Игра в классику

И в чьей-то руке лежал переплёт,
И в чьей-то ладони лежал целый мир,
И Маги бумаги всю ночь напролёт
Шили для мира парадный мундир.

=========

Тем временем – собрались. Поблёскивая разноцветными нарядами, выпятив орденоносную грудь и невольно напрягшись, с деланным небрежением выстроились полукругом и заперешёптывались в ожидании.

Станислав Константинович торжественно откашливается.

– Благодарю за собрание, господа! – он обводит каждого персонально, и с его пламенного взора, как от плеска керосина на угольки, мундиры гостей вспыхивают с новою силой. – Времена нынче непростые, и организоваться было, признаюсь, нелегко. Не поймите превратно – ваш непокорный слуга нисколько не ставит в упрёк и имеет в видах исключительно то, что редко в каком месте и времени возможно собрать вместе столь разных по своему сути, но, льщу себя надеждою, близких по духу деятелей, не побоюсь этого слова, высокого искусства – в нашем случае, понятное дело, литературы. Ещё раз выражаю свою признательность всем присутствующим, что приняли приглашение, и выражаю искреннее сожаление в отсутствии, так сказать, отсутствующих. Одначе – приступим. Дело – прежде всего, как говорил Герострат! Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие…

– Моё! – по-лошадиному встряхивает растрёпанным каре Николай Васильевич и свысока оглядывает гостей. Станислав Константинович, умудрившись не сбиться, так же снисходительно и извиняюще качает головой:

– Отнюдь, отнюдь. Увы или по счастию, но никакой ревизор к нам не едет. Неприятность, коей мы обязаны настоящим собранием, совершенно иного толку. Более того – боюсь, именно нам и предстоит с нею, что называется, разделаться. И имя сей неприятности…

Тишина слегка заостряется, а Александр Сергеевич даже привстаёт на самые цыпочки.

– … имя сей неприятности – … – Станислав Константинович закусывает губу, как новичок, впервые ныряющий в крещенскую прорубь. – … имя сей неприятности…

Судя по всему, новоиспечённому ныряльщику отчаянно не хочется приобщаться к моржеванию.

– Ах, не томите! – разноусто прокатывается вокруг полыньи, отчего председательствующий оскальзывается и ухает с головой в самую пучину:

– … КЛАССИКА.

Точка, смявшая восклицательный знак в окончании одинокого коротенького слова, внезапно густо нагнетает трагичности, хотя толком и не понять, с чего и откуда та, вообще говоря, взялась.

– Простите? – пыхтя непривычного вида папироской, изгибает элегантную бровь Михаил Афанасьевич. – Как вы сказали? Классика? Неприятность – КЛАССИКА?!

– Да, да, объяснитесь! – подхватывает Николай Васильевич под дружное дружеское поддакивание остальных.

БОМ-М-М! – бьёт невидимый гонг.

– Классика, она… – Станислав Константинович горько вздыхает и исподтишка следит за реакцией – ага, видят, хорошо. – Как бы точнее… вот все говорят: «Классика! Классика! Классика то, классика сё!» А ведь что или кто она такое есть – никто ни в зуб толкнуть ногою!

– Уж скажете… – неуверенно хмыкает Александр Сергеевич. – Вот, к примеру, я…

– Джаст э момент, Саша, – мягко встревает мистер Рэй Дуглас. – Я, ин май опинион, догадываться о чём спич. И, ю ноу – в чём-то даже соглашать! Диз из э классик, дач из э классик, хи из э классик, ши из э классик ту, бат… уай? Уай? Уот из есть критерион? Ху из индикейтор оф классик? Ай лично до сейчас донт ноу!

– Не в бровь, а точнёхонько в глаз! – Станислав Константинович облегчённо отбивает благодарный поклон улыбчивому престарелому мечтателю. – Благодаря уважаемому мистеру Дугласу мы с ходу перешли, так сказать, к самому существу насущного вопроса. Почему, драгоценные мои, что-то одно мы с вами классикой считаем, а другое – казалось бы, ничуть ни в чём тому не уступающее! – нет? В чём причина, милые мои, что вас – не спорьте! не спорьте! – причисляют к классикам, а вот меня, к примеру… ладно, неудачный пример. Под каким столбом зарыта та таинственная собака, что ведает распределением «классика – не классика»? И что же, повторюсь, такое она из себя есть, эта таинственная классика, кою мы безо всяческого зазрения самоуверенно пихаем в каждую нашу околоискусствоведческую дискуссию, пыжа из себя донельзя понимающих всезнаек?

– Два раза подряд «таинственная», – проборматывает как бы ни к кому не обращаясь Виктор Олегович и, смазывая бестактность следующей реплики, загодя иронично усмехается. – Вот за такое-то вас в классики и не берут…

– Начну, пожалуй, – негромко, но непререкаемо басит Лев Николаевич подразумевающимся в недрах волосатым ртом. Рассыпавшиеся в воздухе шелестящие смешки и шушуканье сметает как коровьим языком: мэтры умолкают по привычке уважать старшинство, прочие – из соображения, что графа проще дослушать, чем перебивать. Лев Николаевич удовлетворённо смахивает с дремучей бороды заблудшую травинку и, едва заметно приокивая, продолжает:

– Удивляюсь. Удивляюсь, господа – и вам, почтеннейшие соратники мои, но боле особливо вам, милейший Константин свет Станиславович… верно я вас запомнил? Время таперича, как вы изволили справедливо выразиться, не сахар – и что сами? Отвлекаете КЛАССИКОВ от их прямой работы удерживать то, что ишшо покамест осталось от культуры, на краю пропасти невежества. И заради чего? Быть бы тому достойному резону – ан нет. Просто-напросто некоему Константину свет Станиславовичу с какой-то, ТАК СКАЗАТЬ, стати приспичило внести свою лепту в энциклопедические дефиниции одного из самых устоявшихся терминов искусства – нужду в том оставляю на евойной совести. А вы? Эх, вы-и-и! Нешто вам ни капли заняться нечем, нежели…

Распалившись, Лев Николаевич раздосадованно машет рукой и кряхтя поднимается уходить. Чёртиком подскакивает вдруг мистер Рэй Дуглас и поддерживает графа под локоток.

– Увольте, господа. Далее без меня, без меня… вот так, вот так. Позвольте проходу… благодарю.

Парочка убывает восвояси, и собрание сразу убывает на целую четверть, что, по закону сохранения, неизбежно добавляет председательствующему ещё и заботы сохранять хорошую мину при непредвиденно плохеющей игре. И он же – справляется!

– Ну, кобыла с возу, как говорится, дорога короче! – бодро хохмит Станислав Константинович, подхватывая упавшие было бразды и заодно мелко мстя перевравшему его имярек графу.

Общество сдержанно хихикает – Лев Николаевич, как выясняется, любимец далеко не всехний.

– Но что же с классикой, господа? – спускает на землю Александр Сергеевич. – Каюсь, друзья, и сам грешен сим мудрёным вопросом. Бывалоча, встану спозаранку… и ведь как будто бы и нету в нём никакусенькой закавыкочки: так откроем-те ж любой глоссарий – и вот оно, русским по белому пропечатано: классика есть либо общепризнанный канон, либо обобщённое наследие античных мастеров! Однако же простота сия зело обманчива, ведь эдаким образом выходит, что классика – всего-навсего…

– … попса, – вздыхает Виктор Олегович, возведя горе сдвоенный тонированный прицел «полароидов». – Мейнстрим. И, как следствие – тренд.

– Имянно, имянно! – гудит Михаил Афанасьевич из глубин накуренной туманности. – Массовая ***, простите за мой французский.

Не чуждые художественной обсценщине гости понимающе перемигиваются, морщится один Николай Васильевич, да и то больше с тем, чтобы обособиться.

– Стало быть, озвученное определение классики… ошибочное? – полувопрос Станислава Константиновича остаётся риторическим. – Тогда… есть версион за нумером два, и звучит оный так: классика – это, так сказать, образец для подражания, своего рода эталон, вершина, куда ведёт проторённая классиком тропа. М-м-м?

– Ага! Текущая на данный момент планка! Хм-м-м… – задумчиво тянет туманность. – Так сказать, неканонический канон! Хм-м-м… в этом, несомненно, что-то есть…

– А после, – разгоняется Александр Сергеевич, – приходит день и час прийти продолжателю, дабы возложить следующую нерукотворную ступень – и тем самым самому войти в когорту классиков! И так далее, и далее, и присно, и во веки веков!

– А судьи кто? – еле слышно, одними губами одёргивает другой Александр и тоже Сергеевич.

Неловкая пауза. Воображаемый гонг молча качается на своей виселице.

– М-м-м… может быть… учителя? – Станислав Константинович аккуратно возвращает обсуждение в колею. – Ну… прежние классики? Так сказать, старшее творческое поколение?

Виктор Олегович трёт переносицу – надымил Михаил Афанасьевич и впрямь чересчур.

– Не канает, – категорически мотает он головой. – Тогда бы вся классика являлась сугубым сборищем вкусовщины определённых слоёв интеллектуальщины, интеллигентщины и иже с ними, а в неё, как мы видим, порою входят и весьма узкоспециальные произведения.

– Ваше предложение? – любезно алавердит председательствующий. – Вернее сказать, предположение?

Виктор Олегович разводит руками:

– Ну разве что политкорректный эвфемизм уже озвученной мною «попсы». Что возвращает нас к…

– … к Древней Греции, – недовольно кутается в крылатку Николай Васильевич. – Прыехамши, называется! Классики не могут определить, что такое классика! Позор, хлопцы, просто какой-то позор!

– Есть… есть ещё один версион, – несмело молвит второй Александр Сергеевич.

Его подбадривают, как могут подбадривать – и даже по-своему почти от души – только идущего на Голгофу Иисуса. У подбадриваемого от стеснения запотевают очки.

– Классика… это… – мнётся он. – … это… это выдержавшая испытание временем современность… простите за каламбур, не хотел… так вот… это, образно говоря, обрывок дешёвого клякспапира, куда поэт записал сиюминутное… потом забыл на подоконнике и тихо умер… а обрывочек уцелел и, образно говоря, дошёл… дошёл до наших дней… вот. Разумеется!.. – неожиданно разгорячается нечаянный эпицентр всеобщего внимания. – Разумеется, написанное должно… нет – обязано быть не просто хорошим, а не иначе как… как…

– … Шедевром! – восторженно шамкает первый Александр Сергеевич, сплёвывает недогрызенное перо и аплодирует совсем смешавшемуся тёзке. – Браво, мон шэр! Брависсимо!

Виктор Олегович напряжённо хмурит лоб, Михаил Афанасьевич нервно закуривает бессчётную очередную, Николай Васильевич растерянно теребит усишки, а Станислав Константинович разве что ручонки не потирает, доволен – удалось собраньице! Даже если сей же час нагрянут сами знаете кто, какой-никакой результат уже налицо!

А значит – всё не зря.

– Виноват… – кое-как отбивается от рукоплесканий первого Александра Сергеевича виновник его бурного торжества. – Хотелось бы… хотелось бы досовокупить важное…

– Мы все внимание! – покровительственно заверяет чуть громче обычного Станислав Константинович.

Александр Сергеевич снимает очёчки и щурится сквозь сияние сотоварищеских позументов.

– Классика… ну, то бишь те стихи, которые… которым, чтобы стать классикой… им ещё надо быть такими, знаете… универсальными, что ли… чтобы не одному только рыцарю подходило петь их под окнами дамы своего сердца… не только воодушевляло солдат на смерть и всё такое… а чтобы любому – да-да, господа, совершенно любому человеку вышло бы по силам проникнуться, постичь – и прибегнуть в тёмный и тяжёлый час! И… и, кстати, им вовсе не обязательно быть именно что стихами, зачем обязательно стихи, это вовсе… вовсе не… не обязательно… АЙ!

Ликующее общество хватает Александра Сергеевича за фалды, вздымает к потолку и несёт почётным кругом на сдвинутых воедино плечах.

– Знаешь, – мычит Виктор Олегович на ухо Станиславу Константиновичу. – А я бы тут и закрыл собрание. ИМХО, самый момент.

– Так и сделаю! – согласно приобнимает Станислав Константинович Виктора Олеговича. – Токмо с одной поправочкой, друже.

– ? – куксится не любящий поправок Виктор Олегович.

– Распустить – да! – заговорщицки пихает визави Станислав Константинович, не отпуская. – А вот закрывать… не-е-ет, рановато. Ещё одного опросить осталось.

– ??? – уже с откровенной враждебностью косится Виктор Олегович, порываясь вырваться.

– Что значит «кого»? – делает рыбьи глаза председательствующий. – Отож Читателя! Он-то не высказался!

Виктор Олегович облегчённо смеётся – подловил, подловил! – и уходит прочь. На пятом кругу красного как рак Александра Сергеевича небольно роняют, другой Александр Сергеевич подносит к его носу перо и успокаивающе машет рукою: «Жив!» Михаил Афанасьевич растворяется в дыму только его и видали. Николай Васильевич нахлобучивает белую пуховую шляпу и ловит извозчика. Собрание потихоньку расходится.

БОМ-М-М! – бьёт невидимый гонг. Ш-Ш-Ш! – шуршит, падая, занавес.

Оставшись один, Станислав Константинович медленно обходит книжные полки, подправляя то тут, то там выехавший из общего ряда корешок, и, наконец, останавливается на краю белого как бумажный лист пространства. Пристально вглядывается в убористо засеянную какими-то тёмными значками пустоту. Отступив на шаг, делает лёгкий приглашающий жест.

Из сгустившейся впереди совсем не страшной темноты выплывает зыбкий многоголовый человеческий силуэт.

=========

В произведении звучат фрагменты повести М.Горького «Детство», сказки «Орёл-меценат» М.Е.Салтыкова-Щедрина, а также комедий Н.В.Гоголя «Ревизор» и А.С.Грибоедова «Горе от ума».