Стихи из плена красноармейца Юрия Грунина, 1942-45

Лагерь военнопленных,
долей согбенных, бренных,
что он есть?
Лестница, чтобы лезть.
Лестница чести – ввысь.
Лестница лести – вниз.
Лестница ступеней и приступков –
разных человеческих поступков...
Низшая – предательство,
доля подонков.
Высшая – отдать себя
ради потомков.
1942

Юрий Васильевич Грунин родился 26 мая 1921 г. в Симбирске, будущем Ульяновске. Писать стихи начал очень рано, печатался в прессе родного города на Волге еще будучи школьником. Тогда же проявил себя его талант художника, и изначально Юрий планировал связать свою жизнь именно с искусством живописи - в 1937 г. поступил в Казанское художественное училище. В ВЛКСМ вступил с 16 лет, был активным участником комсомольской работы. Обычная исполненная надежд и творческого созидания юность талантливого советского молодого человека... Как и миллионы подобных, оборвавшаяся черным днем 22 июня 1941 г.
В Красную Армию Юрий Грунин был призван в августе 1941 г. в Ульяновске, по месту рождения. Первоначально из-за очень небольшого роста - всего 162 см - он был направлен в инженерно-строительные части. Однако, зарекомендовав себя хорошим красноармейцем, после нескольких рапортов был переведен в Действующую армию, в саперный батальон 55-й стрелковой дивизии (2-го формирования) Северо-Западного фронта.
В мае 1942 г., в ходе Демянского сражения, действуя в составе сводной штурмовой роты во время атаки на дер. Рыкалово, боец-сапер Грунин получил тяжелую контузию. Сам он позднее вспоминал, что, скорее всего, попал под разрыв советского снаряда - ошиблись артиллеристы, ставившие "огневой вал" перед наступающей пехотой... Что ж, пресловутый friendly fair - трагическое, но нередкое явление в истории войн! В списке безвозвратных потерь 55-й стрелковой дивизии курсант Ю.В. Грунин (так в документе, хотя сведений о его направлении на учебу нигде более нет) значится "погибшим в бою 15 мая 1942 г. и похороненным у дороги в 1 км к Ю.З. от д. Дубовицы Полавского района".
Но судьба солдата на войне безжалостна и переменчива. Юрий Грунин выжил и был захвачен в плен державшими немецкий фронт в этом районе эсэсовцами из 3-й танковой дивизии СС "Мертвая голова".
Так для писавшего стихи и хорошо рисовавшего паренька из тихого города над Волгой началась трехлетняя мучительная эпопея скитаний по гитлеровским "шталагам" в Новгородской, Псковской областях, Белоруссии, Латвии, Литве, Польше, Германии. Военнопленный Грунин сумел сохранить за все это страшное время первую страницу своего членского билета ВЛКСМ и, по сведениям мемуаристов, участвовал в работе подпольной комсомольской организации. Способом сопротивление и выживания в чудовищных условиях немецкого плена для него стала поэзия. О своих испытаниях, холоде и голоде, о гибели товарищей и зверствах фашистов Юрий Грунин складывал стихотворную хронику, которую, как вспоминал позднее, "повторял каждое утро и перед сном наизусть, словно молитву". "Я меньше фиксировался на том, что надета на нас рвань, что кормят дважды в день жидкой баландой, - вспоминал он позднее. - Когда человек занят литературой, она его может отвлечь от чего угодно". Записать стихотворное наследие плена ему удалось только после освобождения.
Как в 1944 г. военнопленный Грунин оказался в составе гитлеровской военно-строительной организации Тодта, входившей в состав вооруженных сил нацистской Германии, полной ясности нет, поэтому от комментариев на эту тему воздержусь.
Так или иначе, он работал на военном строительстве противника, что впоследствии сыграло ожидаемую роковую роль в его биографии. Когда в мае 1945 г. в районе портового города Киль (Германия) Юрий Грунин попал в руки британских коммандос в ходе операции "Эклипс", на нем была немецкая форма...
Британцы пытались склонить бывших советских военнопленных из "организации Тодта" поступить "на службу Его Величества", однако советский гражданин Грунин отказался от такого "выхода" и 6 августа 1945 г. был передан советской стороне.
Согласно утверждению писателя В.М. Могильницкого ("Безымянные тюльпаны. О великих узниках Карлага - сборник"), сначала Ю.В. Грунин успешно прошел фильтрационные мероприятия в Красной Армии, был повышен в звании до сержанта и направлен на службу в комендатуру советских войск в Берлине. В то же время дочь и биограф поэта Ольга указывает дату 06.08.1945 г. как время, когда ее отец был "осужден... за работу в плену на строительстве автодорог. Приговор: 10 лет исправительно-трудового лагеря". Некоторые либеральные публицисты выдумывают драматические обстоятельства типа якобы фабрикации следственными органами против Ю.В. Грунина обвинения в том, что он якобы сочинял песни и стихи для власовцев, и тому подобные "происки кровавой гэбни", однако реально вполне достаточно для приговора было факта службы в "организации Тодта"...
Наказание бывший военнопленный Ю.В. Грунин отбывал сначала в Усольлаге, затем в Степлаге ГУЛАГ, работал на лесоповале, а затем мастером и прорабом на строительных работах. Когда это было возможно, талантливый з/к Грунин принимал активное участие в лагерной культурной жизни и самодеятельности. Стал свидетелем печально знаменитого мятежа заключенных Степлага в 3-м лагерном отделении в поселке Кенгир весной-летом 1954 г., о чем оставил воспоминания в стихах и прозе.
С 1955 г. Юрий Васильевич Грунин проживал на поселении в строящемся городе Джезказган в Казахской СССР, где работал архитектором и по праву считается одним из его создателей.
Всю свою долгую жизнь до 2014 г. он мого писал, поэзию и прозу, публиковался в советских, казахстанских и зарубежных изданиях, рисовал, ваял деревянную скульптуру.
Однако книга автобиографических стихов о трагедии советских военнопленных в Великой Отечественной войне "Пелена плена" долгое время печаталась только в "самиздате" и увидела свет лишь в 1993 г.
Ряд стихов из этого цикла, потрясающих по своей нравственной силе и жестокому реализму, предлагаю вниманию читателя.

Фронт и плен.

Уводит память в давний день весны,
в день перед пленом – к разговорам в роте.
Мечтали: если б не было войны!
Но шла война. Но были мы на фронте.

Война – она свинцово тяжела.
Но фронт есть фронт, на то никто не ропщет,
не предаёт страну во имя зла.
Фронт – жизни суть и ратный подвиг общий.

На фронте, на миру и смерть красна.
Враг впереди – воздай ему по счёту!
С тобой – стеною – вся твоя страна.
И нет судьбы, что более почётна.

На фронте ясно, где твой враг, где друг.
А плен есть ад. В нём грешники да черти.
Те черти очертили тебе круг
повиновенья иль безвестной смерти.

Уж, кажется, ты всё перетерпел –
гниёшь в аду, от Родины отколот.
Всё те же палки ходят по тебе,
и жизнь твою съедает гиблый голод.

И если здесь покончит кто с собой,
то пленом попрекать его не смейте:
по счастью, вам не ведома вся боль
сознания, что плен страшнее смерти.
1943


Я пылинка плена.
(Фрагмент поэмы)

В плену,
где над бесправьем каждого
висел судьбы дамоклов меч,
я строки хворые выхаживал,
чтоб душу в них свою сберечь.
Чтоб не отчаяться, а выстоять,
чтоб усыпить животный страх, —
сомнамбулическую исповедь
в своих накапливал стихах.
Нет, сам я выжить не загадывал,
а просто из последних сил
там по складам стихи
я складывал —
как бы у Господа просил,
чтобы к отребью с их отродьями
не причислял бы Он меня:
я и отторгнутым от Родины
не мыслю без неё ни дня.
И каменею, хоть не каменный,
и словно смерти не боюсь,
себе внушая, что стихами я
за правоту свою борюсь. (...)
1942-1945


Достоинство.

Показать, что ты голоден – верх непристойности.
Униженье – заискивать перед врагом.
Сохраняющий собственное достоинство
дольше всех пронесёт в себе жизни огонь.

Сохранить себя – значит, свой дух без оков нести.
Что ты выставить мог бы ещё против зла?
Не врагов своих бойся, а их бездуховности:
чтоб она к тебе в сердце змеёй не вползла.

Стойкость – ею одной измеряется стоимость
и всех дней, и всех дел, совершённых тобой.
Сохраняющий собственное достоинство
даже смертью своей может выиграть бой.


Аксакал.

Тощая кляча тащилась с повозкою
и на пути
кучно рассыпала яблоки конские,
Бог ей прости!

К тёплому калу прицелился зорко
С болью в глазах,
Выбрал из яблок овсяные зёрна
Старый казах.

Может, не старый – просто от боли
он почернел:
каждый, кто в лагере, высох в неволе,
окоченел.

…Выбрал, в ладони зажал осторожно
конский овёс.
Я и не ведал, что это – возможно.
Вот – довелось.

Кто ухмыльнуться над этим посмеет,
плюнь ему в след.
Сытый голодного не разумеет.
Сытых здесь нет.

Капо? Да пусть он жратвою подавится,
подлый шакал!
Брат мой по голоду, будь в моей памяти,
мой аксакал!


Шинель.

Собачья жизнь. Собачий холод.
Конвой неистовствует: - Шнелль!
Ты ветром весь продут, измолот.
Не согревает и шинель.

А ночью кто-нибудь от стужи
покинет молча белый свет.
И, холод тела обнаружив,
шинель его возьмёт сосед.

Поэтому мы спим по парам –
ты друга обогреть сумей!
А коли что – не кто попало,
а друг твою возьмёт шинель.

Возьмёт – и на свою натянет.
Пусть неуклюже, - ничего!
И тем теплом тебя помянет,
тепло дыханья твоего.

В твоей армейской, в той суконной
пусть будет он душой сильней –
и нет ему других законней,
чем эта русская шинель.


Я пишу стихи.

Я пишу стихи не для славы —
это суть моя в зоне смерти.
О несломленных и о слабых
я пишу стихи кровью сердца.

В них печаль моя по убитым,
гнев молчания, счет обидам,
и пока есть кровь в моих венах,
я пишу о мужестве пленных.

Здесь и ненависть, и молитва.
Песня-летопись говорит вам:
да осветятся, встанут судьбы,
как свидетели и как судьи.

Я шепчу стихи, угасая,
но свечусь еще верой смутной,
что в стихах своих воскресаю —
это суть моя, это суд мой.
1943.


Бывший русский.

Я видел вчера подлеца:
вчера приходил полицай.

С откормленной красною ряшкой –
такая погромная ряха!
С ремённой германскою пряжкой –
такая огромная бляха!

И этот обжорливо-гнусный
хрипит, что он тоже, мол, русский.

Я вижу живот его грузный.
Я чувствую слов его грязь.
Он – русский?
Он – бывший русский!
Он даже не бывший, не русский –
он им не бывал отродясь!