Королевишна

Заневестились густые вишневые леса вокруг села Милорадово. Расцвели бело-розовым цветом дикие яблони и миндаль. Заневестились и юные селяночки на шестнадцатой весне своей жизни. Краше яблонь и миндаля расцвели их пригожие лица. Ярче всполохов небесных засверкали их ясные оченьки, выглядывая суженого. А прекраснее всех невест расцвела той весной Маричка – подкидыш сельский.

Была та краса-девица от младенчества своего круглой сиротой. Нашли ее в зыбке поутру на паперти храма. Что за дитя? Кто отец да мать? Ничего про то люди не знали, не ведали. Горя людского много в ту пору было. Коль казак отец, то сгиб, поди. Коли лях проклятый, то и его смертушка прибрала. Видно, и мать-то младенца на земле не зажилась. Так люди на селе баяли, да дивились. Зыбка-то совсем простая, берестяная. А пелены в ней – шелковые. Да и младенчик ликом ясен – чисто Херувим! Вот и думай над загадкой!

Раз, было, слух пролетел невесть откуда, что мать сироты, мол, панночка – чуть ли не княжна шляхетская. Пролетел слух, да и нет его. И следочка не сыщется. А как стала Маричка подрастать, люди и закивали головами, глядя на нее: «Не княжна ли, в самом-то деле?» Уж очень пригожа была сиротка: и лицом, и станом тонка! А глаза – и вовсе нездешние! Синевы неописуемой! Не было в Милорадово таких глаз от века. Ни дать ни взять – панночка!

Судил Господь Маричке долю сиротскую. Судил, да облегчил по велицей Своей милости. Росла она в доме сельского старосты, как дочь родная. И кушала сладко, и спала мягко, и до тяжелой работы ее рученьки белые не касались. Знай себе, живи, не печалься. Хочешь – шелком по бархату вышивай, хочешь – песни пой, да хороводы води, хочешь – за селом гуляй, цветы да ягоды собирай! Никто ни словом, ни взглядом не попрекнет.

Милорадово – село большое, богатое. Народ в нем богомольный, да хлебосольный. Ни странничка, ни калеку перехожего не обидит. Добрая слава далеко летит. Стали в село стекаться поруганные молодицы с Украинских земель. Куда ж им деваться, горемычным? Замуж не возьмут – порченные. А святые обители на Украйне злая сила порушила; не укрыться от мира, не спрятаться, не избыть печаль свою девичью. Пронеслась над молодицами война лютая – аспид огненный. И тело, и душу надломила, обуглила… Лишь духа не коснулась! Ибо дух в молодицах тех крепок был верой Христианской.

Черный плат до бровей, взгляд долу, тихая поступь, четки из сухих ягод – все они были похожи одна на другую, как сестры. За постные лики сельчане прозвали молодиц черничками. Селились они в землянках, да в кущах. Иных брали в дома сельчане. Жили чернички строго, с Именем Божиим на устах. Ели мало. Говорили – и того меньше! Никакой работы не чуждались. Хлеба ли им за труды подадут – в пояс поклонятся. Воды ли ковш поднесут – и на том спасибо. За обиду не воспрекословят, ветки надломленной не переломят. Истинно птицы небесные из рукава Богородицы.

Была среди черничек одна блаженненькая. Елешкой ее люди звали, и более других жалели. Тяжелой работы ей не давали по слабости ее и худосочию. А молодица та воистину была очень слаба, и тонка, да и не в себе. Видно, от лихих людей рассудком пострадала. Говорить вовсе не говорила. Ни словечка от нее не добьешься. Но святые молитвы и канты пела столь сладостно, что сердца истаивали, ее слушая. И грамоте Елешка была обучена, и псалмы читала велеречиво. Была при ней и книга старинная, Псалтирь именуемая.

Так и решилась судьба Елешки в Милорадово. Стала она кормиться тем, что ходила на село Псалтирь по домам читать, за здравие да за упокой души христианские поминать. Заприметили люди, что Господь-то Елешкины молитвы принимает. Бывало, у иных в доме упокойники во сне являются, плачут, да хлебушка просят год за годом. Уж и милостыни за них розданы, и сорокоусты отслужены – а все маята упокойничкам на том свете, за грехи-то их тяжкие. Родным уж моченьки нет терпеть. А как Елешка помолится, упокойники и перестают приходить. Видно, получили они милость и утешение от Господа по молитвам блаженненькой. Когда же Елешка за живых помолится – хвори отступают, да всякое доброе дело в доме ладится.

Звали Елешку и в дом старосты, ибо полюбила ее юная Маричка.

 — Ты ходи ко мне, Еленушка! Без зова ходи, а запросто! — говорила краса-девица блаженной. — Я ведь завсегда тебе рада! Жаль только, что говорить ты не умеешь. Ох, жаль! Не то наговорились бы мы с тобой обо всем: и о доле, и о недоле! Ты, поди, много всего повидала. А я страсть как жизнь хочу изведать!

Елешка только качала в ответ головой: не торопись, мол, девонька из гнезда упорхнуть. Береги, что имеешь, и Бога благодари!

А Маричка все свое:

— Эх, скучно мне на селе! Хоть бы королевич какой меня увез!

Страх мелькал в глазах Елешки, и начинала она осенять неразумницу крестным знаменьем: оборони, мол, Бог от беды!

Пристыдил как-то Маричку названный отец:

— Али не стыдно тебе, доня, черницу смущать? Один Бог ведает, сколько она мук от злодеев приняла, что речи лишилась. Ты бы помолилась лучше, чтобы долюшка добрая тебя не обошла. А то, не ровен час, накликаешь беду! Приедет за тобой королевич, да и увезет тебя на злую недолю.

А беду долго кликать и не надо. Она сама по пятам серым волком рыщет, кровушки христианской алчет. Все беде неймется! То она ляхов на казаков распаляет, то казаков на ляхов! И татары тут-как-тут: жгут, режут, в полон влекут.

Злые вести – черные вороны долетели из-за Днепра до Милорадово, и закручинился народ: «Никак война? Оборони, Бог!» Хоть и далече отстоит село от страшных мест, где кровь льется, и под защитой оно воеводства русского – а все равно боязно! А ну как дунут лихие ветры в их сторонушку? Война – что пожар – понесется впереди ветра, и Днепру ее не остановить! «Оборони, Бог!», «Оборони, Бог!» — слышалось отовсюду.

— Оборони, Бог! — молилась в сердце и блаженная Елешка.

Не забыла она, как над ее русой головушкой татарский аркан взвился… А было тогда Елешке, как и Маричке ныне, шестнадцать лет отроду. Вязали нехристи и молодиц украинских и родовитых паненок – как рожь и пшеницу без разбора одним снопом, да и в басурманские земли увозили на горькое житие, в неволюшку. А коли в пути казачьи банды девиц у татар отобьют, то и того хуже им горе приключится. Натешатся ими лиходеи, да и с камнем на шее в воду кинут – не нужны, мол, более, пусть сгибнут!

Так и Елешку бросили с прочими девами… Да оборонил ее Господь, заступилась Пречистая! Крепко пьян был казак, что в путы ее вязал, не стянул узел. Рванулась Елешка под водой, зубами ветхую веревку потянула, выбилась из пут, и выплыла. Чуть отдышалась, да и «Чайку» разбойничью увела, и на другой берег Днепра перебралась. Как сие дело осилилось? После понять не могла. Не иначе, как святые угодники за нее перед Господом заступились! С той поры речь-то у нее и отнялась. Только на славословие, да на пение духовное голос давался.

Зажила Елешка в Милорадово свято и благостно. Стала эта земля для нее родной. Полюбила она сельчан, а более всех – юную Маричку. Только болело ее сердце вещее о красе неразумной. Чуяла, что рядом с девицей беда неминучая – искус сатанинский.

Между тем, стали ратные силы стягиваться в Заднепровье. Проходил как-то близ Милорадово казачий полк Полуяра. Заприметили есаулы в черешневых лесах пригожих селянок, и взыграло в них ретивое. Сладкой утехи сердце пожелало. Да и сам полковник Полуяр молод был, до утех сердечных больно охоч. Перемигнулись они меж собою, да и поворотили коней на село. Думали, скоро снова в путь тронутся. Только скоро-то дело не сладилось. Загостить пришлось в Милорадово.

Приглянулась Полуяру юная Маричка. Да и он ей, по всему видать, приглянулся. Сама с него синих глаз не сводит. При встрече лица не опускает. Так и манит его взглядом! Будто молит: «Увези!» И увез бы! Ей-богу увез! Да не перекинешь ее по-казацки через седло, не умыкнешь, как волк овечку. Не простая она селянка, а самого старосты дочь. Стерегут ее слуги верные. Сельчане за нее все как один встанут. А рядом полки воеводы русского в пути. Как грянет набат из Милорадово, вмиг защитники примчатся. Не миновать тогда ему скорого суда и расправы. Вот коли девица сама бы, по доброй воле ему предалась – то другое дело! Тогда перед воеводой вина его невелика будет, а суда Божия он не страшится.

Стал Полуяр на все лады Маричку обольщать, на побег из села сговаривать. Подружке ее, лукавой Орыське, щедро червонцев отсыпал, чтобы та коварство измыслила, делу его подлому пособила. Орыська рада-радешенька стараться. Маричке прохода не дает, так и ходит за ней по пятам, в уши шепчет:

— Изнемог по тебе Полуяр. Одолело соколика сердечное томление. Коли пожелаешь по своей воле ему предаться, в сей же миг увезет тебя в Литву, али в Польшу…  али еще дальше, за моря синие, за горы сизые! Может, и родных своих в дальних землях сыщешь! Не всех же смертушка прибрала! Может братец, али сестричка у тебе есть. Может, матушка твоя о тебе все глаза проплакала! Поезжай, обними родимую! Что тебе за доля в Милорадово? Чужая ты была, чужой и останешься! Ведь не здешняя ты. Панночка! Княжна шляхетская! Бог весть, как в село попала. В шелковых пеленах тебя нашли. Так люди баяли. Ищи свою долюшку далеко-далече!

Затаилась Маричка с тайными думками. Ни отцу названному, ни Елешке блаженненькой ничего о том соблазне не поведала. А Елешке слов-то и не надо! Сама все очами своими видит, да сердцем вещим разумеет. Как уберечь? Как защитить дитя несмышленое от человека лукавого, от соблазна греховного?

Тихо шелестели в руках Елешки четки из сухой бузины. Молилась она в глуши лесной, в кущах, за любезную сердцу Маричку:

— Что я могу, бедная Елешка, кроме молитвы?! Ты Сам, Господи, возьми сию юницу под кров Твой! Заступи-оборони, от беды сохрани!

Так и уснула она на молитве, и сама того не приметила, что спит. А может, и не спала она вовсе – Бог ведает! Только привиделось ей – во сне ли? наяву? – диво дивное. Просиял средь сумрака лесного тихий свет, и вышла к ней из-за дерев дева чудная – краса писанная! Королевишна! Платье на ней синего бархата. Казакин сплошь золотом шит. На груди жемчужное ожерелье. Надо лбом – очелье с алмазными ряснами – так и сверкает! Глаза у девы той – синиие, как моря далекие, нездешние. А в глазах тех – душа ласковая светится! Смотрит она на Елешку с любовью великою, без тревоги, без горести! И будто говорит с ней – от сердца к сердцу. Не печалься, мол, голубица Божия! Не одна ты – двое нас! Вместе убережем мы юницу неразумную от соблазна! Вместе врага одолеем!

Потеплело на душе у Елешки. Отпустила печаль-кручинушка. Протянула она руки к деве светозарной – а той уж и нет. Лишь узелок, невесть откуда взявшийся, упал к ногам чернички. Развязала она его, да и ахнула, руками всплеснула. В узелке том наряд богатый лежал: платье синего бархата, казакин с золотым шитьем, жемчужное ожерелье, да очелье с алмазными ряснами – все точь-в-точь, как у королевишны! Луна-то по небу высоко плыла, ярко светила. Хорошо видны были и каменья драгоценные, и шитье золотое. Поняла Елешка, что не сон ей привиделся, а таинственная явь то была! Да неспроста, а со смыслом. А в чем тот смысл? Неведомо. Загадала ей дева загадку – не разгадать!

Схватилась Елешка за грудь, кинулась бежать вослед раскрасавице. Куда там! Тесно дерева стоят. Разве что зайчонок меж стволов проскочит. Крикнула тогда Елешка, что было мочи, в лесной сумрак: «Кто ты, дева чудная – краса писанная?! Назовись, откройся мне! Кто ты, королевишна?» Ни словечка в ответ. Тишина вокруг. И еж в траве не прошуршит, и лист на ветке не дрогнет. Лишь далекое эхо пропело где-то под небесами: «Королевишна!» Помолчало, и еще тише повторило: «Королевишна!»

Тут Елешка слезами залилась. Поняла она, что чудо великое с ней свершилось – речь разговорная к ней вернулась! Только решила она о том на селе помалкивать, до поры до времени. А драгоценный наряд высоко в дупле спрятала, да ветками закрыла. Никому не найти!

Быстро песок сухой из горсти льется, а еще быстрее – время на земле течет. Хочешь – не хочешь, а пора Полуяру с полком в путь трогаться. Дал он Маричке перстенек с рубином на прощаньице:

— Последний день я здесь, с тобой, краса ненаглядная! А ночью – в путь. Прежде чем солнце над землей встанет, полк мой далеко будет. Коли решишься в последний час со мной ехать, дай знать – надень вечером перстенек на правую руку. Коли нет – не надевай вовсе.

Понурилась головой Маричка, ничего в ответ не сказала, а перстенек в кулаке зажала. Рядом веточка сухая хрустнула… Травы высокие прошелестели… Но невдомек Маричке, что подруженька ее задушевная – блаженненькая Елешка – рядом прошла, и слова Полуяра в думках своих унесла.

А к вечеру запылали костры близ Милорадово. Повалили сельчане в леса, по старому обычаю, ибо был у них сельский праздник. Осыпались белым цветом черешневые леса, осыпались яблони и миндаль. Стекались в Милорадово отовсюду женихи. Кто – на смотрины невесты, кто – уже на сватовство и на сговор. Не век же девицам невеститься! Впереди пора иная, благодатная – созревания плодов.

«Не будь, красавица, привередлива в выборе жениха, не то останешься пустоцветом. Юность один раз дается. Не расцвести тебе в другой раз!» – так пелось в старинной песне под хороводы. Музыкантов в село понаехало видимо-невидимо! Перебудили они всех птах лесных. Те проснулись и заголосили на все лады – не перепеть!

Хоть и тучи ненастные над землей собирались, а живому – живое, и молодому – молодое. Так всегда было. Так, видно, и будет. Не помнили в Милорадово тем вечером о грядущей войне. Счастливые невесты весело отплясывали с женихами под цитры и волынки. А непросватанные – томно выступали павами в хороводах, красу да стать свою девическую показывали. Ради праздничка и карусели в лесу поставили, и качели разные смастерили, и другие потехи придумали. Знай, гуляй и веселись, молодежь – твой нынче день!

Лишь одна Маричка не весела была. Подальше от гулянья села. Сама на людей не глядит, от взоров парней фатой укрывается. Отцу на нездоровье сослалась, сказала, что нынче ночью плохо спала. А сама и вовсе ночью глаз не сомкнула, думами тяжкими томилась.

Ох, давно ждало ее сердце королевича! С самого детства ждало! Чтоб увез он ее в земли дальние, за моря синие, за горы сизые – мир посмотреть, да долю лучшую изведать! На селе-то и жизнь не в жизнь – сон елейный. И что же вышло? Дождалась она королевича. Приехал за ней Полуяр… в дальний путь зовет… Любовь да радость сулит… Только не радостно ей, а горестно. Все выходит не так, как думалось… не так, как мечталось…

Темной неправдой ее радость отуманена. Не пристало ей, как лиходейке, тайком из села бежать! Знает, что молода она… да и война скоро… Пожалуй, не отпустит ее отец с Полуяром… Нет, не отпустит! А все же бежать страшно. Неужели иначе нельзя, по-людски, по-хорошему?

Повела она взором, а полковника селянки в танцевальный круг тянут, смеются, щебечут, как птахи. Все его внимания и ласки ищут. Закружили, захороводили! Лентами разноцветными его обвили. Цветочный венок ему на голову одели. Шутками-прибаутками сыплют. Всем он мил. Всем он нравится. Все хотят от него хоть словечко ласковое услышать, хоть искорку в его глазах приметить.

— Смотри-смотри! — шепчет ей в ухо Орыська. — Смотри, что делается-то! Любая за полковником хоть на край света побежит! Ей-богу! Сей же миг побежит! У него уж и кони, поди, седланы. Ускачет без тебя. Поминай, как звали! А ты сиди потом на селе, дожидайся другого случая. Весь свой век и просидишь! Счастья не изведаешь! Пустоцветом завянешь! И родных своих, коль они живы, не найдешь, не обнимешь. Может, и не княжна ты вовсе, раз сердце в тебе боязливо? Понапрасну, видать, тебя люди возвеличили. Даром, что лицом бела, станом тонка. Все едино – не княжна, а квашня!

А музыканты все бойчее играют, знай, наяривают. Девичий хоровод все быстрее кружится, Полуяра не выпускает. Селянки хохочут, ленты пестрые да юбки по ветру летят – аж в глазах рябит. У Марички голова кругом пошла. Земля под ней закачалась. Тяжело поднялась она со скамьи, фату с лица откинула, «Господи, помоги!» – прошептала… да и перстенек с рубином на правую руку надела.

Увидал то Полуяр, из девичьего круга вырвался, с есаулами своими переглянулся: уезжаем, мол, коней ведите! Орыська Маричку за пояс ухватила, в темень тащит, подальше от костра… Да так и обмерли все, замерли на месте, словно в землю вросли.

Оборвалась в тот миг бойкая плясовая, умолкли торбаны и волынки, рожки и дудки…  И запели сладостно скрипки нежные песню дивную, задушевную! А из тьмы лесной на гуляние вышла дева чудная – краса писанная – королевишна! Платье-то на ней синего бархата. Поверху казакин узорчатый, золотом шитый. На груди ожерелье жемчужное. На голове очелье драгоценное с алмазными ряснами. И лицом бела, и станом тонка. Косы русые до земли. Что за диво дивное? Ангел ли то Божий, али дух лесной? Не сама ли королевна взаправду в Милорадово на праздник пожаловала?

Затаили все дыхание: и парни, и девки – рты пооткрывали. Смотрят не насмотрятся! А королевна развела в стороны рученьки, и неспешно поплыла вокруг костра в танце. Рукава казакина широки – что крылья у лебедушки. Каменья драгоценные так и сияют на уборе! Но ярче алмазов сияют очи красавицы. Неземные то глаза! Тайны в них небесные сокрыты. Муж ли ты седой, али парень молодой – поберегись в те глаза смотреть. Ох, поберегись! После б не раскаяться! Увлекут тебя в глубину те озера синие – омуты бездонные. Не вернешься к прежнему житию. Навек покой свой в тех омутах оставишь.

А королевишна все плывет и плывет в танце птицей сказочной, сном лазоревым. Всех заворожила! Полуяр с нее глаз не сводит, каждый жест, каждый взгляд ее ловит. Про Маричку и думать забыл. Не мила стала. К королевне его сердце неверное рванулось. Что Маричка? – птаха малая лесная. А королевишна – жар-птица!

И ни единая душа на гулянье не знала, не ведала, что жар-птица та – черничка убогая, блаженненькая Елешка. Никто ее в дорогом наряде узнать не мог, ибо дана ей была на краткий час сила необычайная – красота неизъяснимая! Не ради пустого дела дана, а чтобы правде Божией послужить!

Вдруг достала каролевна из рукава тонкий шарфик, махнула им в воздухе, да и на шею Полуяру закинула: тебя, мой, молодец выбираю! Пойдем со мной! Все так и ахнули. Полуяр ни жив – ни мертв, к губам шарфик прижал, на колени перед королевной встал, а она все тянет его за шарфик, манит, глазами смеется. Есаулы подле седланных коней обомлевшие стоят, будто зелья чародейного испили. А королевишна вдруг у одного поводья вырвала, да и прыг на коня – только ее и видели! Лишь сапожки красные под синим подолом мелькнули.

Полуяр, едва опомнился, тоже на коня вскочил, и вослед за красавицей! Есаулы за ним. Да куда там! Не угнаться! Всю ночь по лесу рыскали – не нашли. Порешили, что краля та – дух лесной, оборотень.

Страшно горевал Полуяр, волком выл, да волосы на голове рвал. Эх, обморочила, заколдовала, проклятая! Поблазнила сном сладостным, да не далась! Только с Маричкой зря рассорила! А Маричка тогда, как увидела, что Полуяр в лес за королевной помчался, перстень его с руки сорвала, и в костер кинула. Не мил он ей стал. Так и ушел Полуяр с полком, и в тех местах более не бывал.

А Елешка тогда недалече ускакала. Коня отпустила, в кущах дорогой наряд сняла – и словно нет ее. Снова она черничка в темном платьице, и в черном платочке до бровей. Кто ж ее во тьме лесной разглядит?

Много слез пролила Маричка на груди у Елешки в ту ночь. Жаль ей было и мечты своей несбывшейся, и любви поруганной.

— Как желалось мне, Еленушка, мир посмотреть, да жизнь изведать! А более всего – родных отыскать! Ведь нездешняя я, подкидыш. Как подумаю, что где-то матушка моя обо мне слезы льет, горько на душе становится! Ох, горько!

Елешка все голубила ее, гладила русую головушку… И стояла неотступно в ее памяти, пред очами мысленными, дева чудная – краса писанная! С ликом солнечным, со взглядом ласковым!

— Все по-твоему вышло, королевишна! — сказала ей в сердце своем Елешка. — Спасена юница неразумная! Отступил от нее лихой человек, более не воротится! Вместе с тобой мы лиходея посрамили, искус сатанинский одолели. Вместе уберегли сиротку от соблазна греховного. — Сказала и задумалась. — Одного только мне жаль! Что не назвалась ты мне, не открылась! Кто же ты, сказка дивная – Ангел благостный?!

Вздохнула Елешка разок, другой… да и смирилась. Не все затворы на земле отворяются, не все тайны открываются.

— Загадала мне королевишна загадку. — Думала она, засыпая. — А разгадать ее, может, не мне дано будет… Может, Маричка после разгадает?.. На все святая воля Божия…