирает в сумку нехитрый свой скарб, самое ценное, что у неё есть - крошечный портретик своей мамы (наверняка которая строго предупреждала о возможных угрозах и опасностях, подстерегающих её дочь в предстоящей поездке, и которые та так беспечно пропустила мимо своих прелестных, весёлой загогуленкой завитых ушек), расчёску-ёжик, помаду, крохотное зеркальце с изображением крылатого херувима на обратной его стороне; думает обо мне, как о своём благодетеле и спасителе, как о последней соломинке, которая удержит её на плаву, о так нелепо по собственной неосторожности, по наивности потерянном отчем доме и уповает на то, что завтрашний день непременно принесёт ей свободу, отдохновение и... любовь... Я почувствовал вдруг, что влюблён в неё, что ни за что на свете её не предам, горячая, сладкая волна хлынула мне в сердце, такая необъятная, что я едва не задохнулся...
Но вот наступило роковое утро, и куда только подевались мои вчерашние восторженные, возвышенные чувства!
В утренних, таких светлых и радостных сполохах солнца я проснулся, умылся, оделся, причесался возле зеркала, был улыбчив и приветлив со своими друзьями, которые были немало удивлены переменой, произошедшей со мной; вместе мы отправились в ресторан на завтрак. В зал стекались пассажиры, рассаживались за столики в мягкие кресла, обитые красным бархатом. Подали сырники со сметаной, отварное яйцо всмятку в подставке, овощной салат, кофе и поджаренные на сливочном масле хлебцы,- всё было съедено мной с аппетитом до последней крошки; я потребовал у официанта дополнительную чашку кофе и не спеша выпил её за сигаретой, выйдя из зала и устроившись на диване возле курительной пепельницы на длинной алюминиевой ноге. О Роксалане я старался не думать, болтал без умолку, чтобы не дать мыслям о ней всплыть в моей голове. Вдруг страшная мысль поразила меня, точно молния, что - я предатель, отступник, конченый, последний подонок. Образ девушки во всей своей полноте предстал передо мной. Я не слышал теперь ни одного слова из тех, что весело струили в мой адрес мои дружки, дымящие подле меня.
Вот она стоит, виделось мне, у причала у самой полоски воды, осыпанной бирюзовым огнём, и с мольбой протягивает ко мне руки, в глазах её - отчаяние и тоска. А я, а я... Мерзавец и трус... А там далеко, за морем, за долом, ждёт не дождётся её её старенькая мать, ссутулившаяся под тяжестью обрушившегося на неё горя, уже выплакавшая по неразумной дочери своей все свои слёзы.
Все эти грустные, до крайности мрачные картины завертелись в моём воспалённом воображении, заставляя меня погрузиться в состояние полного, беспросветного уныния. К тому же, совсем не позабыл я - о нет! - это создание было настоящей красавицей, и природная, неподдельная красота её делала её настоящим бриллиантом, ослепительно сверкающим... Ненароком я представлял, как мы с ней, оба торжественно по случаю одетые - я в строгое чёрное, с чёрной же бабочкой, залетевшей мне на воротник рубахи; она же в ослепительно белое, пышное, невесомое - шествуем по мраморным полам областного загса, крепко обнявшись руками, точно влюблённые голуби крыльями...
Вот так - до боли сцепив зубы, решительно поднимаясь с дивана и зашвыривая недокуренную сигарету, думал я - возьму и спасу её, выхвачу из скользких щупалец бесстыдного насильника, и она в знак глубокой признательности ко мне непременно полюбит меня, выйдет за меня замуж, родит мне детей - да-да! К тому же я, по моему личному убеждению, был весьма недурён собой; пожалуй только, обязательно надо будет, тут же твёрдо решил я, отрастить усы, как у дамского угодника и сердцееда Никиты Михалкова, женщины усы смерть как обожают... Когда-то, взрослея, бреясь уже, я начал отращивать, настоящие взрослые, широчайшие усы, решив таким образом одним махом окончательно стать мужчиной, решил - и немедленно стал это делать; вскоре у меня под носом образовались две густые рыжие полосы, которые, надо заметить, причиняли мне немало неудобств - кололись, мешали; отец с мамой, старший брат Сергей подтрунивали надо мной, считая, что я в кого-то влюбился, что было совсем недалеко от истины. Я давно уже заглядывался на девчонок с напудренными щёчками и накрашенными глазками, тут и там мелькающих голыми коленками под коротенькими юбочками, мечтая о самых красивых из них. Мне всё казалось, стоило взглянуть мне на себя в зеркало, что под нос ко мне заползла мохнатая гусеница-шелковица, и, пугаясь, мне хотелось поскорее смахнуть её прочь рукой...
Наконец, решившись, я несколько раз предпринял попытки приблизиться к капитану, но тщетно; всякий раз что-то мешало мне осуществить задуманное - то его окружали важно выхаживающие на негнущихся страусиновых ногах чопорные, напыщенные гости, которые вели с ним важные переговоры; то внезапно, вскочив со стула, убегая в угол, он начинал что-то личное нежно вполголоса струить в крошечный новомодный сотовый телефон, вытянув из нутра того тоненькую дрожащую антенну; то ещё непременно случалось что-то другое. Один раз, спотыкаясь о коврилан, я совсем уже было очутился возле него, открыл рот, чтобы высказать ему свою необычную просьбу, чувствуя, как горячая волна нерешительности и страха заливает мне щёки и лоб, а ладони холодеют, как ледышки, но он, странно поглядев сквозь меня, как будто меня и не существует вовсе или я был пустое место, бестелесным, прозрачным существом, повернулся на носочках кругом и быстрым шагом отправился прочь, взбежал, дёргая локтями, вверх по трапу по направлению к мостику, а я так и остался стоять посреди актового зала с развёрстым немым ртом и воздетыми в мольбе вверх руками со скрюченными пальцами. Я проклинал в тот миг себя за малодушие.
Тогда я со всех ног рванул к каюте дирекции, пусть они,-вспыхнула у меня спасительная мысль,- заступятся за меня! Они должны, они просто обязаны это сделать, платил же я им, в конце концов, деньги за круиз! Отдал им мои кровные денежки! Пусть теперь отработают выданный им аванс.
Но дирекция, все до одного человека, точно сквозь землю провалилась - каюта наглухо закрыта, а в рецепции на главной палубе, куда я затем стремглав устремился в надежде хотя бы там кого-нибудь из важных персон застать, в нетрезвом виде восседал в мятой рубашечке какой-то ничего не значащий лысый старичок, и чистил крючковатыми пальцами оранжевый апельсин, отделял затем дольку за долькой и отправляя их себе в чёрную яму беззубого рта, аппетитно причмокивая. Когда я, сбежав с лестницы и перегнувшись через прилавок, задыхаясь, едва не криком выдал ему тираду, полную отчаяния и угроз, он, испустив утробное урчание, выдал нечто чудовищно неудобоваримое: "Агхмтрбсс...", что означать было должно (тут же нашлись и переводчики): "не велено говорить, скоро будуть..." Заговорщицки подмигнув, мне тут же намекнули, что дельцы от турбизнеса в данную минуту находятся в городе на финальном шопинге-отоварке... О, я чуть не взвыл от отчаяния!
Прискакав обратно в каюту, чуть не рыдая, я повалился на кровать. Скоро тревожный сон смотрел меня. Мелькая с каледоскопической быстротой, мне мерещились дунайские плавни, козацкие остроносые челны, оборванные, испуганные до смерти узники кровожадных турецкий большибузуков, в широких красных и синих штанах янычары с ощеренными в зверском оскале зубами; я видел перед собой прекрасный лик Роксаланы с голубыми и чистыми, как китайский шёлковый платок, глазами, с мольбой изломанные её чёрные нитки бровей, тянула она ко мне тонкие свои мягкие белые руки,- та, "оттуда" или - эта, я никак не мог понять...
Я проснулся от того, что гигантская стальная утроба судна дрожала...
Вскочив с кровати, спотыкаясь о сумки и разбросанные башмаки, я бросился к иллюминатору. Бетонный пирс, обёрнутый резиновыми шинами на железных ржавых цепях стремительно удалялся, бурлила вода, судно разворачивалось; двигалось всё вокруг - дома, фонарные столбы, складские длинные обшарпанные корпуса, колченогие подъёмные краны; в стёклах поднимающихся горой вверх домов сверкало жёлтое утреннее солнце, мы отчаливали восвояси. Запрыгнув в брюки, сунув в туфли ноги без носок, я мигом взлетел на верхнюю палубу. Свежий ветерок обнял меня, ласково поцеловал в шёки и в лоб; ещё не слишком громко лился розовый и лимонный утренний свет; тёмно-синее, почти фиолетовое у горизонта, не проснувшееся ещё небо наполнено было той негой, которая так вдохновляет влюблённых и поэтов. Причал, город всё быстрее убегали от нас, вокруг бурлила вода, шипела белая пена, над головой неутомимо кружились, кричали чайки, которые, казалось, никогда не спят. И вдруг там, вдалеке, я увидел тоненькую фигурку девушки, за чугунной витой оградой таможни; крепко обхватив ладонями прутья, она во все глаза, полные отчаяния, глядела во след нашему уходящему теплоходу, у ног её стоял крошечный чемоданчик, повязанный голубым платком. Мне показалось, что наши взгляды на мгновение встретились... я быстро приклонился, спрятался за какую-то железную уключину... О Роксалана, невинное дитя, прости меня!..
Всю обратную дорогу до О. нас безжалостно штормило, трещали переборки, судно проваливалось, скользило - казалось, бесповоротно - куда-то в пропасть, но всё-таки медленно поднималось, пассажиры бродили по коридорам с бледными, испуганными лицами, и я подумал, что это буйство стихии - в отместку за мой бесстыдный поступок, за моё позорное бегство... Заняв у приятелей денег, я беспробудно пил, не обращая никакого внимания на их лукавые насмешки и сочувствующие похлопывания по моим плечам... Заявившись под утро в каюту, качаясь словно под могучими ударами ветра, я повалился на кровать и горько заплакал...
Приехав домой, я сразу сел за стол, мысли хлынули потоком, я только и успевал запечатлевать их хвосты:
"... - Слушай, мэр города Красный Алапаевск, мою правдивую историю... Это был враг расчётливый, жестокий, умный... пили вместе... а потом я очутился сам не знаю, где... - Я полюбил девушку на берегу затоки под голубой громадной луной, у нас всё складывалось хорошо, но этот... имел над ней власть... и я уступил, понимаешь?.. Я её видел сегодня... - Где же?- спросил он... - В турецком магазине. Она рассказала мне, что он "сдаёт её внаём", и получает за это доход, деньги... Весь вечер и всю ночь я собирался с собой... а потом струсил... она стояла... И вот за окном море - синее, белое, чёрное... я... оно было так черно, что края не было видно... Вышел, крепко глотнув вина, с сигаретой на палубу - луна, звёзды... Вот за это счастье - жить, смотреть, созерцать, чувствовать - спасибо, Господи..."
Так начал я свою повесть, которую назвал "Роксалана, инкорпорейтед."
Через три месяца, поднакопив денег, я снова купил тур в Стамбул, ни чемоданов, ни баулов, набитых разным дешёвым барахлом на продажу, на этот раз у меня не было.
1992
Роксалана, inc
© Copyright: Павел Облаков Григоренко, 2026
Свидетельство о публикации №226012800224
Свидетельство о публикации №226012800224
Рецензии
Следующий шаг, Бог даст, - повесть "Зона отсутствия любви", 1996-й год
Павел Облаков Григоренко 28.01.2026 05:19 • Заявить о нарушении
Павел Облаков Григоренко 28.01.2026 05:19 • Заявить о нарушении