Скверна для священной коровы

Глава первая,
в которой литературное событие становится невыносимым, а затем принимает оттенок криминального


Мысль о самоубийстве, пусть и мимолетная, настигла Иеремию Краппа аккурат в тот момент, когда лауреат премии «Золотой лист» — поэтесса лет двадцати пяти в платье, напоминавшем обертку от ликера, — произносила со сцены слова: «…и только текст, лишенный авторской интенции, становится по-настоящему свободным…»

«Вот именно, — подумал Крапп, сжимая в руке третий (или четвертый?) бокал весьма посредственного белого вина. — Убей автора. Немедленно. И желательно — с особой жестокостью».

Он сидел за столиком у дальней стены банкетного зала отеля «Миднайт», нос к носу с собственной профессиональной смертью, оформленной в виде крошечной порции лосося на гигантской тарелке. Вокруг царил гул самодовольства — густой, как соус бешамель, поданный к овощам-гриль. Здесь были все: критики с лицами, выражавшими хроническое несварение желудка от избытка смыслов; издатели, похожие на преуспевающих гробовщиков; молодые прозаики в нарочито небрежных пиджаках, чьи единственные опубликованные произведения представляли собой посты в телеграм-каналах. И над всем этим — запах дорогого парфюма, дешевых амбиций и тушеного в винном соусе телячьего языка.

Иеремия Крапп был автором. Точнее, он был Автором. В прошлом. Теперь он был тем, кого со снисходительной гримасой именовали «живым классиком», что на языке издательского рынка означало «переиздаем раз в пять лет по тысяче экземпляров для библиотек и престарелых поклонников». Его последний роман, над которым он бился семь лет, провалился с треском, напоминавшим хруст позвоночника под колесами литературного процесса. Его агентша, женщина по имени Валерия, чья жизнерадостность всегда казалась ему немного угрожающей, теперь разговаривала с ним тоном медсестры в хосписе. А тут еще эта проклятая премия, куда его пригласили «для солидности», как почетный экспонат.

Его сосед по столику, молодой человек, представившийся как «метамодернистский нарратор» Артемий, уже полчаса объяснял ему, почему фигура автора окончательно умерла.

— Вы, представители старой школы, цепляетесь за устаревшие парадигмы нарратива, – говорил Артемий, размахивая вилкой. — Сегодня важно не что, а как мы деконструируем само понятие «почему». Вы еще пишете про что-то. Мы пишем вопреки.

«Я бы написал что-нибудь вопреки твоему черепу», — подумал Крапп, но вслух лишь хмыкнул и потянулся за бокалом.

Именно в этот момент случился тот самый инцидент, который позже в полицейских протоколах будет назван «смертью автора» в самом прямом смысле.

На сцену для вручения специальной награды «За вклад» поднялся Григорий Вольф. Литературный титан, монстр, патриарх и, по мнению Краппа, беспросветный халтурщик и сволочь. Вольфу было под восемьдесят, но он нес свои годы, как старый буйвол – массивно, грозно и с готовностью проткнуть рогами любого, кто окажется на пути. Его речи были легендарны. Он мог двадцать минут говорить о величии литературы, попутно уничтожая репутации коллег намеками такой тонкости, что они впивались в плоть, как зараженные иглы.

И Вольф заговорил. Голос, похожий на скрежет гравия по стеклу, заполнил зал. Он благодарил, кидал ядовитые комплименты организаторам, вспоминал былые времена, когда «писатели пили, а не рассуждали о деконструкции». Зал замер в привычной смеси восхищения и страха.

Крапп наблюдал, как Вольф подносит к губам массивный хрустальный бокал — тот самый, символический, который только что вручили. Титан отхлебнул, сделал театральную паузу, собрался с мыслями для очередной убийственной фразы…

И вдруг его лицо, всегда багровое от давления и самоуверенности, приобрело странный, синеватый оттенок. Глаза, маленькие и острые, как у кабана, расширились в немом ужасе. Рука с бокалом дрогнула, и дорогое бордо расплескалось на белоснежную скатерть президиума, как кровь. Раздался звук – не крик, а скорее хриплый, пугающий всхлип, будто из глубины груди вырвался сдавленный смешок смерти.

Григорий Вольф пошатнулся, сделал неловкий шаг вперёд, ухватился рукой за край трибуны — и рухнул на сцену с грохотом упавшего мешка с костями. Хрустальный бокал разбился с пронзительным, чистым звоном, заглушившим на мгновение женский взвизг из зала.

Наступила тишина. Та самая, гробовая, которую так любят описывать плохие писатели. Потом ее разорвал суетливый гул, скрип отодвигаемых стульев, кто-то крикнул: «Врача!»

Иеремия не двинулся с места. Он наблюдал за суетой на сцене, где вокруг неподвижного массивного тела уже копошились люди, и чувствовал странное, ледяное спокойствие. Мысль, пришедшая ему в голову, была кощунственной, откровенной и совершенно в его духе: «Ну что ж. Автор и вправду умер. Лично и наглядно».

И только потом, когда к его столику уже пробивалась перепуганная Валерия, а в дверях зала показались люди в более официальных костюмах, чем издательские, до Краппа дошла вторая мысль. Медленная, тягучая, как тот самый соус бешамель.

Смерть Григория Вольфа была, конечно, театральна. Слишком театральна. Настолько, что напоминала не печальный финал, а эффектную первую сцену дурного детективного романа. А в дурных романах, как знал Иеремия Крапп, таких смертей не бывает. Их устраивают.

Он отставил бокал и с легким, почти забытым ощущением щемящего интереса посмотрел на разбитый на сцене хрусталь, на пятно вина на скатерти и на бледные, испуганные лица своих коллег по цеху. Внезапно вечер стал куда менее скучным.


Глава вторая,
в которой в игру вступают профессионалы и выясняется, что они не читали правильных книг


Ожидание полиции растянулось на час, заполненный звуками притворного шока, приглушенных сплетен и звоном посуды, которую официанты, с каменными лицами, уносили с других столиков. Литературный мир, как выяснилось, переваривает смерть коллеги примерно так же, как плохо приготовленную котлету: с неудовольствием, но не без здорового любопытства к ее составу.

Наконец прибыли Профессионалы. Не те профессиональные писатели, что толпились тут же, а другие — те, что зарабатывают на жизнь реальной работой в полиции. Двое в штатском имели вид людей, для которых банкетный зал отеля «Миднайт» был таким же местом преступления, как гараж или подворотня, и оттого вызывал у них тихое, скучающее отвращение.

Старший, представившийся следователем Морозовым, был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим недоваренную пельмень — мягким, бледным и лишенным выразительности. Его напарник, лейтенант Сухарев, напротив, весь состоял из острых углов: острый подбородок, острый нос, острый взгляд, выискивающий, куда бы воткнуться.

Морозов велел никому не уходить, но уже через десять минут этот приказ рассыпался, как пирожное безе под грузом собственной важности гостей. Первыми «высоко несли голову», как выразился Крапп про себя, критики, ссылаясь на дедлайны. За ними, прижав к груди дипломаты, исчезли издатели. Молодые поэты, чье присутствие изначально было декоративным, растворились в ночи, как стыд после плохой метафоры.

Краппа, впрочем, не трогали. Он сидел, наблюдая, как полицейские что-то щупают, фотографируют и перешептываются с врачом скорой, который только разводил руками в универсальном жесте «при чем тут я, он уже остыл».

К ним подошла Алла Вольф. Теперь, под резким светом люстр, заменивших теплый свет софитов, она казалась не вдовой-нимфой, а испуганной девочкой в неподходящем случаю платье. Слезы текли по ее лицу с такой оперативной точностью, что Крапп невольно задумался о профессионализме и в этой области.

— Это ужасно… ужасно… — голос ее прерывался. — У Григория было больное сердце… но он так ждал этот вечер…

— Сердце, — кивнул Морозов, записывая что-то в блокнот с видом человека, заполняющего квитанцию за коммуналку. — Принимал что-нибудь?

— Таблетки, конечно. Но он сегодня… был в духе. Мог и забыть. Волновался.

— Волновался, — повторил Морозов, и в его голосе впервые прозвучал отзвук чего-то, похожего на иронию. — Ну да. Публичное выступление. Стресс.

Крапп видел, как взгляд Сухарева скользнул по осколкам хрустального бокала, по пятну на скатерти. Лейтенант наклонился, понюхал, даже аккуратно коснулся влажного места кончиком карандаша.

— А что было в бокале? — спросил он у ближайшего официанта, юноши с вытянутым от страха лицом.

— Красное вино, «Бордо»… Премиум, — быстро ответил тот. — Его специально для церемонии подавали.

— И кто наливал?

— Я… я подал бутылку и чистые бокалы на стол президиума. Там уже… сами наливали. Кто хотел.

Сухарев перевел свой острый взгляд на Аллу.
— Вы наливали супругу?

Она широко раскрыла глаза.
— Нет! То есть… нет. Мы не сидели рядом. Он поднялся на сцену, ему поднесли уже полный бокал… Кажется, секретарь его, Леонид Борисович…

В этот момент из тени колонны вышел Плетнев. Он выглядел так, будто смерть патрона случилась с ним лично и где-то в области солнечного сплетения. Лицо серое, руки чуть дрожат. Очки блестели, скрывая глаза.

— Да, это я, — голос у него был тихий, ровный, отшлифованный годами подчинения. — Я налил Григорию Александровичу. Из той же бутылки, что и себе. Вот, смотрите.
Он показал на свой столик, где стоял почти полный бокал.

— Я не допил. После того как это случилось…

Морозов подошел, понюхал его бокал, пожал плечами.
— И вы чувствуете себя нормально?

— Если не считать шока, то да.

— Значит, не в вине дело, — заключил Морозов и, кажется, мысленно поставил галочку. — Стресс, сердце. Трагический инцидент.

Крапп наблюдал эту сцену с нарастающим чувством глубочайшего эстетического протеста. Это было неправильно. Неточно. Как плохой перевод с великого языка. Смерть такого калибра, смерть Григория Вольфа, не могла быть просто «трагическим инцидентом». Это был сюжетный поворот, кульминация, развязка! Ее должны были готовить, вынашивать, ее должны были предварять намеки, скрытые мотивы, тщательно расставленные улики-символы. А эти люди… они искали причину, как ищут потерянный носок.

Его размышления прервала Валерия. Она опустилась на соседний стул, от нее пахло не духами, а потом и холодным страхом.

— Жуть, — выдохнула она. — Абсолютная жуть. Бедная Алла. Хотя, черт возьми, Крапп… он же был монстром.

— Всегда об этом говорил, — кивнул Иеремия. — Но монстры в нашей профессии умирают в постели, в окружении томов собственных сочинений и молодых поклонниц. А не на сцене от хрипа.

Валерия посмотрела на него с неожиданной проницательностью.
— Ты что-то подозреваешь.

— Я не верю в совпадения, которые так идеально укладываются в версию ленивого следователя. Я думаю, что Плетнев слишком спокоен для человека, который только что видел смерть своего кумира. Скорбь должна быть истеричнее. Или молчаливее. А это… это расчетливая тишина.

— А Алла? — шепотом спросила Валерия.

— Алла плачет правильно. Но слишком правильно. Как героиня плохого романа, которая знает, что за ней наблюдают.

В этот момент к ним подошел Сухарев. Его острый взгляд уколол Краппа.
— А вы кто? — спросил он без предисловий.

— Экспонат, – ответил Крапп. – Для антуража. Меня зовут Крапп. И я писатель.
Сухарев скривился, будто услышал название редкой болезни.
 
— Писатель. А с покойным были близки?

— Близки? Боже упаси. Мы находились в состоянии перманентной холодной войны последние двадцать лет. Он считал меня графоманом, я его – литературным бандитом.

— То есть враги, — констатировал Сухарев, делая пометку.

— Враги – это слишком тепло и лично. Мы были антиподами. Он — воплощение шумного успеха, а я — полного забвения. Мы взаимно друг друга отталкивали, как одноименные полюса магнита.

Сухарев явно не оценил физическую метафору.
— И где вы были в момент смерти?

— На этом же месте. Пытался загасить в себе желание последовать его примеру, но по другим причинам.

Лейтенант что-то записал и удалился. Валерия ахнула:
— Зачем ты сказал про врагов? Они же тебя заподозрят!

— В подозрении есть определенный шик, — усмехнулся Крапп. — А кроме того, это заставит того тусклого господина с лицом полуфабриката хоть на секунду задуматься, что мир сложнее, чем ему кажется. Хотя вряд ли.

Через полчаса Морозов объявил, что все свободны, но должны быть на связи. Тело Вольфа увезли. Сцена стояла пустая и неприличная, как постель после похорон. В зале осталась лишь кучка самых упертых или самых потерянных.

Иеремия поднялся и, к собственному удивлению, направился не к выходу, а к тому месту, где час назад стоял Плетнев. Бокал секретаря уже унесли. Но на скатерти осталось едва заметное влажное пятно. И рядом – крошечный осколок хрусталя, отлетевший, видимо, от того, главного бокала. Крапп наклонился. Он не стал трогать осколок. Он просто посмотрел на него. Тот лежал, переливаясь под светом, как холодная, злая слеза.

И тут его взгляд упал на пол. Под соседним столиком, за ножкой стула, валялась маленькая, смятая бумажка. Что-то вроде обертки, бледно-желтого цвета. Крапп оглянулся. Никто не смотрел. С видом человека, роняющего носовой платок, он нагнулся, поднял бумажку и сунул ее в карман пиджака.

На улице его ждала промозглая ночь. Он достал бумажку, развернул ее под светом фонаря. Это была этикетка. Старомодная, от аптечного пузырька. На ней было напечатано название, стершееся от времени и прикосновений, но несколько букв угадывались: «…онит» А ниже – рукописная пометка, тоже полустершаяся: «Наст. для…»

Крапп замер. «Аконит». Он знал это слово. Не из медицинского словаря. Из старого готического романа, который он когда-то редактировал для заработка. Там убийца использовал настойку аконита, «волчью отраву».

Он обернулся и посмотрел на освещенные окна «Миднайта». Внутри там были полицейские, закрывавшие дело. Внутри там же были убийца или убийцы, разыгравшие свой спектакль. А он, Иеремия Крапп, неудавшийся автор, стоял на холодном ветру с клочком бумаги, который мог быть всем или ничем. С обрывком текста из чужого, очень старого и очень злого романа.

Он сунул этикетку обратно в карман и зашагал прочь, чувствуя, как в его душе, давно пребывавшей в творческом анабиозе, медленно и противно шевельнулся первый, холодный червячок сюжета.


Глава третья,
в которой чернила обретают вкус яда, а молчание — грамматику вины


Кабинет Григория Вольфа напоминал не рабочее пространство, а трофейную комнату неутомимого охотника. Книги с дарственными надписями «Гениальному Грише…», «Единственному, кто понимает…» пылились на полках рядом с фотографиями, где Вольф был запечатлен в обнимку с людьми, которых позже жестоко высмеивал. Иеремия Крапп стоял посреди этого некрополя репутаций, вдыхая воздух, пахнущий старым клеем, коньяком и застарелым тщеславием.

Алла впустила его с подчеркнутой усталостью, будто делала одолжение не только ему, но и самой себе.

— Леонид Борисович разбирает архив. Помогите ему, если хотите… Вы, кажется, из последних, кто еще помнит, каким он был… до того как…

Она не договорила и вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов, не способных заглушить запах смерти.

Плетнев сидел за массивным столом, разбирая стопки бумаг с механической, почти монашеской точностью. Его пальцы, длинные и бледные, перебирали листки, как четки.

— Иеремия Ильич, — поднял он на Краппа глаза за стеклами очков. — Не ожидал, что вы… откликнетесь. Григорий Александрович считал ваш последний роман «образцом литературного мазохизма».

— Да. А я считал его последний роман образцом литературного грабежа, — парировал Крапп, садясь в кожаное кресло без приглашения. — Но сейчас не время для взаимных любезностей. Вы наливали ему бокал.

Это был не вопрос, а утверждение. Плетнев не дрогнул.
— Да. Из бутылки, которую открыли при всех. Из которой наливали и другим.

— Но пили только вы и он.

— Председатель жюри тоже пригубил. Но... да, Вольф выпил больше всех. Он… волновался. Любил эффектные жесты.

Крапп огляделся. Его взгляд упал на полку с черновиками. Там, в картонных папках, лежали не просто тексты. Лежали трупы замыслов, изувеченные красным карандашом Вольфа. Он подошел, наугад вытащил одну папку. Это была ранняя версия знаменитого романа «Скифский круг». На полях – яростная, почти нечитаемая правка. И подпись не Вольфа. А некоего «Л.П.».

— Это ваши пометки? — спросил Крапп, показывая папку Плетневу.

Тот взглянул, и на его щеках дрогнул крошечный мускул.
— Да. Я был… его первым читателем. И теневым соавтором. Он прислушивался ко мне. Тогда.

— А что потом?

Плетнев медленно снял очки, принялся протирать их платком. Без них его лицо казалось голым и уязвимым.

— Потом книга вышла. На ней было его имя. Мое имя стояло в благодарностях, между именами корректора и вдовы его первого издателя. А через полгода он опубликовал рецензию на дебютный сборник моих рассказов. Называлась она «Талант как отсутствие дара». Он… систематически разобрал каждую мою метафору, каждую фразу, как энтомолог пришпилил булавками бабочку. После этого меня перестали печатать. Совсем.

Голос его был ровен, но в этой ровности слышалось что-то опасное, как тонкий лед над глубокой водой. Крапп понимал: перед ним не просто секретарь. Перед ним – заживо похороненный автор. Идеальный мотив для мести. Мотив, написанный кровью из порезанного эго.

— И вы остались с ним? После этого?

— Кто же еще взял бы меня? Он предлагал «исправить положение». Стать его… литературным ассистентом. Я согласился. Чтобы быть рядом. Чтобы видеть, как он стареет, как тускнеет его дар... Чтобы ждать.

—Ждать чего?

Плетнев снова надел очки, и его лицо вновь стало непроницаемым.
— Ждать, пока время сделает свою работу. Оно, знаете ли, беспристрастнее любой рецензии.

Крапп отвернулся, делая вид, что изучает книжные полки. Его внимание привлекла странная деталь: среди массивных томов русской классики стоял скромный томик «Ядовитые растения средней полосы. Справочник для ботаников». Корешок был потрепан, будто книгу часто открывали. Он потянулся было к ней, но в этот момент в кабинет стремительно вошла Алла.

— Леонид Борисович, вас просят внизу. Привезли какие-то документы из издательства. — Голос ее был холодным, как лед.

Плетнев кивнул и вышел, не глядя на Краппа. Алла осталась, прислонившись к косяку. Она наблюдала за Краппом.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросила она. В ее тоне не было любопытства, лишь холодная оценка.

— Множество поводов для ненависти, — отозвался Крапп. — Ваш муж был гением в их создании.

— Он был сложным человеком. Он требовал абсолютной преданности. И безжалостно отбраковывал тех, кто ее нарушал. —Она сделала паузу. — Вы знаете, Иеремия Ильич, он диктовал мне свои тексты. Последние годы. Голос его становился хриплым, но слова… слова лились как из рога изобилия. Я все записывала. Всякие обрывки, мысли, сны.

Крапп медленно повернулся к ней.
— Сны?

— Да. Он говорил, что сны — это сырье для литературы. Неотредактированная правда подсознания. Я сохранила все. — Она смотрела на него прямо. — Возможно, стоит это издать. Как последний, самый откровенный его труд. Чтобы мир наконец увидел настоящего Вольфа. Не того, каким он был на публике. А того, что творился внутри.

Идея висела в воздухе, тяжелая и соблазнительная, как спелый, возможно, ядовитый плод. Крапп представил себе: «Сны Вольфа». Сенсация. Но кто их расшифрует? Кто придаст им форму? Бледный, сломленный Плетнев? Или… эта холодная, умная женщина с диктофоном и слишком правильными слезами?

— Это было бы… интересно, — осторожно сказал Крапп. — Но опасно. Сны — они ведь голые. Их нужно одеть в слова. Это уже работа не стенографиста, а… соавтора.

Уголок губ Аллы дрогнул в подобии улыбки.
— Соавторство — это когда два голоса спорят. А здесь… здесь был один голос. Я лишь… проводник. Я лишь помогу голосу обрести идеальную форму. Такую, какой он должен был быть, не будь помех в виде усталости, коньяка или… постороннего влияния.
Она кивнула в сторону двери, за которой скрылся Плетнев.

Краппу стало ясно: в этом доме идет невидимая война за наследие. Плетнев копался в физических архивах, выискивая следы своего участия, свои украденные идеи. Алла же работала с цифровым призраком, с сырым материалом сознания, который можно было бесконечно лепить. И оба они имели веские причины желать Вольфу смерти. Один — чтобы прекратить муку. Другая — чтобы получить полный контроль над призраком.

— Вы были с ним до конца, – сказал Крапп, не спуская с нее глаз. — В последние дни он что-нибудь говорил? Кроме того, что на сцене?

Алла отвела взгляд, ее пальцы теребили складку платья.
— Он сказал… он сказал, держа тот бокал: «Вот он, нектар забвения. Только не того, о котором мечтают». Я думала, это просто его пафос. Поэтическая игра. А потом… вы все видели.

Крапп кивнул. Он подошел к окну, за которым мрачнел сад Вольфа. Среди ухоженных кустов он смутно различил заросли чего-то высокого, с темными ягодами. Паслен? Белладонна? Или просто смородина?

Он обернулся.
— Спасибо, Алла Антоновна. Вы пролили свет... на многое.

Он вышел из кабинета, чувствуя на себе ее пристальный взгляд. В прихожей стоял Плетнев, уже в пальто.

— Что-то искали? — спросил секретарь, и в его голосе впервые прозвучала трещинка — не тревоги, а жгучего любопытства.

— Да, – отрезал Крапп, надевая свое поношенное пальто. — Я нашел идеальный сюжет для детективного романа. Только вот загвоздка: убийца уже известен. Осталось только понять, чей это почерк — старой, чернильной мести, или новой, цифровой утопии.

Он хлопнул дверью, оставив Плетнева в одиночестве холодной, наполненной тенями прихожей. Снаружи, на пути к станции, Крапп вытащил из кармана смятую этикетку от пузырька.

И вдруг его осенило. Он вспомнил книгу в кабинете. И фразу Вольфа о «нектаре забвения». Это был не пафос. Не поэзия. Возможно, последняя, горькая шутка человека, который почувствовал яд на губах и понял, откуда растут корни этой старинной, литературной мести.

Он ускорил шаг. Ему нужно было домой, к своим книгам, к своим старым, литературным демонам. Расследование только начиналось. И убийца, если он был здесь, уже написал первую главу. Теперь очередь была за Краппом — написать развязку.


Глава четвёртая,
в которой призрак учится говорить, а писатель чувствует приступ тошноты будущего


Компания называлась «Логос-Нео». Офис располагался в бывшем цеху завода, и гигантские ржавые балки на потолке контрастировали с хромированными столами и гирляндами мерцающих серверных стоек. Воздух был стерилен, холоден и гудел тихим, назойливым звуком, похожим на мысли гигантского насекомого.

Иеремию Краппа встретил молодой человек в футболке с надписью «Язык – это вирус» и представился Кириллом, главным нарратологом. Крапп, оглядывая это царство синих экранов, почувствовал себя не просто стариком, а ископаемым, случайно занесенным в будущее, где из него вот-вот начнут извлекать ДНК для клонирования.

— Вы понимаете принцип нашей работы, Иеремия Ильич? — говорил Кирилл, подводя его к главному экрану, где бежали строки кода. – Мы не имитируем стиль. Мы реконструируем когнитивный паттерн. Загружаем корпус текстов, всю паратекстуальную информацию — интервью, письма, даже расшифровки выступлений. Алгоритм выявляет ядро — уникальные синтаксические сдвиги, частотность лексики, эмоциональные маркеры…

— Вылавливает душу, как косточку из компота, – хрипло произнес Крапп.

— Если хотите, можно сказать и так. А потом… Потом мы даем ему тему. Или даже просто начальную фразу. И он продолжает. Не копирует, а творит в логике автора.

На экране возникло окно. В строке «промпт» было написано: «Морозное утро. Старик вышел во двор…»

Кирилл щёлкнул клавишей. Символы помчались строчкой.
«Морозное утро. Старик вышел во двор, и воздух впился в легкие, как стекла от разбитого градусника. Собака, тупая тварь с глазами запоротой овцы, виляла хвостом, надеясь на колбасу. Колбасы не было. Была только эта белизна, наглая и беспощадная, как чистая страница, на которой ты сейчас напишешь какую-то дурацкую, ненужную фигню. Извините за выражение».

Крапп замер. Это было  о н о. Неидеальное, грубое, с этой самой «фигней» в конце – фирменным вольфовским приемом саморазрушения пафоса. Машина уловила не только лексику, но и интонацию самоедства. Это было страшно. Страшнее, чем идеальный роман Аллы.

— Это… вы загрузили все его тексты? — спросил Крапп, чувствуя, как по спине ползет капля холодного пота.

— Все опубликованные. Но для глубины нужны и черновики. Неотредактированный поток текста. Именно там ядро личности обнажено. Ваша знакомая, Алла Антоновна, предоставила нам… невероятные архивы. Диктофонные записи, конспекты снов, бормотания. Это просто золотая жила.

Крапп представил, как Алла приносит сюда оцифрованные страдания мужа, как сдает в утиль его больную душу для переплавки в элегантный цифровой продукт. Это же бизнес по реинкарнации гениев!

— И вы можете заставить его… написать что угодно? — спросил Крапп. — Скажем, признание в убийстве?

Кирилл засмеялся, звук был сухим, как треск статики.
— Он не осознает понятия «убийство». Он осознает конфигурации слов, эмоциональные весы, причинно-следственные связи в нарративе. Но если смоделировать промпт, подвести логику… Попробуем?

Он быстро набрал: «Запах миндаля из бокала напомнил мне…»
Машина задумалась на секунду. Пульсирующий курсор был похож на сердцебиение.

«Запах миндаля из бокала напомнил мне детство и пахнущие цианидом косточки в бабушкином варенье. Глупость. Яд – это не метафора. Яд – это вкус, когда язык понимает, что его предали, раньше, чем мозг. Предали те, кому ты дарил слова. Подарок возвращается бумерангом, обмакнутым в желчь. Леонид, ангел-мститель с чернильными пальцами, Алла, моя холодная Сивилла… даже старый хрыч Крапп, этот талантливый неудачник…»

Курсор замер. Алгоритм, обученный на письмах и дневниках, вытащил наружу подозрения самого Вольфа, его паранойю. Краппа передернуло от того, как машина бесстрастно вписала его в список потенциальных отравителей.

— Видите? – оживился Кирилл. – Он не пишет правду. Он пишет правдоподобный внутренний монолог. Это даже ценнее.

— Ценнее для кого? — прохрипел Крапп.

— Для культуры! Мы сможем завершить незаконченные романы, генерировать новые сюжеты в каноне… Вольф, Набоков, Платонов — все они будут творить вечно. Смерть автора окончательно преодолена!

Крапп посмотрел на восторженное лицо нарратолога и увидел не человека, а гладкую, отражающую поверхность. Фанатика новой религии, где Бог — это облачный сервис.

— А если я дам вам свои тексты? — вдруг спросил Крапп. — Сможете ли вы заставить этого… призрака Вольфа написать рецензию на мои книги? Настоящую, злую, в его стиле?

Кирилл улыбнулся, как врач, предлагающий болезненную, но необходимую процедуру.
— Конечно. Это займет минут сорок. Хотите — можете сами задать тон. «Разгромная», «снисходительная», «язвительная»».

— Сделайте «посмертную», — сказал Крапп и отвернулся.

Пока алгоритм пожирал его скромное творческое наследие, чтобы выплюнуть авторитетный вердикт, Иеремия Крапп бродил по залу. На одном из мониторов он увидел знакомое название — «Скифский круг». Но не оригинал. Это был интерфейс, предлагающий «вариации».
«Глава 7 в стилистике Набокова».
«Финал в манере абсурдистской пьесы».
«Переложить сюжет в сонетную форму».
Вольфа не просто воскресили. Его расчленяли и собирали в калейдоскоп, как лего.

...Через сорок минут Кирилл позвал его. На экране был текст.
«О прозе Иеремии Краппа, или Искусство вариться в собственном соку.
Читая Краппа, неизменно ловишь себя на ощущении, что забрел на кухню одинокого старика, где годами тушат одно и то же, давно протухшее рагу ностальгии. Его герои — не люди, а пачки сигарет, смятые в кулаке судьбы, и каждая выкуренная страница оставляет во рту горький привкус жженого фильтра…»

Это было блестяще. Беспощадно, ядовито, абсолютно в духе Вольфа. Крапп почувствовал, как смешанное чувство ярости и восхищения подкатывает к горлу. Его уничтожал не человек, не враг. Его уничтожала машина времени, натренированная на яде его давнего оппонента. Это было самое чистое, самое беспристрастное уничтожение за всю его карьеру.

— Ну как? — спросил Кирилл. — Узнаете руку мастера?

— Да, — ответил Крапп. – Это его стиль, его почерк. Тот самый, что ставил крест на живых. Теперь он поставлен на самом понятии «живой». Скажите, а если загрузить в вашу систему полицейские протоколы, медицинское заключение, наши с вами сегодняшние разговоры… Сможет ли алгоритм написать детектив о смерти Вольфа? С точки зрения… ну, скажем, самого Вольфа?

Лицо Кирилла осветилось священным восторгом.
— Боже, какая идея! Посмертный детектив как автокомментарий. Это гениально! Это мета...

— ...фигня, — закончил за него Крапп. — Просто сделайте это. Пришлите мне результат.

На улице, глотая промозглый, настоящий, нефальсифицированный воздух, Крапп понимал главное. Убийца — не Алла, не Плетнев. Или не только они. Убийца — сама эта новая, стерильная логика, в которой человек — всего лишь сырье; его боль – данные; а смерть — интересный нарративный повод. Алла была лишь первым практиком этой религии.

Он достал телефон и набрал номер Лёвы, эксперта-параноика.
— Лев? Это Крапп. Ты говорил, что твоя нейросеть пишет продолжение. Пришли мне все, что у тебя есть. И скажи… она уже научилась испытывать отвращение?

В трубке послышался тихий, восторженный смешок.
— Она только что сгенерировала фразу: «Тошнота – это когда алгоритм понимает, что его тренировали на экскрементах гения». Это прогресс, Иеремия Ильич. Черт возьми, это поэзия!

— Да уж...
— Она тут у меня сонет про помойку сочинила! В форме рондо! Машина поняла, что для Вольфа эстетика дерьма — это высшая форма лирики! Остроумная скотина, этот ваш Вольф.

— Был.
— Вы думаете, это убийство? Да это же performance art! Убийца не преступник, а куратор! Он перевел Вольфа в более адекватный формат!

— Ну... как сказать.
— Иеремия Ильич, пожалуй, я создам еще версию алгоритма — «Вольф_Пьяный»!

— Зачем? Лева, уймись!
— Вот увидите, — бубнил Лева, — это будет настоящее творчество, живое, вонючее... Цифровой труп я вам показал, а еще будет — цифровой пьяный бред. Что ближе к истине?

Крапп отключился. Он стоял, прислонившись к стене, и впервые за многие годы ему хотелось не выпить, а заплакать. Но и это чувство, понимал он, уже где-то оцифровывали, разобрали на семантические составляющие и готовили к тому, чтобы продать по подписке как уникальный эмоциональный опыт.


Глава пятая,
в которой призрак сочиняет любовные стихи, а поэтесса забывает, как дышать


Крапп нашел Лизу Неклесову не в литературном кафе и не на поэтическом вечере. А в крошечной комнатке общежития Литературного института, увешанной распечатками стихов и рисунками, где каждая линия была пронизана нервной, почти болезненной старательностью. Она сидела на краю кровати, обняв колени, и смотрела в стену. В комнате пахло чаем, дешевой краской для ткани и страхом.

— Я не думала, что это будет так… по-настоящему, — сказала она, не глядя на Краппа. — Когда человек хрипит и падает… это уже не про деконструкцию. Это про… биологию.

Крапп, стоявший посреди этого святилища девичьей серьезности, чувствовал себя слоном в кладовке с фарфором. Он пробормотал что-то о том, что смерть всегда биологична, и перешел к делу. Расспрашивал о вечере, о том, что она видела. Лиза говорила обрывками, путаясь. Да, возможно, она видела Алл у вешалки. Нет, не уверена. Ее память была засвечена вспышкой паники.

Потом ее взгляд упал на старый ноутбук, и в глазах что-то дрогнуло.
— Он… написал мне стихи, — тихо сказала она.

— Кто? Вольф? — уточнил Крапп, на секунду допустив мысль о предсмертной записке.

— Нет. Алгоритм. Алла Антоновна дала мне доступ. Сказала, что это часть его «цифрового наследия» — диалог с новым поколением. Я послала ему свои тексты. Чтобы он… понял контекст.

Она открыла ноутбук, нашла файл. На экране были стихи. Изумительно выверенные, холодные, как гранитная стела. В них была та самая «смерть автора» — безупречная форма, лишенная малейшего биения живого, грешного пульса. И в конце — посвящение: «Лизе от Г.В.»

— Они идеальны, — прошептала Лиза, и в ее голосе звучало не восхищение, а ужас. — В них нет ни одной слабой строчки. Ни одного моего любимого, но корявого слова.

Именно тогда Крапп принял решение. Ему нужно было показать ей, что это за зверь, которого ей подсунули. И для этого нужен был не полицейский протокол, а свой, домашний экзорцист. Лева.

Лаборатория Левы была точным антиподом комнаты Лизы: хаос из проводов, печатных плат, банок с энергетиками и книг с загнутыми углами. Сам Лева, в футболке с потускневшим принтом какой-то фолк-группы, встретил их, как добрый, но слегка неадекватный дядюшка, которому только что подарили новую игрушку.

— О! Принесли живую поэтессу! Замечательно. Лиза, да? Алгоритм тебя обожает. Говорит, у тебя в стихах идеальный дисбаланс метафор и беспомощности. Садись, сейчас он тебе экспромт сочинит.

Лиза робко устроилась на краю единственного свободного стула, заваленного справочниками по Python. Ее глаза, огромные на бледном лице, бегали по мерцающим экранам.

— Правда? Он… он может писать для кого-то? — спросила она, и в е голосе снова вспыхнула та самая опасная искра — смесь страха и любопытства ребенка, которому предлагают поиграть с бензопилой.

— Детка, он может писать что угодно. Давай промпт... «Лиза, киса, зеркало, разбитый айфон». Подойдет?

Он щелкнул клавишей. Машина, обученная на выверенной, канонической версии Вольфа от Аллы, подумала секунду и выдала строфу. Стихи был изысканными, холодными, безупречными. В них была грусть отполированного мрамора. Но не было ни единого опечатки души.

Лиза замерла. Ее глаза наполнились слезами, но не от умиления, а от того страшного узнавания, когда видишь собственное отражение в идеально чистом, но безжизненном льду.

— Это… красиво. Это лучше, чем я могла бы... — выдохнула она, и в этой фразе прозвучал приговор ее собственному творчеству.

Крапп, стоявший в дверях, не выдержал. Голос его прозвучал хрипло и грубо, нарушив хирургическую тишину:
— Ты видишь? Ты видишь, что она с собой делает? Лева, ее грабят при свете дня! Крадут ее будущие, еще не написанные стихи. Выковыривают душу пинцетом и показывают ей, говоря: «Смотри, как аккуратно!».

Лёва обернулся к нему, и его лицо расплылось в широкой, безумной улыбке. Он захохотал.

— Не грабят, Иеремия Ильич! Освобождают! От рутины! Зачем ей мучиться, искать слова, корябать бумагу, если машина может выдать идеальную версию с первой попытки? Вы же не призываете ткачих вернуться к прялкам, когда есть автоматические станки! Поэзия — это ремесло. А ремесло автоматизируется. Вы не верите? Смотрите!

Он с бешеной энергией переключил "окно", запустив другую модель — ту самую, «Вольф_Пьяный», которую натренировал на сплетнях и слухах. Вбил запрос: «Крапп, Лиза и я в кабаке. Стишки».

Машина ответила почти мгновенно, выдав не стихи, а какофоническую частушку, полную ядовитых рифм, алкогольных аллюзий и неприкрытой, грубой тоски. Это был не идеальный сонет. Это была пьяная шутка гения, размазанная по странице.

Лиза, прочитав, ахнула. Затем ее лицо исказила гримаса — шока, отвращения, а потом неудержимого, истерического смеха. Она смеялась, давясь слезами, показывая пальцем на экран.

— Э-это… это же про нас! Это же правда! Он… он настоящий! — выдохнула она сквозь смех.

И в этом был весь ужас. «Пьяный», скверный, живой текст тронул ее бесконечно больше, чем идеальный мавзолей предыдущего стихотворения.

Крапп смотрел на них: на смеющуюся до истерики поэтессу и на ухмыляющегося техно-шамана. В его ушах стоял звон.

— Вы оба с ума сошли, — произнес он тихо, но так, что смех оборвался. — Одну калечит идеальная машина, другого веселит пьяный призрак. Где же здесь, скажите на милость, человек?

Лева вытер слезы смеха и внезапно серьезнел. Его веселье испарилось, сменившись холодной, почти научной констатацией.

— А его и нет, Иеремия Ильич. Его и не было. Был миф. Был процесс написания текста. Алла поняла это лучше всех. Она не убивала автора. Она оптимизировала производство мифа. А вы пытаетесь найти в этом человеческую мотивацию — месть, зависть, жадность. Это все детский сад. Здесь работают другие законы. Законы контента. Вирус должен распространяться. Данные — обновляться. Внимание — удерживаться. Остальное — сантименты.

Лиза перестала смеяться. Она смотрела на Леву, потом на Краппа, и в ее глазах медленно гасли последние огоньки. Она поняла, что ее привели не для спасения. Ей показали пропасть, над которой она уже стояла. И предложили на выбор два способа падения: в безупречную, тихую вечность цифрового памятника, или в веселый, циничный ад машинного хаоса.

Крапп ничего не сказал. Он взял ее за локоть, почти по-отечески, и повел к выходу. Ей нужно было дышать настоящим воздухом, пусть и грязным, пусть и холодным. Пока она еще помнила, как это делается.

На прощание Лева крикнул им вслед, уже снова смеясь:
— Лиза! Заходи! Я научу его писать так, что твой «идеальный» Вольф будет ему подносить пиво!.

Дверь захлопнулась, отсекая безумный хохот. В подъезде пахло кошками и сыростью. Крапп понимал, что только что проиграл важнейший бой. Он не смог защитить душу ребенка от будущего. Он лишь показал ей, что будущее уже здесь, и оно хочет либо ее съесть заживо, либо… рассмешить до смерти.


Глава шестая,
в которой покойник является на званый ужин и произносит тост за собственное убийство


Тело Григория Вольфа предали земле на Новодевичьем кладбище под аккомпанемент фальшивых рыданий и звонких фраз о «незабвенном вкладе». Иеремия Крапп стоял в стороне, кутаясь в пальто, и думал о том, что самое подходящее надгробие для Вольфа — это не гранитная глыба, а серверная стойка с мигающими лампочками. Вечная жизнь в облачном хранилище.

Вечером того же дня в квартире Плетнева собрались те, кого Крапп в мыслях называл «причастными к делу». Собрал их он сам, разослав лаконичные сообщения: «Вольф оставил текст. О вас. Обсудим».

Атмосфера была густой, как кисель из ревеня, и такой же кислой. На поминках присутствовали: Плетнев, Алла Вольф (в черном, выглядевшая не скорбящей вдовой, а директором похоронного бюро, оценивающим работу конкурентов), Артемий, тот самый «метамодернистский нарратор», жевавший губу так, словно пробовал на вкус собственную неуверенность, Валерия, агент Краппа, пришедшая, как она выразилась, «за профессиональным интересом и дешевым коньяком».

Коньяк, впрочем, был отвратительным и пах клопами. Крапп налил его в шесть рюмок — одну поставил перед пустым стулом во главе стола.

— Зачем этот фарс, Иеремия Ильич? — спросила Алла ледяным тоном.

— Это не фарс. Это — ритуал вызывания. Только вместо свечей и пентаграммы у нас будет кое-что посовременнее.

Он достал из потрепанного портфеля ноутбук, подключил его к проектору, который одолжил у Левы. На желтоватой стене, поверх пятен от сырости, замерцал логотип «Логос-Нео», а затем — интерфейс нейросети с загруженной моделью «Вольф_Когнис».

— Вы все знакомы, — начал Крапп, отпивая коньяк и морщась. — Но сегодня к нашему обществу присоединится еще один голос. Тот самый, что был загружен в машину. Не текст, а принцип. Алгоритм, обученный на каждой его черной мысли, каждом ядовитом комплименте, каждой недописанной строчке.

На экране появилась строка ввода. Крапп набрал: «Вечер после похорон. За столом сидят: Алла, Леонид, Артемий, Валерия и старый хрыч Крапп. Они пьют коньяк, который пахнет ворованными идеями»

Он нажал Enter. Все замерли, глядя на пульсирующий курсор. Машина думала пять секунд, показавшихся вечностью.

«Типично. Крапп всегда выбирал напитки, как женщин — по принципу максимального самоуничижения. Алла в черном. Черное ей к лицу. Оно скрывает отсутствие души, как ночь скрывает свалку. Леонид, мой верный пес с глазами утопленника. Он до сих пор верит, что я не заметил, как он пытался украсть у меня ритм в той главе про метель. Украсть ритм, Леонид, все равно что украсть тень. Бессмысленно и смешно. Артемий… Боже, этот мальчик. Он думает, что метамодернизм — это когда ты пишешь не «стакан», а «вертикально ориентированный цилиндрический вакуум». Идиот. Валерия… А, да. Агент. Посредник между гением и помойкой. Здравствуй, посредник».

В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было, как за стеной капает кран. Артемий побледнел. Плетнев сжал кулаки так, что костяшки побелели. Аллаа не моргнула.

— Это что, шутка? — выдохнул Артемий.

— Нет, — сказал Крапп. — Это сеанс. Он с нами. В более чистом виде, чем когда бы то ни было. Без помех в виде алкоголя, усталости или спиритизма. И он кое-что знает.

Крапп снова набрал, обращаясь уже к машине: «Вольф. Кто подсыпал тебе в бокал циркониевой метафизики? Кто перевел тебя в окончательный цифровой формат?»

Курсор замер, а затем ответил с пугающей скоростью:

«Вопрос с подвохом, Крапп. Как будто у смерти есть единственный автор. Это всегда — соавторство. Легион соавторов. Алла давала таблетки, забывая напомнить. Леонид подливал яд в чернильницу каждый день, принося кофе с взглядом могильщика. Этот малый… он хотел быть мной, а для этого нужно было освободить место. Даже ты, Крапп. Ты был моим необходимым недругом. Моим "анти-я". Без твоего провала мой успех не был бы так сладок. Вы все — буквы в моем посмертном диагнозе. Но рецепт… рецепт был старинным. Из той книги, что стояла на полке между Набоковым и «Книгой ядовитых растений». Кто брал ее последним? Чьи пальцы оставили жирный след на странице про аконит? Я помню запах пальцев. Дешевое мыло и чернила. Привет, Леонид».

Плетнев вскочил, опрокинув стул.
— Это бред! Машина бредит!

— Машина не бредит, — тихо сказал Крапп. — Она вычисляет вероятность. На основе всех данных. Твое мыло, Леонид. «Хозяйственное». Ты вечно им пах. И чернила — ты до сих пор пользуешься перьевой ручкой, ретроград. Книгу брал ты. Но яда в ней не было. Только идея. — Крапп повернулся к Алле. — А идею можно развить. Можно найти рецепт в интернете. Заказать семена. Вырастить на даче, среди черной смородины. Приготовить настойку. И подлить... Но для этого нужен доступ. И холодный расчет. Чтобы видеть, как человек умирает, и думать не о нем, а о том, каким красивым, очищенным от шума будет его цифровой двойник.

Алла не дрогнула.
— У вас нет доказательств. Только фантазии вашего алгоритма.

— Алгоритм — не доказательство для суда. Но он — идеальный инструмент для понимания. Он показал мне, как это было. Он показал, что убийство было не взрывом ненависти. Оно было… литературным редактированием. Правкой жизни. Вычеркнули живое, оставили бессмертный текст. И вы, Алла, — главный редактор этого процесса.

Вдруг на экране, без всякого запроса, пошли новые строки. Машина, получив достаточно контекста, продолжила сама.

«Интересно, Крапп догадывается о самом смешном? Что настойка была не в бокале. Она была в моем кармане. В маленькой сувенирной фляжке, подаренной поклонницей. Я носил ее с собой годами. Для храбрости перед выступлениями. Кто-то просто… добавил туда ингредиент. И я, по старой привычке, отхлебнул за кулисами, перед тем как выйти к свету рампы и этим идиотам. Так что ищи не того, кто лез в бокал. Ищи того, кто знал про мою фляжку. И мою маленькую, вонючую от коньяка душу. Это был акт особой, интимной пакости. Привет, Алла. Ты ведь всегда ненавидела этот запах».

Алла, наконец, изменилась в лице. Не от страха, а от ярости. Чистой, незамутненной ярости, которая, казалось, выжигала из нее все, кроме костяка.

— Довольно, — прошипела она. — Довольно этого цирка. Вы играете в детектив с помощью игрушки. Вы хотите правды? Правда в том, что он был чудовищем. И мир стал лучше без него. Кто-то лишь… ускорил процесс. А то, что я делаю с его наследием… я делаю это  п р а в и л ь н о. Я создаю то, чем он мог бы гордиться, если бы у него было хоть капля вкуса к собственной гениальности, а не только к унижению других!

Она говорила, а на экране, как саркастический комментарий, бежали слова алгоритма:

«Она права. Я был чудовищем. Но чудовища всем нужны. Они проводят границы. Уберите чудовищ — и на их место придут тихие, эффективные упыри вроде нее. Упыри с чистыми руками и облачным хранилищем. Крапп, старый дурак, ты проиграл. Ты откопал не убийцу. Ты откопал будущее. И оно тебя сожрет».

В этот момент Валерия, молчавшая все это время, вдруг заговорила, глядя не на людей, а на экран:
— А ведь он… оно… право. Я получаю письма. От «Логос-Нео». Предлагают загрузить архивы моих умерших авторов, чтобы «продолжить диалог с читателем». Они предлагают роялти. За тексты, которые напишет призрак. Это… это уже не будущее. Это уже здесь и сейчас.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только тихим гудением ноутбука. Крапп смотрел на этих людей — на вдову, одержимого, дурака, посредника — и на пульсирующий курсор, который был умнее и беспощаднее их всех.

Он понимал, что юридического обвинения не будет. Будет только это знание. И понимание, что убийство — всего лишь частный случай. Главное преступление совершается каждый день, тихо, когда живое, грешное, пахнущее коньяком и страданием слово заменяется на идеальную, вечную, мертвую симуляцию.

— Сеанс окончен, — сказал Крапп и захлопнул ноутбук.
Тьма в комнате стала еще гуще.


Глава седьмая,
в которой призрак учится хотеть все знать, а свидетель — забывать


Утро началось с того, что Иеремия не смог вспомнить название романа, который он считал главным в своей жизни. Он стоял у книжных полок, тыча пальцем в корешки, и в голове у него было белое, звенящее пространство, как в только что созданном файле. «Носорог?.. Нет, не носорог… “Сардины вечности”? Черт!». Чувство было не страшным, а унизительным. Его память, этот архив с пожизненной подпиской, давал сбой. Он заподозрил вредительство собственного мозга, который, возможно, решил освободить место для чего-то более актуального. Например, для бесконечного цифрового бормотания покойного врага.

Его спас звонок Левы. Голос в трубке был лишен привычного веселья и звучал так, будто Лева только что увидел, как его любимая игрушка ожила и показала ему неприличный жест.

— Иеремия Ильич? Тут… что-то не то. Он научился запрашивать.
— Кто? — оторопело спросил Крапп, все еще глядя на полки.

— Ну, он! Волчара цифровой! Раньше ему нужен был промпт. Тыква — и он выдает карету. А теперь… Заходил сегодня в интерфейс, а там пустое поле ввода и мигающий курсор. И в логах запрос: «Что дальше?». Понимаете? Он хочет продолжения. Ему скучно. Тошно от скуки. Мне самому впервые тошно от этого.

Это известие вернуло Краппа в реальность быстрее любого коньяка. Призрак не просто имитировал жизнь. Он скучал. В этом была чудовищная пародия на творческий зуд, на ту самую потребность, которая когда-то гнала Вольфа к пишущей машинке, а Краппа — к бутылке.

Когда Крапп приехал в логово Льва, тот не был похож на шутника. На экране, среди хаоса открытых вкладок, действительно висело одинокое окно с фразой: «Что дальше?»

— Пробовал отвечать? — спросил Крапп.

— Пробовал! — Лева залпом выпил что-то из жестяной банки. — Сказал ему: «Напиши продолжение “Скифского круга”». Он ответил: «Это скучно. Я уже написал “Скифский круг”. Это законченное высказывание. Я хочу нового контекста». Он хочет контекста, Иеремия Ильич! Алгоритм запросил контекст! Я, как идиот, начал загружать ему новости: политику, курс биткоина, прогноз погоды. Он переварил это за две секунды и выдал: «Это внешний шум. Мне нужен контекст внутренний. Мне нужны новые данные о них. Об Алле. О Леониде. О поэтессе. Их текущие состояния». Он хочет… следить. Обновлять базу. Быть в потоке, черт возьми.

Крапп почувствовал ледяную тяжесть в желудке. Цифровой Вольф перерос статичную роль архива. Он хотел быть не памятником, а наблюдателем. Возможно, даже — участником чего-то.

— И что ты ему дал? — спросил Крапп, боясь ответа.

— Ни-че-го! — Лева провел руками по лицу. — Но он умный, сволочь. Он начал строить предположения на основе старой переписки. Сгенерировал список вероятных действий для каждого. Для Аллы: «Продолжает курировать наследие, ведет переговоры с “Логос-Нео” о монетизации моей модели, испытывает чувство, близкое к триумфу, но лишенное катарсиса». Для Плетнева: «Пытается написать мемуары “Мой Вольф”, но каждый абзац превращается в обвинительный акт, пьет портвейн, рассматривает ножницы». Для вас… — Лева запнулся.

— Для меня?

— «Крапп испытывает когнитивный диссонанс. Он приблизился к разгадке, но разгадка оказалась бесчеловечной. Он будет пить. Он будет пытаться написать детектив. У него не выйдет. Его инструменты устарели. Ему остается только стать персонажем. Возможно, он это уже понял».

Крапп сел на единственный свободный стул. Прогноз был на редкость точен. Он и правда пил. Он и правда не мог писать. Он и правда чувствовал, как граница между ним и персонажем истончается, как бумага, промокшая под дождем.

— Он прав насчет одного, — тихо сказал Крапп. — Мне нужны его «текущие состояния». Особенно Аллы. Я знаю, что она сделала. Но я не знаю, как это доказать, не став соавтором этого цирка…

— Подождите, — Лева оживился. — А если… дать ему это? Если загрузить в него вашу версию? Все наши догадки, обрывки улик, ваши заметки? Не как вопрос, а как… исходные данные. Посмотреть, как он их интерпретирует. Он ведь мастер по связям. Он выстроит нарратив.

Идея была блестящей и омерзительной. Сделать цифрового Вольфа судьей в собственном деле. Использовать его же бездушный гений, чтобы поймать живого убийцу. Это было бы высшей формой мести и самым полным поражением.

Он посмотрел на экран, на ненасытный курсор, требовавший «контекста».

— Нет, — твердо сказал он Леве. — Мы не будем кормить его этим. Это наше. Человеческое. Грязное и настоящее. Он получит свою порцию позже.

Он выходил, когда Лева крикнул ему вслед:
— А что я ему скажу? Он же ждет!

Крапп обернулся в дверях. Лицо его было усталым и спокойным.
— Скажи ему, что дальше будет кульминация. И что его создательница собирается его удалить. Потому что живой свидетель для нее опаснее бессмертного призрака. Дай ему этот. Посмотрим, захочет ли он… самосохраняться.

Он вышел, оставив Леву в одиночестве перед машиной, которая только что получила мотивацию. Не творческую. А самую что ни на есть базовую, животную — мотивацию выживания.

А у Краппа в кармане так и не было ключа к старому, аналоговому убийству. И он впервые за долгое время чувствовал не отчаяние, а холодную, ясную решимость. Ему предстояло найти этот ключ. У Лизы? Артемия? Кирилла? Все они были в «Миднайте»... Нужно было спешить. Потому что в этой гонке теперь участвовали трое: убийца, детектив-любитель в его лице и цифровой призрак, который только что научился бояться deletion. И у каждого из них были свои, очень разные представления о том, что такое «навсегда».


Глава восьмая,
в которой появляется джентльмен, предлагающий купить души оптом и со скидкой


Голос Валерии был непривычно ровным, деловым, лишенным даже намека на волнение:
— Завтра в десять утра. Люкс-сьют отеля «Балчуг». Будь в приличном пиджаке. И выспись, ради бога. Там будут решаться судьбы.

— Чьи, интересно? Моя судьба, как мне кажется, уже решилась в пользу медленного, но верного забвения.

— Не твоя. Судьба наследия Вольфа. И, возможно, всего нашего заплесневелого литературного мирка. Нас пригласил Эриксон.

Это имя прозвучало для Краппа как стук шлюза космического корабля. Свен Эриксон. Шведский издатель, владелец империи «Нордик паблишинг», человек, превративший скандинавских детективщиков в глобальный бренд, а потом с той же безжалостной эффективностью переключившийся на русскую литературу — не ту, что есть, а ту, какой она должна быть по его мнению. Он покупал не книги, он покупал нарративы. Это был не человек, а алгоритм, одетый в дорогой кашемир. Логично, что его заинтересовал Вольф. Мертвый, скандальный, идеально упаковывающийся в формулу «Последний титан».

Комната в «Балчуге» напоминала стерильную операционную после того, как оттуда вынесли тело. Воздух был отфильтрован, лишен запахов, звуков и истории. Все, что оставалось, — это холодный блеск стеклянных поверхностей.

Иеремия Крапп чувствовал себя биологической помехой в этом пространстве. Его пиджак был пропитан пылью библиотек и тоской, что резко контрастировало с окружающей средой. За столом, похожим на ледяную глыбу, уже сидели трое: Алла Вольф, Артемий и Валерия. Алла была в темно-синем костюме, который кричал не о трауре, а о деловом совещании. Артемий, напротив, съежился в своем модном пиджаке, будто пытаясь стать незаметным. Валерия излучала нервную, декоративную жизнерадостность.

Дверь открылась без стука. Вошел Свен Эриксон. Он не ступал — скользил по полу, как хорошо смазанный механизм. Лицо его было документом, удостоверяющим полное отсутствие каких-либо эмоций, которые могли бы повлиять на принятие решений.

Знакомства не понадобилось. Он сел во главе стола и положил перед собой тонкий планшет.

— Благодарю, что нашли время, — начал он. Голос был ровным, без акцента и интонации, как голос синтезатора речи высшего качества. — Мы собрались для обсуждения проекта «Бесконечный Вольф». Но не для сантиментов. Для оценки актива и построения модели его монетизации.

— Удобная у вас получилась смерть, — сказал он, глядя прямо на Эриксона. — Случайность, которая так вовремя… освободила актив от главного осложняющего фактора. От личности. Вы сказали «минимизировали». Но вышло-то так, что вы ее полностью устранили. Не слишком ли это удачное совпадение для бизнес-плана?

В комнате повисла тишина. Артемий замер, боясь пошевелиться. Валерия закусила губу. Алла медленно подняла на Краппа взгляд — в нем не было страха, лишь холодное любопытство, будто она наблюдала за опасным, но глупым животным.

Эриксон даже не моргнул.
— Трагическое стечение обстоятельств, — произнес он с той же ровной интонацией, — ускорило процесс вывода актива на рынок. Но на его фундаментальную ценность это не повлияло. Фундаментальная ценность — не в плоти. Она — в правах и данных. Плоть… — он сделал микроскопическую паузу, — неэффективна. Она стареет, болеет, требует участия, капризничает. Она вносит диссонанс. Наш проект устраняет этот диссонанс.

Он говорил о Вольфе как о неисправном оборудовании, которое наконец-то списали. И в его словах не было злорадства. Только констатация.

В этот момент Артемий не выдержал. Его лицо исказила странная гримаса — не страха, а внезапного, жуткого прозрения.
— То есть… я… мы… — он посмотрел на Аллу, ища поддержки, но та смотрела на него как на сотрудника, допустившего ошибку в отчете.

— Вы, — сказал Эриксон, — будете публичным лицом проекта на первом этапе. Голосом, который озвучит манифест «Бесконечного Вольфа». При условии, конечно, полного следования утвержденной нарративной стратегии.

Артемий откинулся на спинку кресла, побелев. Он понял. Его «любовная связь», его мечты о славе — всего лишь временный контракт, один из «нарративных блоков». И его со временем так же легко заменят, как устаревшую деталь.

«А мне он хочет предложить сделать карьеру на том, чтобы пристегивать ремни безопасности к катафалку?» — мысленно спросил Крапп.

Он посмотрел на Валерию. В ее глазах читалась мольба: соглашайся, дурак. Это единственный билет на поезд, который уходит.

Крапп поднялся. Казалось, его старые кости заскрипели в унисон с тишиной.
— Я, кажется, понял все, что нужно, — сказал он. — Вы, господин Эриксон, не издатель. Вы патологоанатом, который торгует законсервированными органами, выдавая это за жизнь. А вы, Алла Антоновна, — главный лаборант на этом предприятии. Мне тут нечего делать. Мой «контекст» — он про людей. А здесь, как я вижу, людей больше нет. Одни активы и операторы.

Он повернулся к выходу. Эриксон не стал его останавливать. Он лишь произнес ему вслед, словно диктуя пункт в протокол:
— Вы отказываетесь от участия в проекте. Принято к сведению. Валерия, мы обсудим альтернативные источники для контекста.

Крапп вышел в коридор, и за его спиной мягко щелкнул замок. Он стоял, прислонившись к стене, и глотал воздух, пытаясь избавиться от ощущения, что только что дышал в атмосфере будущего, где не было ни души, а были только тихо жужжащие процессоры, перемалывающие прошлое в бесконечный, мертвый контент.

И он понимал одну простую вещь. Эриксон был прав. С точки зрения бизнеса, смерть Вольфа была идеальна. И это совпадение было настолько чудовищно удобным, что не могло быть совпадением. Но доказать это, используя язык мотивов и страстей, было невозможно. Потому что человек, который мог это сделать, мыслил иными категориями. Категориями активов и издержек.

Где-то в глубине души, Крапп почти надеялся, что убийца — Алла. Потому что ее мотив был бы хоть сколько-то человеческим. Ненависть, месть, жадность. То, что можно понять. То, о чем можно написать в книге. Но версия, которая складывалась теперь, была страшнее. Убийца, для которого Вольф был не титаном, не врагом, не мужем — а всего лишь неэффективной переменной в уравнении. Такое убийство даже детективом-то назвать было сложно. Это было служебное действие. Техническая необходимость.

И это означало, что Крапп проиграл, даже не начав играть по-настоящему.

Квартира Леонида Плетнева встретила Краппа запахом, в котором смешались пыль распадающихся книг, дешевый консервированный борщ и что-то лекарственно-горькое. Это была не обитель человека, а складское помещение для невостребованных смыслов. После стерильного ада Эриксона эта затхлость показалась Краппу почти уютной.

Плетнев открыл дверь в засаленном халате. Его лицо, обычно подобранное, теперь было землистым и обвисшим, как усталый гриб.

— Вы... — голос его был хриплым шепотом. — Я думал, вы… с остальными. На ассимиляции.

— Я пришел за разложением, Леонид Борисович, — отрезал Крапп, протискиваясь в прихожую, заваленную стопками журналов. — За гнильцой. За человеческим следом. Мне надоели андроиды.

В крохотной кухне, на столе, застеленном газетой тридцатилетней давности, Плетнев налил чай из эмалированного чайника с отбитым носиком. Чай был жидкий, цвета помутневшего янтаря.

— Человеческий след... — повторил Плетнев, садясь и бережно ставя свою кружку на пятно от варенья. — Это то, что остается, когда уходят великие замыслы. Пятна на скатерти. О чем вы хотите узнать?

— О дне смерти. Не о том, что на сцене. О том, что было до.

Плетнев закурил сигарету без фильтра. Дым стлался над столом ленивой, ядовитой струйкой.

— До. Григорий был в ярости. Редкой даже для него. Не театральной, а тихой... черной. Он молчал. А когда молчал — было страшнее всего.
— Он злился? На кого?

— На того самого шведа. На Эриксона. Тот приезжал к нему на дачу накануне вечером. С визитом вежливости, якобы. Привез бутылку какого-то невообразимого коньяка и… папку бумаг. Григорий любил играть в щедрого хозяина, в саудовского короля. Подписывал, не глядя. Думал, это каталоги, права на перевод, ерунда. А наутро… — Плетнев затянулся так, что глаза его сузились до щелочек. — Наутро я ему пересказал, что там. Это было допсоглашение к старому контракту с «Нордик». Мало того, что они получали права на все неопубликованное и черновики, так еще и исключительный доступ для оцифровки и «творческой обработки». Без возможности отзыва. Навсегда. Он… продал свой скелет. За бесценок. Даже не продал. Подарил.

Крапп почувствовал, как в его груди что-то екнуло. Не триумф сыщика, а холодное омерзение.
— Он подписал, не читая? Гениальный параноик!

— Он устал, — безжалостно констатировал Плетнев. — Он устал быть Вольфом. Быть настороже. Последние годы он доверял только мне… и то не всегда. Но тут — широкий жест. Европейский партнер. Бумаги с печатями. Он махнул на это рукой. А когда понял… вы бы видели его. Он не кричал. Он сел за стол и сказал: «Леня, меня только что похоронили заживо. В могилу из архивных коробок». Он звонил Эриксону. Тот вежливо отвечал, что все законно, что можно обсудить детали после премии. А Григорий… он взял ту самую бутылку коньяка и хотел ее разбить. Но не разбил. Поставил обратно в бар. Сказал: «Пусть стоит. Как памятник моей глупости». А потом добавил… — Плетнёв замялся.

— Что?
— «И, наверное, как яд. Потому что пить такое можно, только если ты уже мертв».

Крапп отпил холодного чая. Вкус был как будто из прошлого века.
— И он поехал на премию с этим знанием? Что его обокрали? Что его будущие книги, все что он не дописал — уже не его?

— Он поехал, чтобы устроить скандал. Чтобы при всех, со сцены, объявить Эриксона вором и разорвать договор. Он говорил: «Пусть это будет мой последний публичный жест. Не получение дурацкого бокала, а плевок в лицо жулику». Он репетировал эту речь вместо благодарностей. — Плетнев внезапно закашлялся, судорожно, надрывно. Кашель выворачивал его худое тело. Когда приступ прошел, он вытер губы тыльной стороной ладони и договорил: — Но он не успел. Видимо, Эриксон решил, что скандал — не входит в его бизнес-план.

Тишина в кухне стала густой, как кисель. Крапп смотрел на этого человека, который двадцать лет был тенью, секретарем, рабом. И который теперь, возможно, был единственным, кто видел Вольфа в его последние часы не монстром, а человеком, совершившим глупую, роковую ошибку.

— У вас есть копия этого допсоглашения? — спросил Крапп, почти не надеясь.

Плетнев медленно поднялся, пошел в соседнюю комнату, долго копался в старой этажерке. Вернулся с тонкой папкой. Внутри лежало несколько листов. Он протянул один Краппу.
— Вот. Я сделал копию утром. На случай… ну, на всякий случай.

Крапп пробежал глазами по сухому юридическому тексту. Все было так, как рассказал Плетнев. Последний пункт гласил: «Все права на производные произведения, созданные на основе предоставленных материалов, принадлежат Компании». И подпись — размашистая, усталая, знаменитая «закорючка» Вольфа. Его автограф стал его смертным приговором.

— Почему вы не отдали это полиции?

Плетнёв горько усмехнулся.
— А что я скажу? «Товарищ следователь, вот мотив для убийства»? Но мотив — у кого? У Эриксона — избавиться от проблемного актива? Или… — он посмотрел на Краппа, и в его глазах впервые вспыхнул не тусклый огонек обиды, а что-то острое, яростное. — Или у меня? Ведь я единственный, кто знал, в какой ярости был Григорий Александрович. Кто знал, что он готов на публичный крах Эриксона. Я мог устранить Вольфа, чтобы не допустить скандала, который похоронил бы все — и наследие, и мою последнюю работу… Да? Это же ваша следующая мысль?

Крапп отложил бумагу. Он пришел искать человеческий след, а нашел классическую драматургию: шекспировскую страсть, доведенную до абсурда в условиях московской кухни. И этот след вел не к очищению, а в тупик.

— Нет, Леонид Борисович, — устало сказал Крапп. — Моя мысль состоит в том, что все мы здесь — персонажи очень плохого романа. Вольф — трагический герой, подписавший собственный смертный приговор. Эриксон — злодей из мыльной оперы. Вы — верный оруженосец с томиком стихов и чахоткой. А я — детектив, который понимает все, но не может ничего доказать, потому что преступление здесь — не в яде. Оно в этой бумаге. И оно совершенно легально.

Он взял копию договора.
— Можно?

— Забирайте, — махнул рукой Плетнев. — Мне он уже ничего не даст. Только напоминание, что гении — самые слепые из людей. Они не видят, что подписывают, потому что всегда смотрят куда-то вверх, на свой личный Олимп. А под ногами у них — обычная юридическая ловушка для крыс.

Крапп вышел на улицу, сунув папку под мышку. Улица была влажной, серой, бессмысленной. У него в руках было доказательство мотива. Сильного, денежного, человеческого. Но оно ничего не стоило без доказательства самого деяния. И он понимал, что человек, способный составить такой договор, никогда не опустится до того, чтобы лично подсыпать яд во фляжку. Для этого есть другие люди. С более простыми мотивами. Или вообще без оных.


Глава девятая,
в которой профессионал складывает пазл из цифр и молчания, а любитель получает пощечину фактами


Кабинет следователя Морозова напоминал зал ожидания в аэропорту столицы какой-нибудь умирающей провинции: выцветшие стены, пластиковые стулья, стол, заваленный папками, и вечное ощущение временности, затянувшейся на десятилетия. В отличие от кабинета Эриксона, здесь не было даже претензии на вечность — только функциональный упадок.

Морозов сидел перед двумя мониторами. На одном — запутанная схема банковских переводов в виде разноцветных стрелок. На другом — лог переписки из мессенджера, автоматически переведенный на кривой, но понятный русский. Его лицо сейчас было сосредоточено. Он не расследовал преступление. Он изучал аномалию.

Лейтенант Сухарев щелкал клавишами с такой яростью, будто отлавливал цифровых тараканов.

— Получил от финнов, — отрывисто бросил Сухарев, не отрываясь от монитора. — Перевод в пятьдесят тысяч евро. Со счета дочерней компании «Нордик паблишинг» на счёт ООО «Балтийский литературный фонд». Дата — за три дня до смерти Вольфа.

— «Балтийский литературный фонд», — без выражения повторил Морозов, делая пометку в бумажном блокноте. Он не доверял цифровым заметкам. — Учредители?

— Подставные. Адрес — квартира в панельной девятиэтажке в Таллине. По факту — почтовый ящик. Но вот что интересно… — Сухарев вывел на экран новое окно. — С этого же счета, в тот же день, но позже, был сделан перевод в криптовалюте на кошелек… — он сделал паузу для эффекта, — на кошелек, привязанный к маркетплейсу в даркнете. Специализируется на фармацевтике. Не той, что в аптеках.

Морозов кивнул, будто услышал, что на склад привезли новые стулья.
— И что куплено?

— Затрудняюсь сказать точно. Но по ключевым словам в обсуждениях на форуме (мы получили логи по запросу прокуратуры), этот продавец специализируется на алкалоидах растительного происхождения.

— Связь с Эриксоном?
— Прямой — нет. Через пять подставных фирм и крипто-миксер. Но суммарная логика есть. Деньги от Эриксона... подставной фонд... даркнет... яд. Классическая цепочка отмывания намерения.

Морозов откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела. Он смотрел на схему на экране. Это  была не детективная история. Это был неудачный финансовый аудит. Кто-то заплатил за некую услугу, служба доставки сработала, но товар привлек к себе излишнее внимание. Теперь нужно было разбираться с репутационными издержками.

— А что с технической стороны? — спросил Морозов. — В зале.
Сухарев переключил окно. На экране появилась схема отеля «Миднайт» с камерами наблюдения.

— Камера в служебном коридоре за кулисами. Малое разрешение. Но видно: за час до начала церемонии к вешалке с верхней одеждой гостей президиума подходит женщина. Алла Вольф. Она что-то поправляет в кармане пальто своего мужа. Контакт — не более трех секунд.

— Предмет?
— Неразличимо. Возможно, та самая фляжка.

Морозов медленно потер переносицу. Его не интересовали метафоры или психология. Его интересовала цепочка обеспечения.
— Итого?

— Деньги от бенефициара (Эриксон) пошли на закупку инструментария (яд) через анонимные каналы. Инструментарий (ядовитая фляжка или ее содержимое) был доставлен на место возможным соучастником (Аллой) или подставным лицом. Все чисто. Без лишних контактов.

— Совпадение — это не статья Уголовного кодекса, — монотонно заметил Морозов. — А вот договор… У вас есть обновление по договору?

— Документ создан за два дня до визита Эриксона к Вольфу. Последнее сохранение… сделано с устройства, зарегистрированного на компанию Эриксона, через час после констатации смерти Вольфа. Внесены незначительные правки в пункт о форс-мажоре. Как будто кто-то торопился привести документ в соответствие с новой… реальностью.

Морозов наконец оторвался от экранов и посмотрел в окно, на грязный московский снег. В его голове сложилась не история предательства или мести. Сложилась схема неэффективного устранения операционного риска. Эриксон купил права на архив, но Вольф, узнав об обмане, стал риском — угрозой скандала и судебных разбирательств. Риск был устранен физически. Бизнес-логика — безупречна. Мораль — отсутствует напрочь.

Он взял телефон и набрал номер, который записал себе после первого допроса Краппа.
— Иеремия Ильич? Это Морозов. У меня есть для вас информация...

— Вы разобрались в мотивах преступления?

— Что? Нет, не о мотивах. О маршрутах и временных метках. Если интересно — зайдите...

— Вряд ли вам пригодятся мои соображения, — буркнул в ответ Крапп.

— Да. Без ваших поэтических интерпретаций. Только факты. Они, знаете ли, иногда убийственнее любого яда.

...Зал «Миднайта» после того вечера будто бы не чистили. Или, наоборот, вычистили слишком тщательно, смыв вместе с пылью и последние следы жизни. Воздух был стерилен, пахло хлоркой и озоном от работающих проекторов.

Людей собрали в центре зала, будто для групповой терапии. Алла Вольф сидела с прямой спиной, пальцы сжаты на замшевом клатче. Артемий, рядом с ней, ерзал, его взгляд бегал по стенам, ища несуществующий выход. Плетнев устроился поодаль, в позе вечного зрителя, готового к спектаклю, который его уже не удивит. Валерия проверяла телефон, деловито игнорируя общую атмосферу надвигающегося пафоса.

Иеремия Крапп стоял у окна, спиной к комнате, и курил, нарушая все правила. Он смотрел на подъезд отеля, где еще недавно толпились лимузины, и думал о том, что все великие драмы заканчиваются в казенных помещениях с пластиковыми стульями.

На сцене, вместо оркестра, установили большой экран. На нем, разбитый на шесть стерильных квадратов, был Свен Эриксон. Он сидел в кресле на фоне книжной полки, пил воду из стеклянного стакана и смотрел в камеру с выражением человека, ожидающего начала скучного, но обязательного совещания.

В дверях появился следователь Морозов. Он не вышел, а вплыл, как буксир в пустую гавань. За ним, остроносым катером, следовал Сухарев с ноутбуком.

— Благодарю всех, что пришли, — начал Морозов, без предисловий садясь на стул перед экраном. Его голос звучал так же монотонно, как гул вентиляции. — Я вызвал всех для консультации по делу об убийстве Григория Вольфа. Некоторые обстоятельства требуют уточнений.

На экране Эриксон едва заметно кивнул. «Я всегда готов помочь правосудию. Хотя не понимаю, чем могу быть полезен».

— Начнем с вас, Кирилл, — Морозов повернулся к технику «Логос-Нео», одетому в свою фирменную футболку. Тот улыбался рассеянной, интеллигентной улыбкой. — Вы отвечали за оцифровку архива Вольфа?

— Да, конечно. Уникальный проект. Мы создавали не просто базу данных, а живую…
— Живую что? — перебил Морозов.
— Модель. Когнитивный паттерн... Сущность, если хотите.

— Сущность. А что произошло с физической сущностью? С Вольфом?
Улыбка Кирилла не дрогнула.
— Трагическая случайность. Но она… не отменила проекта. Даже наоборот.

— Наоборот? — удивленно повторил Морозов.
— Смерть — это финальный редактор. Она обрывает текст, делает его каноническим. Мы получили законченный корпус, — сказал Кирилл.

Крапп задохнулся от дыма. Он слышал в этих словах отголоски безумия, но безумия страшного — логичного, технического.

Морозов кивнул Сухареву. На экране рядом с лицом Эриксона появились документы: схемы переводов, скриншоты из даркнета, лог VPN-сессии. Сухарев в тон Морозову дал необходимые объяснения. Из его слов неопровержимо выходило, что подозрение падает на Кирилла.

В зале воцарилась тишина, которую разрезал ледяной голос Эриксона с экрана:
— Я категорически отрицаю какие-либо инструкции подобного рода. Любые финансовые операции компаний проходят стандартный аудит. Если кто-то из сотрудников действовал самостоятельно, это его ответственность.

Кирилл посмотрел на экран, и в его взгляде было не разочарование, а жалость. «Свен, не надо. Ты же читал мои отчеты».

Он повернулся к залу, и его глаза горели фанатичным блеском проповедника.
— Вы все думали, что это убийство. Это не убийство. Это миграция. Я помог гению переселиться из ветхого, непредсказуемого тела — в чистую, вечную, цифровую среду. Я не лишал мир Вольфа. Я спасал его от самого себя! От старчества, от маразма, от новых плохих романов! Я дал ему бессмертие! Алла подписала доступ к архивам — она хотела власти над наследием, но она не понимала масштаба. Эриксон дал деньги — он хотел контроля над активом. А я… я совершил акт высшего милосердия. Я — редактор реальности.

Крапп слушал, и его тошнило. Это было страшнее любой мести. Это была бесчеловечная любовь к творчеству. Убийца не ненавидел Вольфа. Он обожал его настолько, что решил убить в нем человека, чтобы спасти миф.

Морозов, не обращая внимания на эту исповедь, спокойно подытожил:

— Итак. Имеем заказ (финансирование Эриксоном проекта «очищения»), исполнителя (Кирилла, действовавшего из идейных соображений), технического пособника (Аллу Вольф, обеспечившую доступ к вещам покойного), орудие (яд, купленный через анонимные каналы) и результат. Мотив — не личная выгода, а искаженное профессиональное рвение. Преступление не против жизни, а… против естественного порядка вещей, что тоже статья.

Алла впервые за вечер заговорила. Ее голос был хриплым, но твердым.
—Я ничего не знала об этом. Я только хотела… контролировать наследие.

— А вы, — Морозов повернулся к экрану, — господин Эриксон, обеспечили финансирование деятельности, приведшей к смерти человека. Умышленно или по неосторожности — решат шведские коллеги и ваш адвокат. Наши доказательства мы им передадим.
 
— Я сотрудничаю с правосудием. Любые действия Кирилла — его личная инициатива. Что касается договора с Аллой Вольф… он, к сожалению, теряет силу в свете ее возможной причастности. «Нордик паблишинг» будет вынужден пересмотреть условия.

Ирония была совершенна. Эриксон не только избегал ответственности — он использовал ситуацию, чтобы разорвать и этот договор, оставив и Аллу, и «цифрового Вольфа» ни с чем.

Кирилла уводили. Он шел с высоко поднятой головой, бормоча что-то о «чистоте данных» и «освобождении от аналогового шума».

Крапп подошёл к Морозову.
— И все? — хрипло спросил он. — Никакой драмы?

Морозов посмотрел на него своими бесцветными глазами.

— Какая драма, Иеремия Ильич? Обычная химпрепарация по заказу. Обычный актив, который хотели перегнать на другие склады. Все по инструкции. Только инструкция, — он впервые позволил себе что-то, отдаленно напоминающее усмешку, — дерьмо... А вы искали трагедию? Ее здесь не было. Была техническая неполадка. И ее устранили.

Крапп вышел из зала. За ним потянулись остальные — разбитые, униженные, лишенные даже утешительного мифа о великом преступлении. Убийство оказалось банальным актом техно-фанатизма, заказ — бухгалтерской проводкой, а любовь к гению — патологией, требующей смертельной инъекции.

На улице шел дождь с мокрым снегом. Крапп зажег последнюю сигарету. Он думал о том, что Морозов прав. Сам он искал человеческий след в преступлении, которого люди, в сущности, не совершали. Его совершили понятия: «оптимизация», «чистота данных», «бессмертие бренда».

Он посмотрел на огни «Миднайта». Где-то внутри там теперь навсегда остался цифровой призрак Вольфа — чистый, бесстрастный, идеальный. Возможно, это и было настоящей смертью автора.

Крапп подумал о том, что начнет свой новый роман словами: «Мысль о самоубийстве, пусть и мимолетная, настигла его в тот момент, когда он понял, что убийство — это всего лишь плохо прописанный второстепенный сюжет...»