Неудачники

Платон в начале трактата «Тимей» определяет такие крайности: то, что есть действительное, но никоим образом не производится; и то, что действительно производится, не обладая при этом никакой сутью; о среднем же не говорит ничего: о том, что обладает сутью и притом производится и о том, что производится и имеет суть.

Джованни Пико делла Мирандола

На этом, продуваемом со всех сторон пятачке, я с трудом удерживал равновесие. Впрочем, с проблемой устойчивости я бы вполне справился, если бы ко мне не присоседился какой-то бедолага в зябком пальто, который отчаянно хватался за воздух и норовил свалить меня в бездну, махая руками и призывая на помощь.
– Подсоби, – орал несчастный, имея явное намерение сократить число степеней свободы за счёт соединения со мной в единое целое. Я же, напротив, уклонялся от его объятий, поскольку сцепившись, мы наверняка бы потеряли точку опоры, и надежды на спасение не осталось бы никакой.
– Перестань вихлять! – одёрнул я своего нелепого соседа, – прекрати истерику, согнись и держись ближе к земле!
Однако мой неврастеник меня не слушал, продолжал раскачиваться и не оставлял усилий, чтобы ухватить меня за какую-нибудь часть тела.
Я человек самодостаточный по своей природе, и не привык иметь дело с людьми, отличающимися развитым «чувством локтя». К тому же весь мой предшествующий опыт свидетельствовал о том, что любая помощь будет бесполезной и даже вредной, если человек не желает помочь себе сам.
Не хотелось бы жаловаться на судьбу, однако во все критические моменты индивидуального бытия в моей жизни неизменно появлялся всенепременный кто-то, пытающийся усугубить сложившееся положение, и которого, в результате, всё время приходилось выручать самому.
Вот и сейчас мне представился именно такой случай. Случай вежливо отрекомендовался и остановился в двух шагах от меня. Со стороны моего товарища по несчастью он не просматривался, поскольку я заслонял тому поле обзора, да и наш разговор из-за ветра мой бедолага тоже не мог услышать.
– Ну что, давай руку, – произнёс Случай после краткого приветствия и протянул мне свою спасительную ладонь.
– Неловко как-то. Забери лучше того дружбана, что рядом. А то он уже весь извёлся и совсем выбился из сил. К тому же, я полагаю, в ваших эмпиреях должно быть известно, что не в моих правилах рассчитывать на стороннюю помощь.
– Как же я могу его забрать, когда я сам его к тебе и прислал. Тем более что для него ты и есть тот самый спасительный случай!
– Любопытно, как же я могу кого-либо выручать, сам находясь в затруднительном положении? У меня даже не было времени подумать, как следует действовать. А тут свалился на мою голову ещё этот недотёпа…
– Ишь чего захотел: тут тебя не тревожь, здесь тебе не мешай! Оставь я тебя здесь одного, ты бы отсюда в момент выбрался – схватился бы вон за тот малозаметный выступ – и был таков. Вот я и привёл тебе человека в нагрузку, которого жизнь мало чему учит. А жизнь она ведь такая – стремится к среднему, вот мы и рассудили, что надобно делить здесь на два для ровного среднего счёта.
– Вот как? Ну тогда не обессудьте, и я его вам верну!
Стараясь не потерять равновесие, я схватил за рукав пальто своего напарника, и, подтянув его к себе, указал ему на выступ в скале, о котором проговорился Случай.
– Давай выбирайся наверх! Хватайся за вон тот скальный зубец крепче, а я тебя снизу подтолкну.
Спасаемый, разумеется, и не думал следовать моим рекомендациям. Он вцепился в меня обеими руками и принялся меня трясти, словно эти нервические движения могли обеспечить ему некоторую устойчивость. Подобное поведение тех, кого некогда приходилось спасать, меня совсем не удивило. Резким рывком я отцепил от себя безумца и приподнял его вверх. Тот инстинктивно схватился за выступ, нагрузка на мои руки сделалась меньше, и задача вытолкать его на спасительную площадку разрешилась довольно легко.
Оказавшись в одиночестве, мне довелось испытать чувство, похожее на блаженство. Я окинул счастливым взглядом бездну и, пожалуй, в эту минуту смог бы запросто поспорить с Фридрихом Ницше о её неодолимой пагубности. Никакая бездна неспособна вселиться в человека, если тот будет сохранять самообладание и человеческое достоинство. А такое возможно, если избегать сомнительного соседства всяких неслухов и не брать в расчёт природного усреднения.
– И ты серьёзно полагаешь, что избавил страдальца от свалившихся на него напастей? – Я посмотрел наверх и увидел, что Случай никуда не ушёл. – Да он опять окажется в состоянии неустойчивости, и я об этом обязательно позабочусь. И пока твой внезапный друг не сумеет понять, что только самолично сможет себе помочь, его бедствия будут продолжаться и множиться. И тебе также следует осознать, что одиночество – исключительно исчерпаемый ресурс, и если ты не поймёшь все преимущества стремления к среднему, тоже будешь шататься из стороны в сторону, пока не случится принять устойчивое срединное положение.
– Не могу взять в толк, отчего вам не даёт покоя наличие всяческих исключений. Вы и так преуспели в том, чтобы сделать одиночество для человека невыносимым. Неужели не оставить в покое тех жалких отщепенцев, которые воспринимают его как благо?
– Вот мы терпели-терпели одиночку и отшельника Карла Гаусса, – ухмыльнулся Случай, – а он вдруг взял, расслабился, да и разболтал всем и каждому наиважнейший наш природный секрет тяготения к среднему. Вот и пойми теперь этих упрямых молчальников! С тех пор мы стараемся быть более осторожными и помогаем людям в этом вопросе через коммуникацию с ближним.
– Да уж, в этом-то вы особенно аккуратны. Даже не берусь подсчитать, сколько раз вам удавалось бесцеремонными стуками в дверь разгонять у меня светлые и полезные мысли! Не удивлюсь, если вы твёрдо намерились превратить мою жизнь в унылую вереницу «нервных и недужных связей, дружб ненужных» и что-то там ещё, что перечислял поэт…
– Ты, наверное, запамятовал, поэт там ратовал за «соединённость близких душ», а вовсе не за полное отчуждение от приятельского общения.
– Но вы же и этого-то мне не позволите?
– Ты всё правильно понял. Давай руку.
– Спасибо, не надо… Как-нибудь сам…