Как я стал геологом

Жил-был пацан в славном городе-герое. Жил - не тужил. В те времена городишка этот был ни куда тебе с добром, так себе, деревянненький. С утра, собравшись с друзьями, шли два квартала к Енисею, где стоит стела «Центр Азии» и принимались ловить мальков на банку, на которую была надета капроновая крышка с дырочкой. В банку клали куски черствого хлеба и запускали это нехитрое приспособление на каменистое дно. Малек неизвестной породы набивался в банку до черноты в считанные минуты. Выудив банку с рыбой, приступали к таинству приготовления жареной рыбы на загодя прихваченной сковородушке. Чистить мулявку размером с кильку не было никакого желания, и потому она отправлялась на сковороду вместе с потрохами. Вкусно или не вкусно - сейчас уж и не вспомнишь, и дело, в общем-то, не в рыбе.

Просто в том месте, где проходило безмятежное детство, были видны Саянские горы, покрытые хвойной тайгой, а, кроме того, здесь причаливали туристические плоты, пришедшие со стороны тех самых гор. На палубы плотов стелился лапник из пихтовых веток, от которых несло дурманом далекой тайги. Отчего в голове у степного жителя возникали сводящие с ума картинки из книг Арсентьева, Обручева, Федосеева, которых к тем годам уже начитался. Характерец у пацана был неспокойненький, любопытствующий и драчливый. Как только туристы чалили плот и начинали тарабанить ложкой об чашку, зазывая своих к обеду, пацан был тут как тут с вопросами: А можно весло потрогать? А можно пихту понюхать? А из чего сделан ваш плот Тома-Сойера? Или он называется Кон-Тики? Последняя фраза всегда вставлялась последней, ибо действовала она как бесспорное подтверждение того, что перед ними знаток дела. Раздавался громкий смех взрослых людей, что означало: разрешение получено, доступ на плот разрешен. Но замысел у пацана был намного глубже, он точно знал, что его позовут к костру и накормят обедом. О! Это были дни великого блаженства! Так решалась проблема вечно голодного желудка.

В свободное от «рыбалки» время откровенно хулиганили, дабы разнообразить свое бесконтрольное времяпрепровождение. Этот факт косвенно, а может быть и напрямую и сыграл свою роль в определившейся в последствие судьбе.
Хулиганство, само собой, привело к неприятным последствиям. Дружков поставили на учет в детскую комнату милиции и установили за ними неусыпный контроль. На улицах города-героя наступило затишье. Да и зима расквартировала всех по домам. Шляться по улицам было холодно и неинтересно. Отсидкой, конечно же, нас было не удержать, и все силы были отданы дворовому хоккею без коробок и бортиков. Просто так, во дворе нашего большого барака. Звенели стекла, ругались соседи, плакали матери…

Шло время, пришла весна, а за ней и лето. И случилось то, чего никто никак не ожидал. Моего закоренелого корешка-дружищу детская комната милиции отправила в стройотряд пединститута, и он уехал куда-то из города. Наступили скучные, тягостные времена. Рыбалка не радовала, туристов с плотами было немного, да и как-то без поддержки дружка было не очень-то интересно. И я выпросился у мамы отправить меня на лето к тетке, которую звал бабушкой, и любил ее не как тетушку, а как самую настоящую родную бабушку, в замечательную деревню Мигна, что стоит за селом Ермаковским у самых синих-пресиних Саянских гор.

В деревне жил старший брат Шурка. Он был намного старше меня, и в совершенстве управлял мотоциклом «Козел», лихо скакал на коне, умело косил косой, стрелял уток влет и рыбачил очень даже мастеровито. Все эти прелести с раннего утра передавались мне - великому городскому лентяю. Будили меня, чуть солнышко начинало вставать, совали краюху хлеба домашней выпечки из русской печки с молоком и медом. И торопили, будто бы опаздываем на скоро уходящий поезд. К вечеру мой организм превращался в отбивную котлету, с многочисленными ссадинами и мозолями, и я падал в беспамятстве на лежанку, устроенную на сеновале. С утра все повторялось.

К концу лета организм стал чаще задерживаться на соседской лавочке, где с пацанами и деревенскими девчонками мы щелкали семечки, пугали себя рассказами-страшилками или глядели на огромные ночные звезды. Иногда моя городская натура провоцировала пацанов загнать «хорька» на чей-нибудь огород за огурцами, помидорами, горохом или в палисадник за ранетками. Набрав полные запазухи, мы садились в укромном месте и я, уплетая добычу, начинал под общее внимание рассказывать о своей героической жизни в городе-герое. Как и полагается, некоторым мальчишкам шибко не нравилось, что рос мой авторитет вожака. «Накандылять по сопаткам» для меня было не в новость, и потому в первом же бою безапелляционная победа над громадным верзилой, добавила мне еще больше авторитета. Моя шайка росла, набеги на огороды стали устрашающими. Но сколько веревочке не виться… Дело дошло до бабушки.

И меня в срочном порядке решили изолировать от деревенского общества, сослав обратно в город-герой. Через неделю меня с настороженностью встретила школа. А дружка-то все еще нет. Появился он на третий день занятий и, о, Боже мой, он был в сторйотрядовке, на которой во всю спину рисовался трафарет, какой-то Андромеды, на рукавах и на груди нашивки. Он был в белой рубахе с черным галстуком, а я, а я, как корова с седлом, в пионерском костюме. Боже мой, Боже мой, какой позор. Я был опрокинут навзничь, прижат обеими лопатками к земле. Зависть воткнула большую занозу в сердце. Мое самолюбие раздавлено и унижено. Что я мог противопоставить со своими набегами на соседские огороды против гусара. Мой трехдневный треп померк перед стройотрядовкой с засученными рукавами, из которых торчали загоревшие до черной синевы руки друга. «Гнусный предатель» – клокотало у меня в груди. Почему я не был поставлен на учет в детскую комнату милиции, и почему меня не отправили в стройотряд! После уроков друг всех угощал газировкой и мороженым, сверкая красными рублевыми десятками. Это было ужасно, это было непоправимо больно, это запомнилось на всю жизнь.

Долго ли, коротко ли зимовали зиму. Из окна дома красовались белоснежные горы Восточного Саяна, которые виделись близко во всем своем очаровании, но были далеки. В радиоприемнике все чаще и чаще звучали рассказы о комсомольской стройке Байкало-Амурской Магистрали. Звучали тревожные, почти что боевые, песни про БАМ, которые призывали и влекли туда, где тайга, где горы. Туда, где молодые горячие сердца совершали подвиги. Да, послевоенное поколение хотело быть героями, похожими на своих дедов, отцов, соседей. Они были рядом, и можно было воочию видеть их боевые ордена, медали и самих фронтовиков. И очень сильно хотелось быть похожими на них  и совершить что-то героическое. Как-то сами по себе стали неинтересными кулачные бои, а все больше и больше привлекали комсомольские стройки. Литературные интересы перешли к Павке Корчагину, «Молодой гвардии» и газете «Комсомольская правда».

Друг отработал все лето на бетонных работах по строительству сельскохозяйственных объектов. Заработал солидную сумму денег. Его сняли с учета, как вставшего на путь исправления и получившего хорошую характеристику от начальника отряда. Но приводы в отдел все-равно имели место. Он, конечно, повзрослел, возмужал. Его пускали в кино с грифом до 16 лет, а я оставался на вторых ролях. Вот тут, видимо, и началось «брожение» моих мозгов и «перегонка браги в самогон». Оставаясь своим пацаном среди своих, мои мысли все чаще и чаще возвращались в тайгу, где брат через силу заставлял меня терпеть утреннюю прохладу тумана, поднимающегося над озером, когда мы сидели в скрадке, выжидая уток. Или явно представлялась тропа, по которой ходили за кедровыми еще молодыми шишками, годными к щелканью лишь только тогда, когда их парили в чугунке или обжаривали, как картошку в углях костра, очищая от смолы. Картины рыбалки проплывали, как кадры любимых кинофильмов. Особенно мне нравилась и восхищала серебристая сорожка и ельцы, которые не кололи руки, в отличие от окуней. И совсем в восторг приводила изредка пойманная щука или налим. Краски и запахи прошедшего лета, покосные работы, езда с волокушей сена на коне, заготовка веников заполняли мое воображение и дополняли картину, как я буду строить БАМ.

План попадания на него был прост. Я должен прихватить своего друга, как пример того, что вот, человек одного со мною возраста, работал на бетонных работах, и поэтому меня и его должны отправить на БАМ. А отправить нас должен был Горком комсомола, который находился в одном квартале от нашего барака и школы, в которой мы учились. Зимой я несколько раз заходил в это строгое здание с массивными дверьми и министерскими ручками, перебарывая в себе робость. Так сказать, тренировал свое взятие крепости. Вахтер тут же накидывался на меня, как коршун с одним и тем же вопросом: «Вы к кому, молодой человек?» Я бурчал что-то себе под нос и пулей выскакивал на улицу, едва успев запомнить надписи на табличках в кабинетах. Одна мне показалось важной, на которой было написано: «Второй секретарь горкома ВЛКСМ». Вот к ней-то я и стал все ближе и ближе подбираться в своих разведвылазках. Стоя дома у зеркала, я репетировал речь, которую закачу перед этим невидимым вторым секретарем.
- Здравствуйте товарищ второй секретарь.
- Мы с другом решили поехать на БАМ.
- Вы должны нас отправить туда по комсомольской путевке.

Далее речь моя обрывалась, и я входил в ступор. Что же еще ему сказать? Думал я, напрягаясь.
Может про друга, дескать, вот, он смог, и я смогу. Может про деревню, как мне удалось галопом проскакать на коне, как я на мотоцикле заехал в сени, и, вылетев через руль, чудом не сломал себе шею. А может быть про то, как я мужественно лежал в картофельной ботве, не выдав себя даже дыханием, когда мимо совсем рядом проходил хозяин огорода, на который я со своей шайкой делал ночной налет. Что же, что же ему сказать такого убедительного, после чего он не сможет отказать? Мысли путались, барахтались, сбивались с толку. Я прерывал свой диалог, и снова, и снова подходил к зеркалу. Да я не хуже «Неуловимых мстителей»! Могу стрелять с ружья, попадая в утку влет, - начинал врать я, хотя помнил, как саданула мне в плечо отдача выстрела с двенадцатого калибра, и как оно неделю болело. Да я лучше всех играю в хоккей, и мой любимый нападающий Харламов! Да я прочитал все книжки Федосеева, Арсеньева и Обручева! Я знаю, как Том Сойер сплавлялся на плоту по Миссисипи, и Тур Хейердал переплыл на бальсовом плоту Тихий океан на остров Пасхи. И я вспоминал, как эти последние слова сшибали с ног туристов, приплывших на деревянных плотах из-за тех синих гор, которые все время были видны из моих окон, и как туристы угощали меня едой - добрый и приветливый в то время был народ.

Прошла зима, весна, наступило лето. Дальше тянуть было нельзя - все уедут на БАМ, а я останусь.                Подговорив друга, мы отправились в Горком. Удивительно быстро обхитрив вахтера, мы практически ворвались в кабинет, и я начал сходу излагать свою натренированную речь. Дядечка от такого напора и неожиданности, похоже, очумел. Он сел в кресло, и вытаращенными глазами стал смотреть на меня, а из меня, как из рога изобилия, все лились и лились доводы - почему он должен непременно отправить нас на БАМ. Когда я иссяк, и он отошел от шока, то пригласил нас сесть и стал задавать вопросы. Фамилия? Имя? Отчество? В каком учитесь классе? В какой школе? Сколько лет? И так далее и тому подобное, чуть ли не про всю родословную. Когда спросил: «Вы комсомольцы?» Меня чуть ли не парализовал паралич. Мы не были комсомольцами. Нам было еще по 13 лет, а в комсомол принимали с 14. В конце концов, дядечка сказал прийти через два дня. Два дня тянулись, как месяц. И вот мы тут, мы снова в кабинете, для прослушивания приговора. Дядечка долго не раскошеливался, он сказал быстро и внятно:
- Твоего друга мы можем отправить, потому что он стоит на учете в детской комнате милиции, а тебя – нет, так как на тебя пришла хорошая характеристика со школы.

В моей душе произошла катастрофа. Я брел домой, шаркая сандалами, как пожилой старик. Пока шел - мои глаза увидели большой булыжник, большую витрину центрального гастронома и милицейский воронок. Все эти три составляющих быстро родили мне план. Я взял булыжник, подошел к витрине и со всего маху ее разбил. Стекла зазвенели с невероятным громом и треском. Тут же из воронка выскочили дяденьки-милиционеры, и, схватив меня за руки, потащили в машину. Для лучшего артистизма, я начал брыкаться и орать: «Наших бьют!». Получив пару затрещин, я очутился в машине и притих, удовлетворенный хорошим началом моего плана. Меня привезли в наше КПЗ, мимо которого мы с мамой часто ходили в гости. Поравнявшись с ним, мама все время говорила: «Смотри, сынок, какие туда большие ворота, а оттуда - маленькие, маленькие.», - указывая на калиточку. Как бы там ни было, а я очутился в камере с ожидающими приговора. Ох, и запомнилась мне эта камера на всю жизнь. Когда следователь вызвал меня на допрос, я так всю свою крохотную правду и рассказал. После допроса меня тут же выпустили на улицу, где меня уже ждала зареванная мама.

Через три дня к нам домой пожаловал человек, и сказал, что меня и друга вызывает дядечка из Горкома.  Мы пришли в кабинет. Дядечка прямо с порога и говорит:
- В геологическую партию поедете?
Я скоропостижно спросил:
- А там лес есть?
- Есть, там много леса, там тайга!
И мы дружно, чуть ли не в один голос сказали:
- Угу!
- Тогда вот вам адрес и фамилия человека, к которому подойдете послезавтра, в 9.00 утра. Понятно?
- Очень даже понятно, дядечка, мы сообразительные, - сказал я.
На что дядечка, улыбаясь, сказал:
- Я это понял!

Два дня мы с Мамой собирали чемодан с вещами. На третий я проснулся от ощущения, что опоздал. Вскочив, я увидел на часах 8.30. Мамы дома не было. Одевшись быстрее солдата, я схватил чемодан и ринулся к двери, но дверь не открылась. Тогда я навалился плечом со всей силы – бесполезно, дверь не поддалась. И тут я сообразил, что мама закрыла дверь на замок. В те времена замки были навесными, с уличной стороны. Отчаянию не было предела. Эх, мама, мама... И тут же сообразительная голова бросила меня к мешку с картошкой, которая тут же была вытряхнута из мешка. Мешок и вещи из чемодана полетели в форточку, ну а за ними я сам. Собрав вещи в мешок, я кинулся по указанному адресу. С другом мы встретились  в назначенном месте, как оказалось, в здании управления геологической экспедиции. Найдя дядечку по фамилии Козелков Анатолий Александрович, мы представились.

- Меня звать Анатолий Александрович, - коротко сказал наш будущий начальник и велел загружаться в машину ГАЗ-66, что стоит у ворот.
В кузове были ящики с продуктами и какими-то вещами. Но нам было неважно, мечта начинала осуществляться. В скорости нас привезли в аэропорт, и мы вместе с какими-то мужиками перегрузили груз в чрево вертолета МИ-4. Когда вертолет взлетел, я думал, что умру от счастья! Вертолет уносил меня в какую-то другую жизнь, в ту, в которой я никогда не был, и даже не мог себе представить, как она выглядит. Я даже не понимал, что расстаюсь с детством, что закончились мои сады и огороды, что впереди будет непростая, но интересная жизнь, навсегда связанная с тайгой. Прилетев на базу геологической партии, в раскрытую рампу все ящики и вещи выгрузили бородатые дядьки в энцефалитных костюмах. Мы с другом сидели в вертолете ни живые, ни мертвые.
 
Когда вертолет стал пустым, один из геологов спросил у Сан Саныча?
 – А это что?
- А это нам на перевоспитание от Горкома комсомола особо отъявленные рецидивисты.
И нас, почти как щенят, вытащили на свет Божий. Правда, вежливо проводили в столовую.

Столовая в общем-то представляла из себя навес, по центру которого был сколочен длинный и широкий стол, покрытый клеенкой, да лавочки по краям. В тот день на маршруты никто не ходил, был камеральный день, и все собрались за столом, хотя обед уже прошел - пришли поглазеть на чудо, которое им предстоит перевоспитывать. Повариха тетя Люда налила нам борща в миску, по своему объему похожую на таз, в которой красовался огромный мосол маральего мяса. Все рабочие, подперев подбородки, уставились на нас. Я вспомнил бабушку, которая часто рассказывала, что раньше, когда работника брали на работу, то сначала давали ему поесть и смотрели, как он ест. Если хорошо, много и быстро - то принимали на работу. Я начал уплетать ложкой, будто меня неделю не кормили. Ложка то и дело брякала по дну тарелки, вызывая во мне беспокойство - ой, что люди обо мне подумают. Но люди тихо смотрели и молчали. И вдруг, во всей этой гармонии счастья, простите меня, читатели, я нет не пукнул, я просто п*рнул, как разорвавшаяся бомба, как гром средь ясного неба, как гаубица на Караульной горе… И тут же почувствовал, как от стыда лечу сквозь земную кору, через мантию, через земное ядро на другой конец всей этой планеты Земля в район Индии.

Рядом на скамье сидел проходчик дядя Ваня. Проходчик - это такой огромный человек, который киркой, ломом и лопатой бьет канавы и шурфы там, где укажет геолог. Шурф - это такой глубокий колодец, где Кефир в романе О. Куваева  «Территория» нашел самородок. И который сказал знаменитую фразу: «В этом шурфе, начальник, кроме моей зарплаты ничего нет».
Дядя Ваня имел ладонь размером с мою спину. И вот в этой похоронной паузе он шлепает своей ладонью мне по спине и приговаривает:
– Ну, ничего, ничего. Нам такие нужны!
«Зал» грохнул от смеха, а вместе с ними и я.

Тем летом мне исполнилось 14 лет. В школу мы опоздали на 5 дней из-за невозможности выбраться из тайги. Витрина, разбитая мною в гастрономе, стоила 90 рублей - как раз вся мамина зарплата. Я принес домой первую свою зарплату 250 Советских рублей!
После этого сезона ездил еще три сезона - в итоге 4 полевых сезона. Работал маршрутным рабочим  на металометрии, радиометрии, геофизике, поваром, бригадиром топбригады. В армию забрали на третий день после выхода из тайги. Поступил в КИЦМ, но не усидел, не камеральный я человек. Стал спасателем. Спасибо дяденьке из Горкома. Кто знает, как бы сложилась моя дальнейшая судьба, если бы не он. Но я доволен этой, хотя по всем приметам она могла сложиться совсем по-другому!