Кофеиновый конденсат профессора Шурика

Шурик по натуре был оптимистом. Каждое утро он просыпался с мыслью, что сегодня точно произойдёт что-то хорошее. Или не произойдёт ничего плохого. Что, в принципе, уже неплохо.

То утро не было исключением. Потянувшись, он открыл «Детальный план обретения душевной простоты на текущий квартал» (том 1, стр. 20) и с удовлетворением вычеркнул первый пункт: «Проснуться». День начался продуктивно.

В лаборатории царила знакомая творческая атмосфера. Шли ежедневные мозговые штурмы. Участвовали все. Мозг был задействован, штурм тоже. Сегодня — как, впрочем, и обычно — результатом оказалась ничья.

Лидочка — старший лаборант с лицом вечного, но доброго утомления — в это время методично расставляла стаканы. Со вчерашним чаем. Она уже пятнадцать лет служила в этой лаборатории якорем здравого смысла и знала: если сейчас не убрать, то к вечеру из стаканов начнут прорастать самостоятельные идеи, которые Шурик обязательно занесёт в журнал наблюдений.

— Коллеги, давайте мыслить шире! — произнёс Шурик, мастерски импровизируя, так как забыл, с чего хотел начать планерку. — Помните мой девиз: «Терпение и труд всё перетрут. А если не перетрут, то просто сотрут в порошок». Мы же не порошок!

— Александр Сергеевич, — раздался спокойный голос Лидочки, пока она вытирала пыль с боковой панели «Крипто-анализатора-5000», — вчера вы сами говорили, что мы — «интеллектуальный коллоидный раствор». Как это согласуется с порошком?

Шурик на секунду задумался, его внутренний критик уже приготовился занести это противоречие в реестр, но профессор нашёлся:

— Лидочка, вы правы! Раствор — это высшая стадия порошка! Мы эволюционировали!

Сотрудники согласно закивали, приняв это за новую гениальную метафору. Шурик, видя кивание, удовлетворённо хмыкнул.

 Лаборатория к этому времени уже почти достигла полной синергии: все бездействовали с максимальной эффективностью. Один из сотрудников, педант Леонид Игнатьевич, тем временем переставлял пробирки в вытяжном шкафу, расставляя их не по химическим формулам, а по дате и времени получения их со склада.

Скука витала в воздухе, густая, как патока. И вот, в самый разгар дискуссии о квантовых свойствах бутерброда (маслом вниз), младший научный сотрудник Петров, томимый этой самой скукой и сложными отношениями с законами физики, неловко двинул локтем. Его полная чашка крепчайшего, почти смолистого кофе однозначно приземлилась на панель управления «Крипто-анализатора».

Раздался звук, от которого у всех разом, как позже будет указано в отчёте, завершилась амортизация нескольких миллионов нейронов.

Воцарилась гробовая тишина, которую нарушало лишь довольное бульканье кофе, затекавшего в вентиляционные щели уникального прибора. Лицо Леонида Игнатьевича, педантичного сотрудника, посерело. Он мысленно уже видел 45-страничный акт о списании. Петров замер, будто надеясь, что если не шевелиться, то и время остановится, и чашка вернётся на место.

И первая, кто сдвинулась с места, была Лидочка.

Она вздохнула — глубоко, так, как вздыхают только матери непослушных детей и лаборантки гениальных растяп. Достала из кармана халата всегда носимую с собой чистую тряпку и решительно шагнула к прибору. В уголке её губ дрогнула едва уловимая улыбка — она уже предчувствовала, во что выльется эта история.

— Петров, не стойте как памятник собственному несчастью, — сказала она без раздражения. — Принесите из подсобки ещё сухую тряпку. И соду. Леонид Игнатьевич, перестаньте вычислять траекторию падения чашки, помогите отодвинуть стол. Александр Сергеевич, уберите, пожалуйста, ноги, вы же видите — тут потоп локального значения.

Её спокойные, бытовые распоряжения встряхнули команду. Но пока Петров бросился выполнять приказ, а Леонид Игнатьевич замер в нерешительности между помощью и желанием немедленно начать составлять протокол, на экране «Крипто-анализатора» забегали сумасшедшие графики. Прибор тихо загудел, и замигали лампочки, которые не мигали со дня его сомнительной сборки.

Все снова замерли. Шурик, который в этот момент, как и всегда, пребывал в квантовой суперпозиции (одновременно работая и отдыхая), вдруг выпрямился. Его взгляд, обычно рассеянный, стал острым.

— Стоп! — прошептал он, отстраняя руку Лидочки с тряпкой. — Не трогайте! Вы видите? Стабильная нехаотическая флуктуация в среде… на стыке органических остатков и плазмы!

— Это кофе, Александр Сергеевич, — мягко напомнила Лидочка. — Три ложки на чашку. Сахар — одна.

— Кофе — да! Но посмотрите на данные! Это же… это же новый конденсат! — воскликнул Шурик. На секунду в его глазах мелькнула искренняя растерянность:

«Неужели… вот так просто?» Но миг — и её затмила привычная эйфория.

— Кофеиновый! — выдавил из себя Петров, всё ещё в ступоре, но уже чувствуя, как паника сменяется проблеском нелепой гордости.

— Бриллиантливо, Петров! «Кофеиновый конденсат»! — воскликнул Шурик, и в его голове, благодаря классической «мысли по глупости», сложилась полная картина. Они случайно открыли новое состояние материи, возникающее при взаимодействии с высокочастотным полем в условиях точечного локального нагрева! Нобелевка плыла к ним в руки. Шурик уже видел себя в Стокгольме.

Петров робко предложил повторить эксперимент для верификации.

— Что вы, что вы! — замахал руками Шурик, твёрдо стоявший на правиле «в день — один, ну, два подвига, не больше». — Нельзя тревожить научную удачу. Сегодняшний подвиг исчерпан. А теперь, коллеги, — к деталям! Даже величайшее открытие стоит на фундаменте точного учёта! Систематизация!

Лидочка медленно выпрямилась, положила тряпку на стол и скрестила руки на груди.

— Конденсат, говорите? — переспросила она. — То есть, Александр Сергеевич, я правильно понимаю, что я сейчас чуть не вытерла тряпкой научное открытие?

— Лидия Игоревна, вы были на волоске от исторической ошибки! — подтвердил Шурик. — Но теперь всё в порядке! Леонид Игнатьевич, срочно нужен детальный отчёт о расходах! Включая амортизацию оборудования и… э-э-э… и психоэмоциональных ресурсов команды!

— Амортизацию нейронов заносим в статью «Нематериальные активы» или «Экспериментальные издержки»? — уточнил педант, уже доставая свою безупречную таблицу.

— В обе! Для надёжности!

— И не забудьте стоимость самой чашки, — добавила Лидочка, поднимая осколки фаянса. — И кофе. И сахара. Это, как я понимаю, ключевые реагенты. И мою тряпку. Она впитала в себя прототип конденсата. Её, наверное, теперь нужно сдать в особый архив?

Шурик смотрел на неё с восхищением.

— Лидочка, вы гений! Именно так! Леонид, занесите!

— А какую номенклатурную статью присвоить тряпке? — спросил риторически Леонид Игнатьевич, и в его глазах вспыхнул огонь профессионального вызова.

Пока Шурик диктовал: «…и именно благодаря созданной в лаборатории атмосфере перманентного когнитивного диссонанса, служащего катализатором спонтанных открытий…» — а Леонид Игнатьевич горячо спорил с Петровым, можно ли считать осколки чашки «материальным носителем нулевого цикла» или «средой катастрофического инициирования», — Лидочка спокойно налила Шурику новую чашку кофе из своего запаса и поставила перед ним. На чашке красовалась надпись: «Я ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ ТАЩУСЬ».

— Выпейте, Александр Сергеевич, пока не остыло. Гениальность гениальностью, а кофе должен быть горячим.

Шурик взял чашку, и его взгляд упал на надпись. Его осенило.

— Лидочка… а ведь это и есть наш неофициальный научный девиз! «Тащимся» — в смысле, движемся! Преодолеваем энтропию!

— В том смысле, в каком вы хотите, — согласилась Лидочка, отправляя осколки роковой чашки в мусорное ведро. Леонид Игнатьевич тут же вытащил его обратно, мысленно пробормотав: «Утилизация без акта — нарушение инструкции Б-14. Фаянс, битый, примесь органики (кофе)…»

Весь остальной день команда пыталась составить отчёт. Лидочка же тихо заполняла журнал учета реактивов, включив в него кофе, сахар и одну тряпку (списанную по статье «непредвиденные затраты на абсорбцию прорывного вещества»). Рядом, в открытой папке с гордым заголовком «КОФЕИНОВЫЙ КОНДЕНСАТ. Т.1», лежали листы, испещрённые планом Нобелевской речи Шурика.

А когда Шурик, уже мысленно примеряя смокинг, спросил её: «Лидия Игоревна, вы понимаете величие момента?», она посмотрела на него своими усталыми, мудрыми глазами и ответила:

— Александр Сергеевич, я за пятнадцать лет поняла одно: если после ваших открытий мне не приходится неделю отмывать лабораторию от странной слизи или вызывать пожарных — это уже хорошее открытие. А сегодня всего лишь пролили кофе. Так что да, день удался.

И в этом был такой непреложный, бытовой смысл, что даже Внутренний Критик Шурика, уже начавший черновик Нобелевской речи, на секунду задумался. Но тут же отогнал эту мысль как недостаточно научную и вернулся к составлению списка благодарностей. Лидочку, конечно, он планировал упомянуть в сноске.

Вечером лаборатория опустела. На экране «Крипто-анализатора» давно погасли сумасшедшие графики. На столе у Лидочки, рядом с аккуратно закрытыми журналами, стояла её чашка. А на столе Шурика лежала увесистая папка. Её заголовок, написанный цветным маркером, гласил: «ФЕНОМЕН КОФЕИНОВОГО КОНДЕНСАТА: ОТ БЫТА К ПРОРЫВУ. Том первый».