Павел I

   

    ПАВЕЛ I (Роман о безумном порядке)

                «Он хотел порядка, но породил хаос.
                Он построил крепость,               
                но забыл запереть дверь».

---

ЧАСТЬ I. РЫЦАРЬ И ТЕНИ

Пролог. Бумага в огне.

Глава 1. Коронация мертвеца.

Глава 2. Полосатый рай.

Глава 3. Желтый ящик.

Глава 4. Цвет перчаток.

ЧАСТЬ II. ЗАГОВОР И КРОВЬ

Глава 5. Иуда в генеральском мундире.

Глава 6. Грех Ангела.

Глава 7. Ночь апоплексии.

---

ЧАСТЬ I. РЫЦАРЬ И ТЕНИ

ПРОЛОГ. БУМАГА В ОГНЕ

**6 ноября 1796 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец. 21:45.**

В кабинете Императрицы пахло камфорой, уксусом и тем сладковатым, тошнотворным духом, который появляется, когда великое тело превращается просто в тело.
Огромная, грузная женщина лежала на полу. Вернее, на сафьяновом матрасе, брошенном прямо на паркет, потому что у слуг не хватило сил поднять её на ложе.
Екатерина Великая. Северная Семирамида. Матушка.
Мертвая.

В углу, у камина, стоял человек.
Он был маленького роста, с курносым носом и большими, светлыми, навыкате глазами, в которых сейчас плескалась смесь ужаса и торжества. На нем был мундир гатчинских войск — темно-зеленый, узкий, застегнутый на все пуговицы, так непохожий на пышные кафтаны екатерининских вельмож.
Павел Петрович. Наследник. Сорок два года ожидания.

Он не смотрел на мать. Она больше не имела над ним власти. Его взгляд был прикован к черной лаковой шкатулке, стоявшей на бюро.
В комнате было тихо. Только трещали поленья в камине да где-то в углу, как мышь, шуршал платьем Александр, его старший сын. Любимый внук покойной. Ангел с лживыми глазами.

Павел сделал шаг к столу. Его сапоги — грубые, солдатские ботфорты — гулко стукнули по паркету.
Он протянул руку к шкатулке. Пальцы в тугой перчатке дрожали.
— Заперто... — прошипел он, дернув крышку. — Заперто!
Он обернулся. В тени портьеры стоял граф Безбородко. Старый лис, секретарь Екатерины, который знал все тайны Империи.
— Ключ! — хрипнул Павел. — Где ключ, граф?
Безбородко поклонился. Низко, подобострастно, ломая спину, которая еще час назад была прямой. Он понимал: эпоха сменилась за секунду.
— Ваше Императорское Величество... — произнес он, делая ударение на новом титуле. — Я всегда служил России. И тому, кто её олицетворяет.
Он достал из кармана камзола маленький золотой ключик.
Павел выхватил его. Металл царапнул перчатку.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Павел откинул крышку.
Бумаги. Письма. Векселя.
Он рылся в них, как голодный зверь, разбрасывая листы по столу. Где оно? Где то, о чем шептались в кулуарах? Где приговор его жизни?
Вот.
Плотный конверт с личной печатью Императрицы. На нем рукой Екатерины было выведено: *«Вскрыть в Государственном Совете немедленно после моей кончины»*.
Павел знал, что там.
*«Трон передать внуку моему, Александру Павловичу, минуя сына моего Павла, коего нравом буйным и умом неспособным к правлению полагаю...»*

Павел медленно поднял голову и посмотрел на сына.
Александр стоял у двери, бледный, высокий, красивый. Он всё понимал. Он знал, что лежит в этом конверте. Бабушка обещала ему корону.
— Ты знал? — тихо спросил Павел.
Александр молчал. Он опустил свои голубые глаза в пол.
— Ты хотел украсть у отца?! — голос Павла сорвался на визг.
— Я не хотел, батюшка... — пролепетал Александр. — Я не просил...
— Молчать!

Павел сжал конверт в кулаке. Бумага хрустнула.
В этом конверте была его смерть. Ссылка в крепость. Забвение.
Он подошел к камину.
Жар ударил в лицо. Угли светились багровым светом, как глаза дьявола.
— Я восстанавливаю справедливость, — сказал Павел, глядя на огонь. — Нет закона выше, чем закон крови.
Он бросил конверт в огонь.
Бумага не хотела гореть сразу. Она почернела, свернулась, сургучная печать потекла красной слезой. А потом вспыхнуло пламя.
Яркое, жадное.
Павел смотрел, как исчезают строчки. Как сгорает воля той, которая презирала его всю жизнь. Как сгорает будущее Александра и рождается его, Павла, настоящее.
— Всё, — выдохнул он, когда серый пепел осыпался на угли.
Он повернулся к Безбородко.
— Ты ничего не видел, граф.
— Я слеп, государь, — поклонился Безбородко. — И нем.
— Ты получишь княжеский титул. И тысячи душ.

Павел выпрямился.
Он вдруг почувствовал, как его маленькое тело наливается силой. Он больше не был «бедным Павлом». Он был Императором.
Он подошел к матрасу, на котором лежала мать.
Она казалась теперь меньше. Просто гора остывающей плоти под простыней.
Павел посмотрел на носок своего ботфорта. Потом на тело.
Он не ударил. Он просто коснулся её бока носком сапога. Брезгливо. Как касаются падали, чтобы проверить, мертва ли она.
— Ты проиграла, мадам, — прошептал он по-французски. — Ты думала, что ты вечна. Ты думала, что можешь переписать законы Бога. Но я здесь.
Он поправил перевязь шпаги.
— Я перекрашу твою Россию. Я выбью из неё твой дух, твой разврат, твою пудру. Я сделаю её честной. Я сделаю её железной.

Он резко развернулся на каблуках.
— Александр! За мной!
Сын вздрогнул и пошел за отцом, стараясь не смотреть на камин, где догорал пепел его короны.
Павел распахнул двери кабинета.
В коридоре гудела толпа придворных. Зубовы, Орловы, Нарышкины — они ждали. Они боялись.
Увидев Павла, они затихли.
Он вышел к ним. Маленький, страшный, с горящими глазами.
— Тишина! — рявкнул он. Голос его, привыкший перекрикивать ветер на гатчинском плацу, раскатился под сводами дворца.
Двор рухнул на колени.
— Императрица скончалась, — объявил Павел. — С сегодняшнего дня — новый порядок. Иначе — значит по уставу. Кру-гом! Марш!

Свечи в канделябрах дрогнули от сквозняка.
Начиналась ночь. Начиналось царствование. Начиналась трагедия.

---

  Глава 1. КОРОНАЦИЯ МЕРТВЕЦА

**Декабрь 1796 года. Александро-Невская лавра. Санкт-Петербург.**

Мороз стоял такой, что железо жгло руки, а дыхание мгновенно оседало инеем на воротниках шинелей. Но холод шел не от Невы. Холод исходил из разрытой ямы посреди Благовещенской церкви.

В церкви было темно, если бы не сотни факелов, чадивших черным дымом. Тени плясали на стенах, превращая лики святых в искаженные гримасы.
Павел I стоял у края ямы.
Он был неподвижен. На нем был тяжелый, подбитый мехом плащ, но он, казалось, не чувствовал веса одежды. Его глаза, обычно бегающие и тревожные, сейчас смотрели в одну точку — в черную пустоту земли.

Рядом, стуча зубами то ли от холода, то ли от мистического ужаса, стояли высшие сановники Империи. Куракин, Безбородко, Ростопчин. Они переглядывались, но молчали.
— Поднимайте, — тихо приказал Павел.

Заскрипели веревки. Натужно, с хрипом, солдаты потянули груз.
Из недр земли показался гроб.
Он был старым, потемневшим от сырости. Бархат, когда-то вишневый, превратился в грязные лохмотья. Серебряные галуны почернели.
Тридцать четыре года этот ящик лежал здесь, забытый, заброшенный, спрятанный стыдливой Екатериной подальше от глаз.
Здесь лежал Петр III.
Отец.
Или не отец? Павлу было все равно. Ему нужен был не биологический родитель. Ему нужен был Мученик, чьим именем он мог бы покарать живых.

Гроб поставили на постамент.
— Открывайте, — скомандовал Император.
Офицеры замешкались. Вскрывать могилу помазанника, пусть и бывшего? Это пахло святотатством.
Но Павел шагнул вперед и ударил тростью по крышке.
— Я сказал — открывайте! Я хочу видеть его!

Крышку сбили. По церкви поплыл тяжелый, сладковатый запах тлена, смешанный с запахом сырой земли.
Павел наклонился над гробом.
Там не было человека. Там был прах.
Кости, обтянутые истлевшей формой голштинского драгуна. Череп скалился в вечной, жуткой улыбке. Ботфорты — те самые, в которых он, может быть, пытался бежать от убийц в Ропше, — казались огромными на тонких берцовых костях.
Единственное, что сохранилось, — это перчатки. Кожаные краги.
Павел протянул руку.
Он снял свою перчатку. И своей теплой, живой, пульсирующей рукой коснулся костяной руки мертвеца.
— Здравствуй, государь, — прошептал он. — Я пришел. Я здесь. Твой сын.

Придворные за спиной Императора перестали дышать. Кто-то перекрестился. Это была сцена из дантова Ада. Сын приветствовал скелет отца, как живого полководца.

Павел выпрямился. Его лицо сияло фанатичным восторгом.
— Подайте Корону.
Обер-камергер, дрожа, поднес бархатную подушку. На ней сияла Большая Императорская корона. Та самая, которую Екатерина заказала для себя. Та, в которой она венчалась на царство, перешагнув через труп мужа.
Четыре тысячи бриллиантов вспыхнули в свете факелов, отражаясь в пустых глазницах черепа.
Павел взял корону.
Она была тяжелой. Но он держал её легко, словно пушинку.
— Она украла её у тебя, — сказал он громко, обращаясь к черепу. — Она носила её тридцать четыре года. Она думала, что это её право. Но вор всегда возвращает украденное.
Он осторожно опустил корону на изголовье гроба, прямо над черепом.
Бриллианты коснулись праха.
— Виват Императору Петру Федоровичу! — крикнул Павел.
— Виват... — нестройно, с ужасом прошелестела толпа.

Павел обернулся. Его взгляд шарил по лицам, ища кого-то.
— Где он? — спросил Павел. — Где Граф Чесменский?
Толпа расступилась.
Вперед вышел старик.
Алексей Орлов. Алехан. Герой Чесмы. Любовник Екатерины. Убийца.
Он был огромен, как гора, но старость уже подточила его. Лицо со шрамом через всю щеку было серым, как пепел.
Он знал, зачем его позвали.
Павел подошел к нему вплотную. Маленький Давид перед старым, дряхлым Голиафом.
— Ты узнаешь его, граф? — Павел кивнул на гроб.
Губы Орлова затряслись.
— Ваше Величество... Я служил матушке-государыне...
— Ты служил дьяволу! — рявкнул Павел. — Ты убил его своими руками. Ты и твои братья. Вы думали, что спрятали концы в воду?
Павел схватил старика за лацкан роскошного кафтана.
— Нет, Алексей. Мертвые не молчат. Они ждут. И вот они дождались.
Император отпустил графа и указал пальцем на корону.
— Возьми её.
Орлов посмотрел на корону. Потом на Павла.
— Государь... — прохрипел он. — Помилуйте...
— Возьми! — взвизгнул Павел. — Это твоя епитимья! Ты лишил его короны — ты и вернешь её! Ты понесешь её за его гробом! Через весь город! Чтобы каждый видел!

Орлов пошатнулся.
Это было страшнее плахи. Идти за костями своей жертвы, неся символ её власти. Быть публично униженным, раздавленным, выставленным на позор.
— Неси! — приказал Павел.

**Час спустя. Невский проспект.**

Город превратился в похоронную процессию.
Черные кони в траурных попонах, украшенных гербами, медленно ступали по заснеженной брусчатке. Факельщики шли по бокам, освещая путь багровым огнем.
Грохотали барабаны, обтянутые черным сукном. *Бум. Бум. Бум.*
За гробом Петра III, который везли на золотой колеснице, шел Алексей Орлов.
Он шел без шапки. Мороз жег его лысую голову.
Он нес корону на бархатной подушке.
Руки его, когда-то сгибавшие подковы, теперь тряслись мелкой, старческой дрожью. Корона весила всего несколько фунтов, но ему казалось, что он несет могильную плиту.
Слезы текли по его щекам и замерзали на ветру. Сопли свисали с носа, но он не мог их вытереть — руки были заняты.
Он спотыкался.
Народ стоял вдоль проспекта плотной стеной.
Люди молчали. Слышен был только скрип полозьев катафалка, храп коней и тяжелое, свистящее дыхание Орлова.
Они видели не просто похороны. Они видели Страшный Суд, который свершился на земле.
— Гляди, — шептал мужик в толпе, крестясь. — Орлов-то... Сам себя хоронит.
— Страшно, — отвечала баба. — Живых с мертвыми стравил царь-батюшка. Не к добру это. Мертвых тревожить нельзя.

А Павел ехал верхом чуть поодаль.
Он сидел в седле прямо, как натянутая струна. Золотые латы на его груди сияли в свете факелов.
Он не чувствовал холода. Он чувствовал жар. Жар возмездия.
Он смотрел на согбенную спину Орлова и улыбался.
Он думал, что победил прошлое. Он думал, что переписал историю.
Он не знал, что в этот момент, глядя на унижение старого героя, молодые офицеры в толпе переглядывались. И в их глазах зажигался тот самый злой огонек, который через четыре года приведет их в спальню Михайловского замка.
Павел мстил за одного убитого царя.
Но своей местью он подписывал приговор следующему.
Себе.

---

  Глава 2. ПОЛОСАТЫЙ РАЙ

**Январь 1797 года. Петербург.**

Петербург умирал.
Нет, он не горел, не тонул и не был осажден врагом. Он просто исчезал.
Исчезал тот блистательный, развратный, шумный город Екатерины, в котором ночи напролет гремели балы, а шампанское лилось рекой.
Город немел. Город бледнел. Город переодевался.
Новые указы сыпались из дворца, как осенние листья, и каждый из них был ударом хлыста.
Запрещены круглые шляпы. (Павел видел в них символ французской революции).
Запрещены фраки.
Запрещены бакенбарды.
Запрещено слово «гражданин». Запрещено слово «общество».
На улицах появились парикмахеры с ножницами. Они ловили прохожих и прямо на морозе обрезали им «неуставные» волосы, навязывая пукли и косицы, густо намазанные салом и пудрой.

Но самым страшным было другое.
Будки.
Они выросли за одну ночь на каждом перекрестке, у каждого моста, у каждого шлагбаума.
Полосатые. Черно-белые. Черно-оранжевые.
Геометрически безупречные, выкрашенные свежей краской, они стояли как часовые новой эры.
Это был цвет порядка. Цвет казармы. Цвет, в который Павел мечтал выкрасить всю Россию.

**Зимний дворец. Кабинет Императора.**

Павел стоял у окна.
Он смотрел на Адмиралтейскую площадь.
Там шел вахтпарад. Его любимое детище. Его гатчинские гренадеры учили столичную гвардию ходить.
— Левой! Левой! — доносился хриплый крик унтера сквозь двойные рамы.
Сотни ног поднимались одновременно, как по ниточке. Носки тянулись. Удар о брусчатку.
*Трах! Трах! Трах!*
Для кого-то это был звук сапог. Для Павла это была симфония. Музыка сфер.
В этом ритме не было места хаосу. Не было места взяткам, интригам, фаворитизму. Здесь была только прямая линия.
Если люди могут ходить в ногу, значит, они могут жить по совести.

Дверь отворилась.
Вошел граф Аракчеев. Верный пес. Человек без нервов, без сомнений, состоящий из устава и преданности.
— Ваше Императорское Величество, — он щелкнул каблуками. — Приказ по заставе исполнен. Шлагбаумы опущены ровно в девять. Комендантский час соблюдается. Задержано двенадцать человек в круглых шляпах.
— Хорошо, Алексей, — Павел не обернулся. — А что... что говорят?
— Кто, государь?
— Они. — Павел кивнул подбородком в сторону города, где за темными шторами дворцов прятались перепуганные вельможи. — Крысы.
Аракчеев замялся на секунду.
— Ропщут, государь. Говорят... говорят, мы превращаем столицу в казарму.
Павел резко повернулся. Его лицо, обычно бледное, пошло красными пятнами. Глаза сузились.
— В казарму?! — взвизгнул он. — Дураки! Слепые щенки! Я превращаю её в Храм!

Он подбежал к Аракчееву, схватил его за пуговицу мундира и затряс.
— Они не понимают, Алексей! Они думают, муштра — это чтобы ногу тянуть? Нет! Муштра — это чтобы душу выпрямить!
Павел отпустил графа и начал метаться по кабинету.
— Посмотри на русского человека, Алексей! Он широк. Слишком широк. В нём бездна. В нём и Бог, и Дьявол, и святость, и пьянство — всё перемешано! Это хаос! Жидкая грязь!
Он остановился перед картой Империи.
— А я хочу дать им форму. Я хочу заковать эту растекающуюся душу в корсет Долга. Я хочу, чтобы каждый — от солдата до князя — знал свое место и свой маневр.
Он посмотрел на свои руки, затянутые в тугие перчатки.
— Рыцарство. Вот чего им не хватает. Чести. Служения. Не за награды, не за деревни с душами, а за Идею. Я сделаю из России Орден. Монастырь воинов. И тогда мы будем непобедимы.

В дверь постучали. Тихо, робко.
— Кто там? — рявкнул Павел.
Вошел дежурный флигель-адъютант.
— Ваше Величество... Курьер с Мальты. Рыцари просят аудиенции.
Павел замер.
Мальта. Остров-крепость. Последний оплот настоящего Рыцарства в Европе, который сейчас осаждал Бонапарт.
Вся Европа предала их. Монархи отвернулись.
И они пришли к нему. К «безумному Павлу».
— Просят защиты? — тихо спросил он.
— Так точно, государь. И предлагают титул.
— Какой?
— Великий Магистр Мальтийского ордена.

...Поздно вечером Павел остался один.
Слуги принесли мантию.
Черный бархат. Белый восьмиконечный крест на груди.
Далматик Великого Магистра.
Он надел его. Тяжелая ткань легла на плечи, укрывая его, как броня.
Он подошел к зеркалу.
Свечи дрожали, отражаясь в темном стекле.
Из глубины зеркала на него смотрел не маленький, курносый человек с залысинами, над которым смеялись при дворе матери.
На него смотрел Рыцарь. Защитник Веры. Гроссмейстер.
Он положил руку на эфес шпаги.
— Я спасу этот мир, — прошептал он своему отражению. — Я построю замок. Свой замок. Не Зимний, где в каждом углу тень матери. Новый.
В его воображении уже вставали стены Михайловского замка. Рвы, наполненные водой. Подъемные мосты. Пушки.
— Я окружу себя рвами, — шептал он. — И там, внутри, будет Чистота. Ни лжи, ни измены. Только Служение.
Он верил в это.
Он искренне, до слез верил, что если надеть на русского мужика мальтийский крест и выкрасить будки в черно-белый цвет, то в мире исчезнет зло.
Это была величайшая утопия. И самая трагичная.

Потому что он не знал одного.
Рыцарские замки хороши для защиты от внешнего врага.
Но они бесполезны, когда враг уже внутри.
Когда враг улыбается тебе, подает кофе и называет тебя «государем».

За окном падал снег, засыпая полосатые будки.
Петербург спал тяжелым, тревожным сном, в котором ему снились удавки и табакерки.

---

  Глава 3. ЖЕЛТЫЙ ЯЩИК

**Май 1798 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец.**

Павел придумал, как победить ложь.
Он понял: между Царем и Народом стоит стена. Эта стена сделана из жирного мяса чиновников, из вороватых губернаторов, из ленивых сенаторов. Они крадут правду, прежде чем она дойдет до ушей помазанника.
— Я пробью эту стену, — сказал он Кутайсову, своему брадобрею и доверенному лицу. — Я дам народу голос.

На стене Зимнего дворца, прямо под окнами Императора, повесили Ящик.
Огромный, железный, выкрашенный в ярко-желтый цвет.
Указ гласил: *«Всякий подданный, обиженный несправедливостью, может опустить сюда прошение. Ключ от ящика хранится только у Императора»*.
Это было неслыханно. Это была революция сверху. Павел отменил бюрократию одним ударом молотка.

Первые дни Павел был счастлив.
Каждое утро он лично, в халате, спускался по потайной лестнице, открывал ящик и забирал ворох бумаг.
Он читал их за кофе.
Там были жалобы на судей, просьбы вдов, доносы на казнокрадов.
Павел действовал мгновенно.
— Сенатора N — в отставку! — кричал он, брызгая слюной от восторга. — Вдову купца — наградить! Губернатора — под суд!
Он чувствовал себя Соломоном. Он был Отцом, который наконец-то услышал своих детей.
Он верил, что народ боготворит его за эту прямую линию.

Но потом тон писем изменился.
Ящик Пандоры открылся.
Русский народ, получив право говорить анонимно, показал не только свою боль, но и свою тьму.

**Утро 15 мая.**
Павел открыл ящик. Внутри лежал всего один пакет. Плотный, грязный.
Он поднялся в кабинет. Разорвал печать.
Внутри не было письма.
Там лежал рисунок. Грубый, лубочный рисунок углем.
На нем был изображен он, Павел.
С огромным, уродливым курносым носом. С безумными глазами. В нелепой прусской треуголке. И с ослиными ушами.
А внизу корявым почерком было написано:
*«Курносый дурак. Когда ж ты сдохнешь? Тебя и мать не любила, и мы терпим из последних сил. Удавят тебя, как пса»*.

Павел застыл.
Чашка кофе выпала из его руки и разбилась. Черная жижа растеклась по рисунку, заливая нарисованное лицо.
Он не закричал.
Он просто сел на стул, чувствуя, как внутри, в груди, что-то обрывается.
Струна. Та самая струна веры в «добрый народ», на которой держался его рыцарский идеализм.
Он думал, что они страдают от бояр.
А они ненавидели *Его*.
Они смеялись над ним. Над его лицом. Над его мечтой.
— Почему? — прошептал он в пустоту. — Я же хочу вам добра... Я же наказываю воров ради вас...
Тишина дворца ответила ему равнодушием.

Он подошел к зеркалу.
Посмотрел на свой нос. Курносый. Смешной.
— Урод, — сказал он своему отражению. — Они правы. Я урод.
В этот момент Рыцарь умер. Родился Тиран.
Если они не любят меня — они будут меня бояться.
Если они рисуют пасквили — я запрещу рисовать. Я запрещу бумагу. Я запрещу мысли.

Дверь отворилась. Вошел Кутайсов.
— Ваше Величество, почта...
— Убрать! — взвизгнул Павел. — Убрать этот ящик! Сорвать! Закрасить стену!
Он схватил рисунок и швырнул его в камин.
— Неблагодарные скоты! — он топал ногами, и слезы текли по его щекам. — Я к ним с сердцем, а они... В Сибирь! Всех! Кто проходил мимо дворца — всех в тайную экспедицию! Найти автора! Пытать! Рвать ноздри!

Кутайсов выбежал в ужасе.
Павел остался один.
Он дрожал.
Он понял страшную вещь: он один в этой стране. Дворяне его презирают. Народ его ненавидит.
Никакой любви нет. Есть только страх.
И если страх — единственная монета, которая здесь ходит, он станет самым богатым банкиром.

Вечером того же дня ящик сорвали. Место, где он висел, закрасили краской.
Но Павел знал: стена осталась. И теперь она стала еще толще.
Он заперся в спальне и приказал удвоить караулы.
Именно в эту ночь он впервые подумал о том, чтобы построить замок на воде. Замок, куда не долетит ни письмо, ни камень, ни смех.

---

  Глава 4. ЦВЕТ ПЕРЧАТОК

**1799 год. Санкт-Петербург. Зимний дворец.**

Любовь пришла к Павлу не как весна, а как осенняя лихорадка.
Ему было сорок пять. Он был женат, у него было десять детей. Но его душа, израненная предательствами и страхом, жаждала не семейного уюта. Она жаждала Подвига.
Ему нужна была Прекрасная Дама. Не для постели (Павел был целомудрен в своем безумии), а для поклонения. Живая икона, ради которой он мог бы совершать рыцарские безумства.

Он выбрал Анну Лопухину.
Маленькую, черноволосую, с глубокими темными глазами. Она не была красавицей. Она не была умна. Она просто молчала и смотрела на него с испуганным обожанием.
И Павел решил, что это Любовь.

**Бал в Белом зале.**
Музыка играла тихо. Менуэт.
Придворные двигались как заводные куклы. Улыбки были приклеены к лицам. Все знали: одно неверное движение, один громкий смех — и ты в опале.
Павел сидел в кресле. Он не сводил глаз с Лопухиной.
Она танцевала. На её руках были перчатки.
Странного, кирпично-красного цвета.
Для кого-то это был просто цвет. Для Павла это стало Откровением.
— Кутайсов! — позвал он шепотом.
Брадобрей вырос за спиной.
— Ты видишь этот цвет?
— Вижу, Ваше Величество. Кирпичный.
— Дурак! — Павел мечтательно закатил глаза. — Это цвет страсти, закованной в приличия. Это цвет Марса и Венеры. Это цвет моего сердца.

На следующий день Петербург сошел с ума.
Вышел Указ: *«Всем дворянам носить мундиры и платья цвета перчаток княгини Лопухиной»*.
Красильщики сбились с ног. Ткани не хватало. Генералы, седые ветераны, бравшие Измаил, бегали по лавкам, ища сукно «цвета кирпича», чтобы не разгневать Государя.
Но Павлу этого было мало.
— Я строю замок, — сказал он архитектору Бренне. — Михайловский замок. Какого он должен быть цвета?
Архитектор замялся.
— Желтого, государь? Как принято в классицизме?
— Нет! — Павел бросил на стол перчатку, которую выпросил у Анны. — Вот цвет! Стены должны быть такими! Чтобы даже камни пели о моей любви!

**Неделю спустя. Тот же зал.**
Атмосфера сгустилась до предела. Все были в красно-кирпичном. Зал напоминал мясную лавку или преисподнюю.
Павел ходил между рядами танцующих. Он проверял.
Он искал не измену. Он искал дисгармонию.
Вдруг он остановился.
Молодой поручик, князь Голицын, стоял у колонны. На нем был правильный мундир. Правильная пудра.
Но на его жилете была вышивка.
Маленький, едва заметный французский узор. Лилия.
Павел замер.
Его лицо начало дергаться.
— Что это? — спросил он тихо, указывая тростью на грудь поручика.
Голицын побледнел.
— Жилет, Ваше Величество... Парижская мода...
— Парижская? — Павел задохнулся. — Якобинская?! Ты принес сюда заразу революции?! В мой храм?!
— Государь, это просто узор...
— Это гильотина! — взвизгнул Павел. — Ты носишь на груди символ убийства королей! Вон!
Он ударил поручика тростью по плечу.
— Сорвать! Разжаловать! В солдаты! В Оренбург! Пешком! Сейчас же!

Музыка смолкла.
Зал замер. Сотни людей в кирпичных одеждах стояли, не смея дышать.
Павел стоял посреди зала, тяжело дыша. Трость дрожала в его руке.
Он обвел их взглядом.
Он видел в их глазах не понимание. Не раскаяние.
Он видел усталость.
Смертельную, глухую усталость людей, которых заставляют жить в чужом бреду.
— Почему вы не понимаете? — прошептал он. В его голосе звучали слезы. — Я же хочу красоты... Я хочу, чтобы всё было едино... Один цвет... Одна мысль... Один Бог...
Он повернулся к Лопухиной.
Она плакала. Тихо, закрыв лицо теми самыми перчатками.
Она боялась его. Его Рыцаря. Его любви.

Павел развернулся и быстро, почти бегом, вышел из зала.
Он бежал по коридорам в свои покои.
Там, в темноте, он упал на колени перед распятием.
— Господи! — молился он. — Почему они не видят? Я строю Рай! Я хочу гармонии! А они видят только тюрьму!
Он не понимал главного.
Рай, построенный по приказу, всегда превращается в Ад.
А Любовь, которая требует униформы, — это не любовь. Это насилие.

В эту ночь даже Анна Лопухина, его Прекрасная Дама, написала записку своему настоящему возлюбленному, князю Гагарину:
*«Он страшен. Спаси меня. Я боюсь его любви больше, чем его гнева».*

А Павел приказал ускорить строительство замка.
— Быстрее! — торопил он рабочих. — Стены должны быть выше! Рвы глубже! Только там я буду счастлив!
Кирпично-красный замок рос посреди туманного Петербурга, как кровавый нарыв.
Цвет перчатки стал цветом запекшейся крови.

---


  ПАВЕЛ I

*(ЧАСТЬ II. ЗАГОВОР И КРОВЬ)*

  Глава 5. ИУДА В ГЕНЕРАЛЬСКОМ МУНДИРЕ

**Февраль 1801 года. Санкт-Петербург. Дом генерал-губернатора Палена.**

В Петербурге стояла оттепель — гнилая, туманная, когда снег превращается в черную кашу, а воздух пахнет мокрой шерстью и бедой.
Граф Петр Алексеевич Пален завтракал.
В столовой было тепло. Огонь в камине, звон серебра, запах свежих булок и крепкого кофе. Пален любил комфорт. Он был сибаритом, но сибаритом с железной хваткой.
Он сидел в халате, огромный, рыхлый на вид, но внутри собранный, как пружина.
Рядом с тарелкой лежала стопка бумаг.
Доносы.
Пален читал их, как утренние газеты. Без гнева, с легкой брезгливостью и интересом коллекционера.

— Так... — бормотал он, намазывая масло. — Купец Злобин ругал новые кокарды... Глупо. Штраф. Поручик Нелидов в трактире пил за «кончину Курносого»...
Пален замер с чашкой у рта.
— А вот это полезно, — прошептал он. — Нелидов... Из Преображенского. Горяч. Глуп. Зол. Пригодится.
Он не подписал ордер на арест. Он отложил донос в особую папку.
Пален не истреблял врагов Павла. Он собирал их в стаю.

Дверь отворилась. Адъютант, бледный, с трясущимися губами, застыл на пороге.
— Ваше Сиятельство... Курьер из Михайловского. Государь требует вас. Немедленно.
— Что случилось? — лениво спросил Пален, вытирая губы.
— Гневается. Говорят, разбил зеркало и грозился всех в кандалы.
Пален вздохнул. Он встал, сбрасывая халат.
— Гневается? Это хорошо. Гнев — это искренность. Хуже, когда он молчит и молится. Подай мундир.

---

**Михайловский замок. Кабинет Императора.**

В кабинете царил хаос.
Павел I метался из угла в угол. Его лицо было багровым, жилы на шее вздулись, глаза, полные слез и бешенства, шарили по комнате.
— Предатели! — визжал он, срывая голос на фальцет. — Кругом измена! Я строю для них Рай, а они хотят в Ад! Я запретил вальс! Я сказал: вальс — это разврат, это кружение умов! А они танцуют! У Нарышкиных вчера танцевали!
Он подбежал к столу и ударил по нему кулаком так, что подпрыгнула чернильница.
— Я приказал носить пукли! А они стригутся «под Тита», как якобинцы! Они хотят революции?! Они её получат! Я их всех в Сибирь сошлю! Пешком! По снегу!

Павел увидел Палена. Губернатор стоял у двери — неподвижный, спокойный, огромный, застегнутый на все пуговицы. Скала посреди шторма.
Император бросился к нему.
— Пален! Ты губернатор или тряпка?! Почему в городе бардак?! Почему они смеются надо мной?!
Пален смотрел на маленького человека сверху вниз. В его взгляде не было страха. Только холодный расчет врача в палате буйного.
— Ваше Величество, — голос графа был густым, успокаивающим, как микстура. — Народ глуп. Они как дети неразумные. Они не понимают высоты ваших замыслов. Их нужно... направлять.
— Направлять?! — Павел схватил Палена за лацканы мундира и затряс. — Их нужно пороть! Всех! Зубовых! Орловых! Всю эту екатерининскую гниль! Они думают, я дурак? Я вижу! Я вижу их улыбочки!

Вдруг Павел замер.
Он отпустил мундир графа и отступил на шаг. Заглянул ему в глаза.
В этот момент безумие отступило. На его месте появилась детская, пронзительная тоска одиночества.
— Петр Алексеевич... — прошептал Павел. — А ты? Ты тоже смеешься? Там, у себя, за кофе?
Это был момент истины. Павел обладал звериным чутьем. Он слышал фальшь кожей. Жизнь Палена висела на тонком волоске.
Но граф не моргнул. Его пульс не дрогнул.
Он медленно, с тяжелой грацией медведя, опустился на одно колено. Взял маленькую, горячую, потную руку Императора в свои огромные холодные ладони и прижался к ней губами.
— Государь, — сказал он тихо, и в голосе его зазвенела сталь верности. — Я — ваш пес. Вы подобрали меня, когда Екатерина выгнала меня со службы. Вы дали мне хлеб, чины, честь. Я живу, пока вы дышите. Если я предам вас — пусть меня поразит гром прямо здесь, на этом паркете.

Павел смотрел на склонённую голову гиганта.
Он так хотел верить. Ему было невыносимо холодно в этом огромном новом замке. Ему нужна была опора.
— Встань, Петр, — сказал он мягко. Слеза скатилась по его щеке. — Я знаю. Прости меня. Нервы... Ты один меня понимаешь. Остальные — шакалы. А ты — верный лев.
Павел порывисто обнял Палена.
Убийца и Жертва стояли, обнявшись, посреди кабинета.
Пален чувствовал, как колотится сердце Императора о его грудь. Тук-тук-тук. Как птица в клетке.
И он уже знал, как именно он сломает этой птице шею.
— Я устал, Пален, — шепнул Павел ему в плечо. — Я боюсь ночи.
— Не бойтесь, государь, — ответил Пален, глядя поверх головы Императора в пустоту. — Я лично буду хранить ключи.

---

**Вечер того же дня. Салон Ольги Жеребцовой.**

В салоне сестры опальных братьев Зубовых пахло тяжелыми духами, пудрой и смертельным ужасом.
Здесь собрались «шакалы».
Платон Зубов — бывший фаворит Екатерины, когда-то всесильный красавец, а теперь постаревший, трясущийся мальчик.
Николай Зубов — его брат, человек-бык, огромный, тупой и жестокий.
Генерал Беннигсен — сухой, желчный немец с холодными глазами наемника.
Они сидели вокруг карточного стола, но карты были нетронуты.
Все смотрели на Палена.
Граф сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, и нюхал табак из золотой табакерки.
— Ну что? — спросил Платон Зубов, нервно кусая губы. — Он подписал?
Пален чихнул. Аккуратно вытер нос кружевным платком.
— Подписал, — сказал он безразлично, словно говорил о погоде. — Указ готов. Ссылка. В Сибирь. В кандалах.
— Кого? — хрипнул Николай.
— Всех, — Пален обвел их взглядом. — Вас, Платон Александрович. Вас, Николай. Вас, генерал. И еще пол-гвардии.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как трещит воск в канделябрах.
— Боже... — прошептал Платон. — Это конец.
— Но я не дал указу ход, — добавил Пален, наслаждаясь эффектом. — Пока. Я положил его в карман. У нас есть три дня. Может, четыре. Пока он не спросит.
— Что нам делать?! — воскликнул Беннигсен, вскакивая. — Он безумен!
Пален закрыл табакерку. Щелчок прозвучал как выстрел.
— Господа, — сказал он. — Вы любите омлет?
— Какой к черту омлет?! — взревел Николай Зубов. — Мы о жизни говорим!
— Обычный омлет, — спокойно продолжил Пален. — Чтобы приготовить омлет, нужно разбить яйца. Император — это яйцо. Пока оно цело — мы все под угрозой.

Слово повисло в воздухе. Страшное. Запретное.
— Вы предлагаете... цареубийство? — шепотом спросил Платон.
Пален улыбнулся. Улыбка его была страшной, волчьей.
— Я предлагаю спасение Отечества. И ваших шкур.
Он наклонился вперед. Тень упала на его лицо, превратив его в маску.
— Слушайте меня. Император доверяет только мне. Я — комендант его крепости. Я — начальник его полиции. Я — ключ от его спальни. Я проведу вас.
— А Наследник? — спросил Беннигсен. — Александр? Он не согласится на кровь. Он любит отца... по-своему. И он боится Бога.
— Александр — нежный мальчик, — усмехнулся Пален. — Он Гамлет, который не хочет убивать Клавдия, но хочет носить его корону. Мы поможем ему.
— Как?
— Мы солжем ему. Мы скажем, что Павел просто отречется. Что мы отвезем его в уютный дворец, где он будет играть в солдатики до старости. Александр поверит. Потому что он *хочет* поверить. Ему нужно алиби для своей совести.

Пален встал. Огромный, заслоняющий свет люстры.
— Готовьтесь, господа. Точите шпаги. Пейте вино для храбрости. Скоро мы будем жарить омлет.

---

  Глава 6. ГРЕХ АНГЕЛА

**11 марта 1801 года. Утро. Михайловский замок. Покои Великого Князя Александра.**

Александр Павлович не спал третью ночь.
Ему было двадцать три года. Бабушка Екатерина звала его «Господин Александр» и готовила в идеальные монархи. Она читала ему вслух Дидро, учила мечтать о Конституции и свободе.
Но сейчас этот «философ на троне» дрожал, как осиновый лист.
Он сидел в глубоком вольтеровском кресле, кутаясь в стеганый халат.
За стенами Михайловского замка выл ветер. А в коридорах выл Страх.

Вчера Император вызвал Александра в кабинет. Он молча смотрел на него пять минут, барабаня пальцами по столу. Потом спросил тихо:
— Ты хочешь моей смерти, сударь?
Александр упал на колени, целуя ботфорт отца.
— Помилуйте, папенька! Как вы можете?! Я люблю вас!
— Встань! — рявкнул Павел. — Не верю. У тебя глаза твоей бабки. Глаза змеи. Я вижу в них яд.

Дверь скрипнула.
На пороге стоял Пален.
— Вы? — выдохнул Александр. — Вы... за мной?
Пален не ответил сразу. Он медленно закрыл дверь. Подошел к столу, налил себе воды. Выпил.
— Не за вами, Ваше Высочество. К вам.
Он сел напротив Наследника. Без приглашения. В этой комнате этикет уже умер.
— Александр Павлович, — сказал граф. — У нас мало времени. Час. Может быть, два.
— До чего?
— До того, как Император подпишет указ.

Пален сунул руку за обшлаг мундира. Достал сложенный лист.
— Читайте.
Александр взял лист. Пальцы не слушались.
Почерк отца — резкий, скачущий.
*«Приказываю: Императрицу Марию Федоровну — удалить в Холмогорский монастырь. Великого Князя Александра — заключить в Шлиссельбургскую крепость, в каземат. Великого Князя Константина — в Петропавловскую цитадель...»*

Лист выпал из рук Александра.
Шлиссельбург. Там, где гнил Иван Антонович. Там, где люди превращаются в овощи.
— Это... правда? — прошептал Александр.
— Это лежит у него на столе, — солгал Пален. (Он сам написал этот список час назад). — Утром он отдаст это в Тайную экспедицию. И тогда я, как верный слуга, буду обязан надеть на вас кандалы. Я, Александр Павлович. Лично.

Александр закрыл лицо руками.
Он заплакал. Он плакал как обиженный ребенок, у которого отняли будущее.
— За что? — рыдал он. — Я ведь ничего не сделал! Я был покорен!
— В этом и беда, — жестко сказал Пален. — Вы ничего не делаете. А он — делает. Он губит Россию. А теперь он хочет уничтожить семью. Мы должны спастись, Александр. Мы должны отобрать у безумца бритву.

Александр замер.
— Вы хотите... — он не мог произнести это слово. — Убить его?
— Нет! — Пален сделал вид, что возмущен. — Боже упаси! Мы христиане. Мы просто попросим его отречься. Как отрекся его отец. Мы отвезем его в уютный загородный дворец. Пусть живет там. А вы... вы возьмете тяжесть правления на себя.

Это была ложь. И они оба это знали. Свергнутые цари в России долго не живут.
Александр был умен. Но ему нужно было алиби.
— Вы обещаете? — спросил он, глядя на Палена с мольбой. — Вы клянетесь, граф, что ни один волос не упадет с его головы?
Пален смотрел в эти ясные, лживые, ангельские глаза.
«Какой же ты трус, — подумал граф. — Ты хочешь трон, но хочешь, чтобы твои руки остались в белых лайковых перчатках».
— Клянусь, — сказал Пален твердо. — Жизнь Государя священна.

Александр молчал.
В камине полено с треском развалилось пополам.
Инстинкт самосохранения победил.
— Хорошо, — выдохнул Александр. — Делайте... что должно. Но... без крови. Слышите? Без насилия! Я не прощу!
— Разумеется, — кивнул Пален. — Всё будет цивилизованно. Постарайтесь уснуть, Ваше Высочество. Завтра вы проснетесь Императором.

Пален вышел.
Александр остался один.
Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми.
— Я спас его, — прошептал он, пытаясь обмануть Бога. — Я спас его от самого себя. Я не давал согласия на убийство.
Он упал на колени перед иконой и начал молиться. Истово, горячо, со слезами.
Он молился о здоровье отца. Того самого отца, которого он только что предал.

---

  Глава 7. НОЧЬ АПОПЛЕКСИИ

**11 марта 1801 года. 23:00. Петербург. Квартира генерала Талызина.**

Последний ужин заговорщиков пах шампанским «Клико» и несвежими рубашками.
В комнатах генерала Талызина набилось человек шестьдесят. Цвет гвардии.
Они пили. Пили жадно, словно пытаясь залить вином липкий страх. Если Павел узнает — завтра утром их всех вздернут.
— За здоровье нового Императора! — крикнул Платон Зубов. Рука его дрожала, вино плеснуло на зеленое сукно.
— За Конституцию! — подхватили офицеры.

В углу стоял Пален. Он смотрел на часы.
— Пора, господа, — сказал он. — Омлет не ждет. Если мы не съедим его сейчас, он протухнет.
Толпа двинулась к выходу.
Пален отстал. Он намеренно пропустил вперед ударную группу во главе с Беннигсеном и Зубовыми.
«Если Павел отобьется, — думал граф, — я арестую их. Если они убьют Павла — я приду поздравить Александра».

---

**Михайловский замок. Спальня Императора.**

Павел не спал.
Он стоял у окна.
Его крепость. Его рыцарский замок. Он строил это место, чтобы спрятаться от судьбы. Но сегодня судьба была внутри.
Около полуночи в прихожей завыла собака. Шпиц Кистри.
Потом послышался топот. Грохот сапог. Крики.
— Караул! Измена!
Дверь рухнула с треском.
Павел метнулся к потайной лестнице. Заперто. Он сам приказал запереть эту дверь вчера. Он сам захлопнул ловушку.
Он был маленьким, беззащитным человеком в ночной рубашке и колпаке.
Он подбежал к каминному экрану и забился за него.

В спальню ввалились люди.
Николай Зубов — бык с налитыми кровью глазами.
Генерал Беннигсен — с саблей наголо.
Князь Яшвиль и еще десяток офицеров. Пьяные, красные, страшные.
— Где он?! — заорал Зубов.
— Пощупайте постель, — холодно бросил Беннигсен. — Теплая. Ищите.
Беннигсен заглянул за экран.
— Вот он. Добрый вечер, Ваше Величество.

Павел вышел.
Он дрожал. Но, увидев врагов, он вдруг выпрямился. В нем проснулась гордость Великого Магистра.
— Что вам нужно? — спросил он. — Вы бунтовщики.
— Вы арестованы, государь! — рявкнул Беннигсен. — Отрекайтесь!
Он швырнул на стол акт отречения.
— Подписывай, морда! — заорал Николай Зубов. Хмель ударил ему в голову. Осталась только ненависть.
— Что ты сказал?! — взвизгнул Павел.
Он сделал шаг вперед и ударил гиганта Зубова. Маленькая рука хлестнула по щеке.

Это стало сигналом.
— Ах ты щенок! — взревел Зубов.
Он схватил со стола тяжелую золотую табакерку.
Размахнулся.
Удар.
Страшный, глухой звук удара металла о висок.
Павел рухнул на пол.
Он не потерял сознание. Он пытался ползти.
— Воздуху... — хрипел он. — Дайте воздуху...
На него навалились.
Это была свалка. Пьяные офицеры топтали своего Императора сапогами, били эфесами шпаг. Кто-то погасил свечу. В темноте слышались только хрипы и мат.
— Шарф! Давай шарф! — крикнул Яшвиль.
Офицер Скарятин сорвал с себя форменный шарф. Петлю накинули на шею.
Павел успел просунуть руку под узел.
— Господи... — прохрипел он. — Что я вам сделал?..
Зубов наступил тяжелым ботфортом на руку Императора, ломая пальцы.
Затянули.
Хрип оборвался. Тело дернулось и затихло.

В комнате воцарилась тишина.
Кто-то зажег свечу.
На полу лежал маленький человек в разорванной рубашке. Лицо его было синим. Левый глаз был выбит.
Убийцы смотрели на дело рук своих.
Хмель уходил. Приходил Ужас.
Дверь скрипнула. Вошел Пален. Свежий, спокойный.
Он оглядел труп.
— Готово?
— Он... он сопротивлялся, — пробормотал Беннигсен.
— Вижу, — Пален перешагнул через тело. — Господа, Император скончался от апоплексического удара. Надеюсь, это всем понятно?
Офицеры закивали.
— Уберите... это. Приведите его в порядок. А я пойду обрадовать нового Государя.

---

**Покои Александра.**

Александр слышал всё.
Он слышал топот. Крики. Глухой удар.
А потом тишину.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Пален.
Александр вскочил.
— Он жив?
Пален подошел к нему.
— Всё кончено, Ваше Величество. Император скончался. Апоплексический удар. Табакеркой в висок.
Александр завыл. Он рухнул на кушетку.
— Я не хотел! Вы обещали! Убийцы! Я не буду царствовать!
Он бился в истерике.
Пален смотрел на него минуту. Потом подошел, схватил за плечи и рывком поднял на ноги.
Встряхнул, как тряпичную куклу.
— Хватит! — рявкнул Пален по-французски. — **C'est assez faire l'enfant! Allez r;gner!** (Хватит ребячиться! Ступайте царствовать!)
— Я не могу... — всхлипывал Александр.
— Можете! — Пален толкал его к балкону. — Выходите к ним! Улыбайтесь! Иначе они и вас сейчас на штыки поднимут! Идите!

Пален вытолкнул Александра на балкон.
Внизу, во дворе, стояли полки.
Александр вышел. Бледный, заплаканный, прекрасный. Светлый ангел.
— Братцы... — крикнул он, и голос его сорвался. — Батюшка скончался... апоплексический удар... При мне всё будет, как при бабушке...
— Ура! — взревела толпа. — Ура Александру!
Солдаты радовались.
Они не видели, что Александр, улыбаясь, плачет.

А в спальне наверху лейб-медик замазывал воском страшную вмятину на виске Павла.
Символ Мальтийского ордена валялся на полу, растоптанный грязным сапогом.
Рыцарство умерло.
Наступил XIX век.

КОНЕЦ РОМАНА

---

© Copyright: Константин Сандалов, 2026.