Любаша Часть 1

ЧАСТЬ 1. МАДОННА ИЗ ВЕТЕРИНАРНОГО ТЕХНИКУМА

Любовь Николаевна читала Священное Писание. Слова обжигали, и от них в глазах щипало. Тяжесть в затылке, накопленная за день от чужой лжи, начала медленно отпускать, а главное — потихоньку отпускал зуд: вначале на руках, а потом и на пятках...

Она прилегла, скрестив руки на груди. Уж сколько ругали её и мама, и бабушка (очень суеверные в этом плане!), даже несколько раз били по рукам, но она так и не смогла избавиться от этой привычки.
Любовь Николаевна смотрела неподвижно в потолок, но словно не видела его: перед ней один за другим мелькали кадры прошлого.

Необычный дар у себя она обнаружила ещё в подростковом возрасте. Стоило ей посмотреть на человека, и она считывала, лжёт он или говорит правду, какие эмоции кипят в его душе... Когда человек врал, Любаша начинала чувствовать нестерпимый зуд на внешней стороне рук и пятках. Она, конечно же, не могла не знать о том, что это неприлично, но, продолжая с приветливой улыбкой общение, безудержно чесала то одну, то вторую руку, тёрла пятки друг о друга...

В голове проносилась обжигающая мысль: «Врёшь ведь! Врёшь, как сивый мерин, и даже не морщишься!» Мысль заставляла её изнутри сжиматься и чувствовать себя беззащитной и одинокой. Потом наступало разочарование, которое сопровождал приступ чесотки. Собеседник брезгливо морщился и, наспех попрощавшись, уходил. К вечеру на руках и пятках Любы появлялись сухие коричневые корочки.

Таблетки её не спасали. Но спасала музыка. Люба любила дурачиться, особенно под Пугачёву. Она включала одну из её песен и, стоя перед зеркалом, изображала, что это она с микрофоном в руке и есть любимая народом Аллочка. В зеркале отражалась неуклюжая угловатая девочка с жидкими косичками, которая забавно задирала подол выцветшего ситцевого платья в цветочек и размахивала им, обнажая неожиданно красивые стройные ноги.
«Ах, ну почему, почему моя мама не Алла Пугачёва? Как бы я хотела этого!» — с досадой вздыхала Любочка во время дурачества, но потом сама же себя и корила: «Зачем мне Пугачёва? У неё уже есть Кристина. Она бы всё равно не любила и не обнимала меня, как мама».

Иногда, наблюдая за одноклассницами из зажиточных семей, которые всегда одевались стильно, в зарубежный шмот, отправляемый родственниками из Германии и Греции, Люба, глядя на свои штопаные колготки и несколько лет как вышедшее из моды сатиновое платье, доставшееся от двоюродной сестры, отгоняла грустные мысли другой, более позитивной, которую привили ей с детства родители: «Завидовать нехорошо. Когда-нибудь и у меня всё будет».

В семье Суриковых было четверо детей, Люба — старшая. Родители весь день пропадали на работе. Дом был на Любе. Она подметала огромный двор, стирала, готовила обед, забирала из детского сада сестрёнку и братишек, кормила их. В перерывах между делами Люба встречалась с подругами и одноклассниками. Они пили чай в маленькой уютной кухне и разговаривали по душам. После общения с ней человек уходил окрылённый, а она чувствовала одну сплошную усталость.

Порой, моя посуду после очередного визита гостей, Люба с раздражением думала: «И кто только ко мне не приходит... А к себе ведь не позовут никогда...»
Но если к ней обращались за помощью, она никому не могла отказать — да и не отказывалась. Люди на каком-то подсознательном уровне ощущали её дар: одного она согревала добрым словом, другому помогала готовиться к экзаменам, с третьей вместе стирала ковры...

Наедине с собой побыть у неё не получалось даже ночью: она рассказывала младшим сказки, и они, убаюканные её тёплым родным голосом, сладко засыпали. А она — рядом с ними, не чувствуя ног от усталости, набегавшись за день, с мучительной головной болью и зудящими корками на руках и ногах...

Небольшая кровать была только у родителей, а дети стелили себе несколько матрасов прямо на пол и спали все вместе под одним большим стёганым одеялом, сшитым мамой за несколько вечеров после работы. Люба часто, стеля постель, весело приговаривала: «В тесноте, да не в обиде!» — то ли подбадривая малышей, то ли саму себя...

Любая работа была ей по плечу. Она не боялась брать на себя ответственность, и этим часто бессовестно пользовались не только одноклассники. Не раз бывало, что на субботники приходила только она с двумя подругами; стенгазету вместо команды из пяти человек готовила к следующему дню она одна. Её напарник по дежурству, Пашка Емельянов, только раз помог ей принести воду и выбросить мусор. Все остальные разы она сама таскала воду, протирала доску, подметала и, приподняв тяжёлые деревянные парты, мыла полы.

Каждый раз, когда Пашка скороговоркой говорил: «Сурикова, мы щас с пацанами покурим, и я подтянусь. Не начинай без меня» — и стрелой вылетал из класса, она растирала до крови кожу рук, тянулась к пяткам, зуд в которых был не менее сильным. Потом садилась, положив голову на парту, и минут десять приходила в себя. В классе пахло пылью и запахом папирос, которые Пашка воровал у отца. Но Любаша никогда не жаловалась на этого сорванца классной Тамаре Васильевне.

Учителя же заставляли способную и безотказную девочку участвовать во всевозможных олимпиадах, не скрывая своего явного неудовольствия, когда она не входила в тройку призёров. Урок начинался с нескрываемого укора. Голос учителя немецкого языка грепел на весь класс:
— Сурикова не оправдала доверия школы...
Люба вжимала голову в плечи и прятала взгляд, мысленно вступая в перепалку: «А разве вы, Елена Ивановна, занимались со мной дополнительно, чтоб я была лучшей на олимпиаде? Я всего лишь использовала  те знания, что вы давали нам на уроках!»

Тамара Васильевна поручала Любаше помогать отстающим, навещать заболевших одноклассников и прикреплённых к их классу одиноких дедушек и бабушек. Она ходила со списком продуктов в магазин, выстаивала очереди в аптеке за лекарствами, мыла чужую посуду, иногда готовила обед. И ни разу не подвела классного наставника.

Родители и подруги — Майка с Зинкой — поражались её безотказности. Корили, читали лекции о том, как надо давать отпор. Но Люба только качала головой и тихо улыбалась:
— Я так не умею... Это несправедливо.
— А справедливо — ездить на тебе? — вскидывалась Майка.
— Мне нравится помогать людям.
— Любка, ты безнадёжная сумасшедшая... — в конце концов раздражённо махала рукой Зинка, и все остальные с ней молча соглашались.

После десятого класса Люба училась в ветеринарном техникуме. Школьная история повторилась: на Любе ездили все, кому не лень. Она оставалась кроткой и тихой, только улыбалась. Никто и представить не мог, какая буря бушевала в её душе во время очередного вранья и потребительского отношения к ней.

Однажды куратор группы, Валентина Матвеевна, сообщила о том, что в поддержку американского доктора Хайдера, который объявил голодовку ради того, чтобы на земле прекратились ядерные взрывы, их техникум начал сбор денег и, конечно же, каждый студент не может и не должен остаться безучастным. Лично она сама отдала из своей зарплаты, несмотря на то что та весьма скромная, целых пять рублей.

На следующий день Люба принесла три рубля, отложенные ею для подарка маме ко дню рождения. Когда сдавала, почувствовала, что у неё начинается зуд, и поспешно выбежала из кабинета. А спустя время, проходя мимо учительской, услышала разговор преподавателей:
— Слушайте, коллеги, а ведь собрана весьма внушительная сумма этому чокнутому учёному, так что... часть средств мы можем без зазрения совести использовать на покупку недостающего инвентаря. На случай проверки. Да и можем отметить это дело в столовке после пар. Кто за?

Так и было сказано — «без зазрения совести». Люба остановилась. Ноги не хотели повиноваться ей. А потом... потом внутри неё что-то рухнуло и разбилось на тысячи осколков.

После этого случая зуд прекратился, хотя Люба не перестала считывать неискренность. Она больше не могла смотреть в лицо Валентине Матвеевне — её улыбка казалась липкой, как паутина.