Фабрика офицеров. Запасной выход

Этот цикл рассказов не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю.

***

_Данная версия текста является второй редакторской переработкой. Первоначальный вариант был сочтен излишне пессимистичным по тональности. В процессе работы над стилем действительно ощущалось влияние "перестроечной" традиции, восходящей к рассказам о срочной службе в Советской Армии, где доминирует критический и ироничный взгляд. Это заставило вернуться к тексту для достижения более сбалансированного повествования._

_Работа с личными воспоминаниями — особенно о выборе жизненного пути в юности — многосложная литературная задача. Такие воспоминания часто пишутся не столько для широкой аудитории, сколько для внутренней потребности осмыслить и "завершить" прошлый опыт, следуя принципу гештальт-терапии. Исторически эта традиция уходит корнями в особый пласт военной мемуаристики. Ее зарождение можно проследить с книги английского майора А.У. Дрейсона "The Gentleman Cadet" (1871), известной в русском переводе как "Юнкер" (1874. За ней последовали, к примеру, "Очерки кадетской жизни" (1888) Анатолия Лемана. К началу XX века сформировалось целое направление — "бытовые" военные мемуары, где на первом плане стояла не хроника сражений, а повседневная жизнь, будничная рутина, внутренняя кухня и процесс становления человека в жесткой системе. Сражения, если и возникают в таких текстах, остаются лишь фоном. Центром же является история взросления, принятия решений и личного опыта в рамках предписанных институциональных правил._ 

***

Это решение вызревало в воздухе нашей московской квартиры исподволь, как фоновый шум за стеной. Я, семнадцатилетний мечтатель, уже видел себя в лабораториях МФТИ или в аудиториях "Бауманки" (МВТУ им.Баумана). Но воздух 1987 года был двойственным — пропитанный бодрыми маршами по телевизору, он уже нес в себе едва уловимый запах грозы. Его насыщали официальные отчеты об "интернациональном долге" в Афганистане, обрывки разговоров о "потерях", странное новое слово "гласность" и тревожная неуверенность, для которой не было формулировок.

Армия — тот исполинский, вечно голодный механизм государственной воли — внешне работала безупречно, но ее шестерни начинали проскальзывать. Дети послевоенного бума выросли, а новое поколение, рожденное в эпоху брежневского "развитого социализма", было малочисленным и куда менее сговорчивым. Зачем идти в солдаты, если мир открывал другие, смутные, но заманчивые перспективы? Механизму государственной воли не хватало винтиков. И тогда государство, с свойственной ему прямолинейной изворотливостью, запустило в университетские аудитории военкоматских "ловцов душ". Студенческие отсрочки отменили. На что трезвый, прагматичный расчет советской интеллигенции — спасти единственного сына от бессмысленной лотереи призыва — нашел свой парадоксальный выход. Лучшее укрытие — не избежать системы, а встроиться в ее инженерно-техническую элиту. Стать не пушечным мясом, а специалистом. И здесь на семейном совете всплыло магическое, почти сакральное название: Киевское высшее инженерное радиотехническое училище ПВО.

Со слов родителей это был не просто ВУЗ. Это был КВИРТУ — кузница кадров для самых передовых, войск ПВО, радиоэлектронной разведки и радиоэлектронной борьбы. Училище с безупречной репутацией, дававшее не только погоны, но и уникальную, востребованную в любую эпоху специальность. Пять лет жесткой дисциплины против двух лет в "стройбате" и еще неизвестно где. Тяготы — но зато ясная карьера, надбавки за выслугу и секретность, доступ к технологиям и статус военного инженера. Это был хладнокровный стратегический расчет, родительская забота, облеченная в форму военного билета с заветной записью.

Мой дядя, успешный выпускник того самого КВИРТУ 1968г, появлялся у нас как живое доказательство правильности этого выбора. Его рационализм, его истории о жизни за границей, автомобиль "Волга", и главное — его устойчивое, защищенное положение в жизни — были весомее всех лозунгов. Он был идеальным продуктом этой системы, и система его щедро кормила. 

Разговор о смене вектора с гражданского вуза на Киевское радиотехническое состоялся как принятие единственно верного плана. Родители говорили о "фундаментальном образовании", "надежной специальности", преимуществах службы, и смутно - "о давней семейной традиции" времен Донского казачества. Дядя, попивая добротный импортный коньяк, кивал, приводя в пример успехи своих однокурсников. Я слушал, глядя на потолок. Мои представления о службе были книжно-киношными, где война была чистой, а офицеры — благородными. Это был разговор слепых с зрячим, где зрячим считался дядя, и его авторитет был непоколебим. 

Я согласился. Не по призванию, а из чувства долга, смешанного со страхом перед абсурдом срочной службы и любопытством к этой закрытой, технологичной касте с загранкомандировками. Это была не капитуляция, а стратегическое отступление на заранее подготовленные семейством позиции.

В конце зимы 1988 года, сдав пакет документов в военкомат, я стал кандидатом на поступление в военное училище. Меня проверили с пристрастием, как проверяют сложный прибор. И признали годным — мозги, мол, соображают, выдержит и нагрузку. Так начался мой путь в Киевское высшее инженерное радиотехническое училище — в ту самую систему, внутри которой моя семья решила для меня найти самую безопасную и умную нишу.