2. si vis pacem, para bellum

***
Ладонь с длинными тонкими пальцами опустилась на металлическую виноградную лозу, украшавшую высокую дверь из чёрного эбена. На мгновение парень замер, прикрыл глаза, а затем глубоко вдохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную прорубь, и толкнул тяжёлую створку.
— Мистер МакГрат, к вам посетители.
— Я же говорил не беспокоить меня! — Раздался в ответ грубый голос.
Управляющий испуганно застыл на пороге. Вид, открывшийся его глазам, заставил пожалеть не только о решении войти вопреки указаниям руководителя, но и, собственно, о самом рождении на этот свет. Ярко и чётко в его голове пронеслись картинки: как его увольняют за непозволительную наглость, как он не может найти новую работу — ведь плохие рекомендации от самого Антони МакГрата равнялись профессиональной смерти. Вновь долги, съёмное жилье, пустой холодильник — неизбежное возвращение в нищету, из которой он так отчаянно выбирался.
— Долго ещё будешь стоять столбом? Или вид красивых девочек парализовал тебе язык?
Обнаженный по пояс Антони восседал в глубоком кожаном кресле посреди кабинета. Прямо у его ног, на кашемировом ковре, расшитом россыпью мелких бриллиантов, сидели две девушки в лёгких струящихся платьях; третья расположилась на подлокотнике кресла. Плотно прижавшись к мужчине, она одной рукой держала над ним виноград, который тот с удовольствием срывал губами, а другой медленно водила по его расслабленному торсу.
После его слов девушки звонко рассмеялись. Управляющий смущенно потупил взор, но не смог сдержать облегчённого вздоха — начальство в хорошем настроении, а значит, есть весомые шансы на прощение.
Решив не испытывать терпение господина Антони дольше необходимого, Кайл собрался с мыслями и поднял голову, чтобы наконец сообщить о прибытии важных гостей. Но стоило ему взглянуть на происходящее в кабинете, как все слова разом вылетели из головы. Он невольно задержал дыхание, заворожённый открывшейся перед ним картиной.
Продолжая свои нежные ласки, прекрасная девушка с виноградом склонилась ближе к Антони и тёмная прядь её длинных волнистых волос, упала на его бледную кожу. Не отрывая от него влюблённого, полного желания взгляда, она провела пальцами по его груди, лёгким движением очертила контур ареолы, заставив его тело вздрогнуть в ответ, а затем неторопливой, плавной линией скользнула ладонью вниз по его животу, игриво коснулась пряжки ремня и умелым движением расстегнула её с первого раза. Тут её рука дразняще остановилась, обещая нечто большее.
Серые глаза Антони затуманились от наслаждения. Его взгляд — цепкий, внимательный, пронимающий насквозь — скользнул по ней. Взгляд хищника, опасного и беспощадного, от которого нужно было бежать без оглядки, но она, наперекор инстинктам самосохранения, наоборот летела ему навстречу — как мотылёк летит на огонь, чтобы сгореть в его объятиях.
Этот взгляд стал единственным предупреждением, прежде чем он властным жестом накрыл её тонкую шею ладонью и резко притянул к себе, впиваясь в её губы жадным, голодным поцелуем. Врываясь в её рот как хозяин, как властелин. Он брал, не спрашивая, ибо в его понимании всё в этом мире принадлежало ему одному.
— Мистер Кеннет и мистер Марлоу желают Вас видеть. – Испуганно доложил Кайл, не понимающий, что ему делать в возникшей ситуации.
Успевший позабыть о лишнем лице в кабинете, Антони резко замер и напрягся. Девушка, испугавшись, что он сейчас отошлёт её обратно, откинула виноград на пол, пересела к нему на колени и обхватив его лицо руками, принялась покрывать его страстными поцелуями. Но он мгновенно перехватил её запястья, отстраняя их от себя. Не сводя с неё взгляда, спросил:
— Что им нужно?
— Не сообщили. Велели только передать, чтобы я доложил о них. — Дрожащим голосом ответил Кайл. — Когда-то вы говорили сообщать об их приходе немедленно, и я...
— Хватит мямлить! — Повысил он голос. — Скажи, чтобы вошли.
Он оттолкнул от себя ладони возлюбленной. Управляющий поклонился и быстро ретировался. Вскоре на его месте появились двое высоких мужчин. Антони посмотрел на своих спутниц и кивком головы указал им на дверь. Они быстро поднялись и направились к выходу. Лишь одна задержалась — та, что прильнула к нему так, словно он был её последней надеждой на этой Земле.
— Тони...
— Вон. Поговорим позже.
Она смерила вошедших ненавистным взглядом и ушла вслед за другими.
Один из мужчин заинтересованно проводил ее глазами.
— Смог заполучить саму Тессу Баркли?
Антони поморщился.
— Не я. Мои деньги.
Он встал и прямо как был — полуобнажённым, с расстёгнутым ремнем, направился к своему рабочему столу.
— Скажем спасибо госпоже Баркли за то, что она не успела довести начатое до конца. Иначе нам сейчас пришлось бы идти на улицу за кленовым листом.
— Согласен. Ты бы не пережил унижения от увиденного.
Тот, что был постарше, схватил за руку напарника, когда заметил, как тот сжал кулаки. Слегка покачал головой: «Не надо. Не делай глупостей».
Антони тем временем медленно прошелся вдоль стола, его взгляд скользнул по ним с холодным любопытством.
— Меня всегда забавляла ваша наглость. Прийти сюда, ко мне, в мой дом. Без разрешения, нарушив договор. Я мог бы вышвырнуть вас отсюда сию же секунду или сделать с вами кое-что похуже, если бы не осознавал, как вы опустились уже от одного факта явления к тому, кого однажды клеймили еретиком.
Усевшись на огромное кресло за столом, он широким жестом пригласил их на диван рядом.
— Итак... Чем обязан вашему визиту, мои ДОРОГИЕ гости? — Ядовитый сарказм в его голосе был почти осязаем.
Они проигнорировали его иронию. Кеннет оценивающе окинул кабинет взглядом.
— Дома становятся всё просторнее, МакГрат, как и твои империи — шире. Денег и власти всё больше, как ты всегда и мечтал. Но что там с твоим покоем? Как спишь? Ночные кошмары наверняка не прекращаются, всё мучают тебя?
Антони развалился в кресле, его взгляд, полный скучающего презрения, скользнул по гостям, как по недоразумению.
— Если ты сменил профессию и решил стать сестрой милосердия, пекущейся о душах грешников, могу порекомендовать тебе парочку учреждений. Ты за этим пришёл? Говори конкретнее, у меня мало времени.
— Конкретика всегда была твоей стихией, — усмехнулся Кеннет. — Что ж, тогда покончим с любезностями и перейдем сразу к делу.
Он сел на предложенное ему место. За ним, нехотя, буравя Антони враждебным взглядом, опустился и Марлоу.
— Как ты прекрасно помнишь, есть вещи, которые с момента нашей последней встречи не изменились так же, как не изменился твой цинизм. Я говорю сейчас о нашей общей проблеме, той, что не даёт спать по ночам ни тебе, ни нам.
МакГрат неспешно поднял руку и с деланным интересом принялся рассматривать собственные ногти. Движения его были лениво-медленными, как у человека, абсолютно уверенного в своем превосходстве. Он знал, что это его территория и гости явились сюда не от силы, а от необходимости.
— У меня много проблем. О какой именно идёт речь? И с какой стати она должна волновать вас?
— Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я говорю. Она волнует нас ровно с той же стати, что и тебя, и ты прекрасно это знаешь. Её существование ставит под удар всё, что мы построили — не только твои активы и состояние, но и нашу веру. Влияние. Всё.
— И вы пришли ко мне — за чем? Молиться вместе? Скажи как есть — ты явился просить милостыню у того, кого не моргнув глазом придушил бы, появись у тебя такая возможность.
Кабинет словно сжался, стены будто придвинулись ближе. Обе стороны прожигали друг друга взглядами и во взглядах этих яда было больше, чем в клыках самой опасной кобры.
— Мы пришли не просить, а предложить сделку по ликвидации общей проблемы. Думаю, ты и сам уже успел убедиться, что в одиночку с ней не справиться ни тебе, не нам.
— Вот как. Это уже звучит интереснее. Продолжай.
— Мы, как и ты, устали жить на пороховой бочке. Нам известно, что ты ищешь её. Так же рьяно, как и мы. Тогда почему бы нам не объединить наши усилия? Чтобы раз и навсегда покончить с этим.
— Так вот зачем вы пришли. Что ж, не буду отпираться: ты прав — ищу. Но какая мне выгода с этого «объединения»? На моей стороне ресурсы половины мира, я вам удобен, это понятно. Но что можете предложить мне вы? Свои молитвы?
— Силу культа. И доступ туда, куда тебе одному не пройти даже с твоим влиянием. Твоя власть и деньги открывают двери. Наше знание показывает, в какую дверь войти.
МакГрат фыркнул. Однако Итан не выказал раздражения, его спокойствие лишь сильнее подогревало общее напряжение.
— В одиночку мы обречены. Вместе — у нас появляется шанс. Движимый виной и любовью, он гораздо целеустремлённее в своих поисках, нежели мы. Парень наверняка не сдавался все эти годы, неужели ты не задумывался, что его цель скоро может увенчаться успехом? И тогда всему этому, — он обвёл рукой роскошный кабинет, — придёт конец?
Антони приподнял бровь.
— Как и вам.
— Как и нам. Мы в одной лодке.
МакГрат постучал пальцами по столу, словно отбивая ритм собственных мыслей. Мужчина напротив хорошо знал эту привычку: за внешней невозмутимостью Антони в такие моменты обычно скрывалось нарастающее раздражение. И хотя Итан не склонен был пасовать перед чужим характером, он прекрасно осознавал: с МакГратом стоило быть осторожнее и не переходить границы почем зря.
Мозг Антони между тем лихорадочно соображал, выискивая подводные камни. Он всматривался в их лица, пытаясь понять, в чем подвох. Недоверие било в нём, как второй пульс. Он не верил им ни на йоту и они это понимали. Тогда Кеннету пришлось приоткрыть одну из своих карт.
— Отец чувствует... перемены, — сказал он. — Ткань мироздания не была готова к такому вмешательству. Она... истончается. Часы, которые ты так ненавидишь, начали свой последний отсчет. В этом году или в следующем все решится.
— Я бы не доверял этому источнику. Что-то ваш отец за столько лет не помог вам ее найти.
Уильям, до этого момента сидевший неподвижный и мрачный, моментально выпрямился. Его лицо исказила гримаса гнева. Антони сардонически улыбнулся, видя как легко нажимает на нужные кнопки.
— Ты! — Сорвалось с его губ, когда он резко поднялся с дивана. — Как ты смеешь...
— Успокойся, Уильям. — Жёстко оборвал его Итан.
— Да какого черта мы тут перед ним лебезим? Ты же видишь, что он не хочет вести с нами дел! Да и так уж сильно он нам нужен?
Довольный Антони с нескрываемым удовольствием наблюдал за ними. Уильям буквально обнажал отношение всего их клана к нему и его это забавляло. Как же они его ненавидят.
Он подтолкнул к нему стоявший на столе графин с водой.
— Выпей, милая, освежись. Нервничать на переговорах с хозяином — это нормально.
Уильям сорвался с места и если бы Итан грубо не отшвырнул его обратно на диван, он бы попросту накинулся на хозяина дома.
Антони театрально повел ладонью в сторону взбешенного молодца.
— Итак, Кеннет, объясни мне: почему я должен верить тем, кто спит и видит, как меня вешают?
— Прекрати, МакГрат, ты сам его довёл. Давай лучше поговорим о деле: ты даёшь нам свои ресурсы в обществе, мы же со своей стороны делимся всеми нашими знаниями. И гарантируем тебе, что на время сотрудничества снимем защиту и позволим тебе беспрепятственно возвращаться на Родину в любой момент, когда ты того пожелаешь.
Антони откинулся в кресле, состроив удивленную мину.
— И зачем же мне туда возвращаться? Я и здесь неплохо обустроился, как ты мог заметить. Если вы хотите, чтобы я с вами сотрудничал, мне нужно услышать более весомые аргументы. Когда волк выходит из леса, его обычно оттуда что-то гонит. — Его голос стал ниже, интимнее, а глаза наполнились жестоким блеском. — Голод. Или... хищник побольше. Так что же у нас? Что вас выгнало из леса прямиком ко мне?
Долгая пауза. Вопрос МакГрата остался без ответа: собеседники явно не намеревались удостаивать его объяснениями.
Антони довольно хмыкнул, не сводя с них взгляда. Похоже, он нащупал почву — он им сейчас нужнее, чем они ему. А значит, из этого нужно выжать максимум.
— Все дороги ведут домой, — наконец проговорил Кеннет. — Всё закончится там. Или начнётся снова, в последний раз. Так говорит отец.
— Почему бы вашему отцу тогда уже не сообщить сразу, где она находится? Это здорово облегчило бы вам задачу.
— Некоторые вещи скрыты даже от богов. Случившееся — аномалия.
— Или у богов свои планы, а мне вновь предлагают стать разменной пешкой в их игре, м? Что скажешь, Кеннет?
Итан равнодушно посмотрел на него.
— Я слышу иронию в твоём голосе, будто ты забыл, благодаря кому сейчас находишься здесь. Ты не доверяешь нам, как и мы тебе. Прошлое ещё живо, оно дышит нам в затылок и мы слишком хорошо помним, как ты с нами поступил. Но враг моего врага... Ты знаешь это правило. Объединить силы, чтобы уничтожить общую опасность — не значит заключить вечный союз.
Антони наконец отбросил напускную легкость. Он выпрямился, оперся локтями о стол и наклонился вперёд. Его взгляд стал острым, как клинок.
— А что потом?
— Все вернётся на круги своя. Ты останешься в своем мире, мы — в своем. Ты никогда не сунешься к нам, мы — к тебе.
— ... она?
— Мы передадим ее в Обитель, наши люди будут следить за ней. Она больше никогда не покинет границ своего дома. О другом мы тоже позаботимся - он никогда ее не найдет.
Глаза Антони опасно сузились. Он словно пытался проникнуть в человека напротив, понять его истинные мотивы. Ведь он лгал, он точно лгал, все не могло быть так просто. Его хотят использовать. Нагло использовать. Но каков резон? Это должно быть что-то весомое, раз они осмелились сунуться к нему, ещё и без предупреждения.
Кеннет смотрел на него в ответ, прямо и невозмутимо, не отводя глаз. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
И вдруг — словно выстрел, словно удар хлыстом, в воздухе прозвучало:
— Ты ненавидел его, потому что твой отец любил его больше, чем тебя. Тебе доставались лишь жалкие крохи от того большого куска, который надкусывал он. Чужой человек. А потом она... Она тоже любила его, не тебя.
Реакция Антони превзошла все ожидания. Он молниеносно сорвался с кресла, ладони ухватились за край стола — он перепрыгнул через него одним махом и вцепился в воротник Кеннета, поднимая того в воздух.
Уильям вскочил, готовый броситься на помощь, но Итан остановил его жестом руки.
— Говори. — Прохрипел МакГрат, сильнее сжимая ткань его футболки в кулаках.
— Что тебе говорить? Как ты страдал, оставленный самыми близкими людьми? Никому не нужный малыш? Поэтому ведь ты так жаждал признания, поэтому до сих пор не можешь остановиться?
Взгляд Антони потемнел от ярости. Он рванулся вперёд, резко боднул Кеннета головой и повалив его на пол, стал зверски бить по его лицу, на что тот лишь смеялся.
— Ты ведь знаешь, что это пустая забава. Так для чего стараешься?
Антони снова схватил его за ворот и начал трясти со всей силы.
— Откуда? — Прорычал он. — Говори!
— Отец.
Одно короткое слово. МакГрат закрыл глаза и отшвырнул его от себя. Его грудь быстро вздымалась, руки дрожали.
Уильям подскочил к Кеннету, помогая тому подняться на ноги. Теперь он понимал, почему все так опасались этого психа.
— Не нужно давать нам ответа сразу, — спокойно сказал Итан, стирая кровь с носа и разбитой губы. — Подумай. О том, что теряешь и о том, что... приобретаешь. Отец все ещё силен. Ты ошибаешься, если думаешь, что за это время он ослаб и нас можно списать со счетов, как бесполезную мишуру. — Он сделал выразительную паузу. — Ты знаешь, как с нами связаться, если захочешь. Кого к нам прислать.
И кивнув ему на прощание, потянул Уильяма за собой к выходу.
Антони так и продолжал сидеть на коленях, часто дыша и сжимая окровавленными руками ткань брюк, которая, не выдержав его напора, вскоре треснула.
А когда ярость постепенно начала спадать, она кристаллизовалась в острый азарт - предвкушающая ухмылка расползлась по его лицу.

Игра начиналась.

И он собирался сделать первый ход.



***
Четырех дней полного покоя оказалось достаточно, чтобы к Амаранте вернулись если не все, то хотя бы часть ее сил. Тяжелее всего пришлось в первые два дня после обморока: одна за другой накатывали сильнейшие панические атаки, которые ей едва удавалось скрывать от и без того встревоженных родителей.
Однако физическое восстановление оказалось далеко не единственной ее проблемой - как бы сильно ей не хотелось бесследно замять это досадное происшествие ещё в университете, сделать этого Маре не удалось: благодаря многочисленным свидетелям из числа студентов, вскоре о случившемся узнал весь вуз. Окончательно усугубил ситуацию университетский врач, которого вызвал Калеб. Осмотрев Амаранту, он пришёл к выводу, что девушка находится в «крайне тяжёлом эмоциональном потрясении» и продолжать обучение в таком состоянии не способна. «Ей нужно ехать домой, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Я бы на вашем месте рассмотрел звонок её родственникам».
Амаранта была единственным и горячо любимым ребёнком в семье, не трудно догадаться, как родители перепугались, получив звонок из деканата. Калебу едва удалось уговорить их не бросать всё и не мчаться в учебное заведение: он заверил, что лично отвезет Амаранту домой. Обещанное профессор исполнил в считанные минуты, вместе с Амарантой заодно прихватив и Минджи, чтобы та присмотрела за подругой, пока её родители не вернутся с работы. Мин потом с большим удивлением рассказывала:
— Он просто ворвался к нам в аудиторию. Весь напряжённый, взволнованный... Я никогда не видела его таким.
Сама Амаранта очень смутно помнила тот день: в ее памяти осталось лишь странное видение, которое и стало причиной её исступлённого состояния.
Правду она, конечно же, никому не рассказала — всё списали на переутомление: слишком старалась окончить учебу с отличием, совсем себя не жалела — вот организм и не выдержал. Мин даже осталась ночевать у подруги на два дня — её присутствие по ночам помогало Амаранте хотя бы ненадолго уснуть — по непонятным причинам её теперь преследовал сильнейший страх перед сном. Калеб же и вовсе выхлопотал для неё целых 10 дней отдыха без всякого риска для диплома.
Первые дни Амаранта провела в состоянии оглушающего страха и растерянности, отгоняя любые попытки памяти вернуться к тому происшествию. Она лишь лежала, набираясь сил. Но теперь, когда острый испуг отступил, его место занял навязчивый вопрос: что с ней тогда произошло? Это не мог быть сон — она точно помнила, что была в сознании. Тогда что? Видение? Галлюцинации?
Мысли казались абсурдными, невероятными. Ведь с ней никогда ранее не случалось ничего подобного, тогда с чего бы ей вдруг начать галлюционировать?
Тревога, до этого тихо копошившаяся в голове, вдруг снова выплеснулась наружу, окрасив мир в дрожащие красные оттенки, рискуя вновь перейти в очередной приступ панической атаки. Дыхание и сердцебиение резко участились, стены комнаты начали давить и надвигаться на нее, тишина — звенеть в ушах. На теле проступил холодный пот. Дома никого не было – родители еще утром уехали на работу, Минджи она вчера силой заставила вернуться к учебе... Страх одиночества захлестнул её.
Нужно было двигаться, срочно - куда угодно, лишь бы не оставаться наедине с этим, иначе она сойдёт с ума. Этот страх – страх сумасшествия, теперь мучил ее почти постоянно.
Словно на автомате, Мара отодвинула в сторону блокнот, ручки и плюшевые игрушки, подаренные ей на день рождения ребятами из университета и переданные вместе с Минджи. Затем, быстро откинув одеяло, слезла с кровати и наспех приняв душ, надела первые же попавшиеся под руку вещи. Торопливо закинув фотоаппарат, карманное зеркальце и санитайзер в сумку, она, даже не позавтракав, голодная вышла из дома.
Осень уже начинала вступать в свои полные права: солнце исчезло, было холодно и сыро, с утра пошел дождь, оставив после себя мокрый асфальт и маленькие лужицы. Она старательно перепрыгивала через них и вскоре оказалась у парка неподалеку. Ноги сами понесли её по знакомым аллеям, рука потянулась к фотоаппарату — тому самому сюрпризу от родителей на день рождения; чтобы поймать ускользающую красоту: капли дождя на шафрановых листьях, уток, разрезавших гладь почерневшего пруда; старую пару, идущую под руку. Щелчок затвора — и кусочек хаоса приобретал рамку, становился понятным, плоским, безопасным. Так кадр за кадром она пыталась собрать рассыпавшийся мир в нечто цельное и прекрасное.
Но усталость брала своё. Сначала задрожали руки, потом в глазах поплыло от голода и переживаний. Спина заныла от напряжения. А затем силы окончательно оставили её.
Ноги подкосились и она не села, а словно безвольная кукла опустилась на холодный, влажный асфальт, больше не в силах держать себя в руках. Фотоаппарат откатился в сторону и мягко стукнулся о землю.
На неё с любопытством смотрели прохожие. Проходящая мимо бабуля покачала головой, пробормотав что-то о молодёжи с зависимостями. Но Маре было всё равно. Она не плакала, нет. Лишь обхватила голову руками, пытаясь загнать обратно разбегающиеся мысли, которые кружились по одному и тому же замкнутому кругу.
Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неумолимый:
«Что это было?»
Что это было...
Что это было...
Что...
это...
было...
Ей вдруг почудился хор голосов: будто плакали тысячи людей и сквозь слёзы взывали к ней:
«О, великая мученица, чей путь был тернист и чья чаша скорби испита до дна. Ты, что познала предельную боль и не сломалась под её тяжестью. Услышь нас, страждущих, в час нашей немощи. К тебе взываем мы, ибо нуждаемся в твоей любви, прощении и благословении».
Повеяло густым запахом дыма от костра, сплетшимся с этими рыданиями и треском огня. Амаранта вздрогнула и испуганно замерла в ожидании нового потрясения. Но всё прошло так же быстро, как и началось. Лишь осенний ветер завывал в оголённых ветвях; неподалёку кто-то разводил костёр.
Напряжённые мышцы обмякли - кажется, её нервы совсем расшатались.
Мара опустила взгляд. Холод земли, леденящий и влажный, проступил сквозь тонкую ткань джинсов. Ее вдруг посетила до комичности будничная мысль - не хватало только подцепить простуду ко всему прочему.
Она встала, подхватила фотоаппарат и в полнейшем душевном раздрае побрела в сторону ближайшего кафе — своего самого любимого заведения в этом парке.
Но едва она подошла к входной двери, как навстречу ей, не сбавляя шага, летящей походкой вышел элегантно одетый парень.
Столкновения было не избежать — оба поняли это за секунду до него. Среагировать успел только он: пока Амаранта летела на землю, незнакомец инстинктивно попытался поймать стаканчик с кофе, выскользнувший у него из рук и случайно сжал его слишком сильно. Горячая жидкость брызнула на его чёрный костюм, оставив большое неопрятное пятно. К счастью, на Амаранту не пролилось ни капли.
— И уберите эту тонировку с фасада. Господи, кому только пришло в голову тонировать входную дверь? Как мне увидеть, что с другой стороны идет человек? Или, по-вашему, Эптон-Марш населяют сверхразумы, инопланетяне, иллюминаты, гости с далёкого Марса, которые могут видеть входящих сквозь тонировку?
Он грациозно склонился к упавшей, помогая ей встать.
— Простите, леди, я правда вас не увидел. Да и как тут увидишь сквозь эту плёнку!
Он снова кинул за плечо недовольный взгляд.
Только сейчас Амаранта заметила, что за его спиной толпился рабочий персонал. Она изучающе осмотрела его: дорогие часы, изысканный костюм (теперь с пятном), бриллиантовая серьга в ухе, большое тату на шее. Вывод нарисовался моментально: недовольный посетитель-мажор, которого, конечно же, нужно поставить на место.
В ней взыграл ее привычный инстинкт — защищай обиженных даже ценой собственной жизни.
Вся слабость вмиг улетучилась, негодование наполнило ее силами.
— Простите сэр, но чем это вас не устраивает входная дверь? По-моему, она прекрасна, чего я категорически не могу сказать о Вас.
Он хотел что-то произнести, очевидно, ещё одну порцию извинений вдобавок к уже сказанным, но после ее слов удивлённо прикрыл рот.
За ее спиной притормозил черный внедорожник. Она обернулась, по одному его взгляду поняв, что машина принадлежит ему.
— Пока вы тут расхаживаете в дорогих костюмах и разъезжаете на дорогих машинах, эти люди вкалывают сутками напролет за гроши. Вам не нравится дверь и фасад? Так будьте добры — ищите другое заведение. Я посещаю это прекрасное кафе несколько лет и скажу вам, во всем Эптон-Марше не сыщешь меню вкуснее. А эта тонировка, кстати, прекрасно защищает от солнца в жаркие летние дни.
Незнакомец стоял потрясенный. Обернулся к персоналу.
— Вам платят гроши?
Персонал растерянно молчал.
Разозлившись на их бездействие, Амаранта подошла к нему ближе, тыча пальцем ему в грудь.
Из глубины коридора вышла Алисон — её хорошая знакомая и по совместительству менеджер заведения. Она отчаянно ей жестикулировала, но Мара в пылу праведного гнева не обратила на это внимания.
— Да, представьте, им платят гроши. И Вы немедленно должны извиниться перед ними за свою грубость.
К ее удивлению, он сразу кивнул и, обернувшись, обратился к такому же шокированному персоналу:
— Извините, ребята, если кого-то обидел. Но тонировку все же придется снять.
Те закивали.
Парень снова посмотрел на нее. Во взгляде проскользнуло уважение.
— Пока есть такие как вы... мисс?
— Амаранта.
— Пока есть такие как вы, мисс Амаранта, у этого мира остается шанс. — Он жестом пригласил ее войти. — Позволите угостить вас чашечкой кофе и шоколадным десертом?
Он посмотрел на часы.
— Я уже все равно опоздал на питчинг, придется им переносить его на завтра.
Амаранта, довольная, гордо вскинула подбородок.
— Позволю.
Незнакомец махнул рукой водителю. «Подожди меня здесь».
Мара прошла мимо него, покровительственно улыбаясь людям, которых, в ее понимании, защитила от монстра.
Они вошли в оживленный зал и она сразу же  направилась к своему любимому столику в самом конце заведения, у окна. Устроившись поудобнее в мягком кресле, она аккуратно, чтобы не задеть драгоценный фотоаппарат, положила сумку на соседнее кресло. Незнакомец сел напротив, его задумчивый, заинтересованный взгляд изучающе скользнул по ней.
Почти сразу к ним подошла официантка, молодая девушка Марион с ярко-рыжими волосами, собранными в строгий пучок на затылке.
— Что пожелаете? — Улыбнулась она, обращаясь к обоим.
Прежде чем Амаранта успела открыть меню, незнакомец мягко спросил:
— Разрешите сделать для вас заказ? Доверитесь моему вкусу?
Его тон был лёгким, без намёка на давление, скорее дружеским предложением. Усталость после всплеска адреналина накатила с двойной силой — Амаранта лишь кивнула, слишком измотанная, чтобы принимать решения.
Он повернулся к Марион.
— Мне — двойной эспрессо, без сахара. А для мисс... — Он на секунду задержался на ней взглядом, — фриттату с базиликом и помидорами черри, латте с ванильным сиропом и шоколадный десерт с банановым курдом.
Она записала заказ и тепло улыбнулась ему:
— Отличный выбор!
От Мары не ускользнуло, как душевно та с ним обходится.
Когда она ушла, между ними повисла неловкая пауза, как это часто бывает при новых знакомствах.
— Рамси Хант.
— Амаранта Ланкастер.
Их руки соединились в кратком, но крепком рукопожатии. Взгляд девушки непроизвольно устремился к темному пятну на его пиджаке.
На ее лице отразилась искренняя досада.
— Мне очень жаль, что так вышло.
Он легко отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху, кружившую вокруг них.
— Ничего страшного. — Его губы тронула лёгкая, чуть насмешливая улыбка. — Если честно, вы даже оказали мне услугу - я как раз собирался избавиться от этого костюма, чертовски неудобный и давно разонравился. Теперь для этого появился весомый повод.
Сделав короткую паузу, он добавил:
— Так давно не был в Англии, успел отвыкнуть от этого сырого климата.
— Вы англичанин?
— Самый что ни есть чистокровный — до четвёртого колена все предки были англичанами. Но в детстве мы с семьёй переехали в Грецию, да так там и остались: она больше пришлась нам по душе. А Вы? Что расскажете о себе, милая спасительница обездоленных?
— Знаете, вы всё меньше кажетесь мне тем, за кого я приняла вас в первые секунды.
— И за кого же?
Амаранта решила не мельчать и ответила с присущей ей прямолинейностью:
— За зазнавшегося мажора.
Он откинул голову и так заразительно рассмеялся, что Амаранта невольно улыбнулась следом за ним.
Дальнейшая беседа текла так легко и непринуждённо, что казалось, будто они знакомы вечность — старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки. К тому моменту, когда официантка принесла заказ, Амаранта уже знала, что его мать зовут Адель, отца — Альберт, а ещё у него есть две обожаемые сестры, Оливия и Айрис. И что он — старший в семье.
Фриттата таяла во рту, латте приятно обжигал губы. Амаранта с наслаждением ела, в перерывах рассказывая о себе.
— Искусствовед? Вам известно что-нибудь о The American National Institute of Culture and History (Американском национальном институте культуры и истории)?
Мара потянулась к десерту и замерла, её взгляд острым клинком вонзился в собеседника.
Рамси сделал глоток и усмехнулся поверх чашки.
— Можете не отвечать, всё и так видно по вашему взгляду. О, этот голодный взгляд всех творческих людей при упоминании этого места! Ректор вашей обетованной земли — мой кузен.
— Как?! — Громко вырвалось у Амаранты.
Несколько посетителей удивлённо обернулись на них.
Рамси заговорщицки наклонился через стол.
— А слышали о The Grand Museum of Stone—Bridge (Великом музее Стоун-Бриджа)?
— Хризалис... — Выдохнула Амаранта на одном дыхании.
Он был прав: это была та самая обетованная земля, куда стремились все люди искусства, но попасть на которую могли лишь избранные. Каждые три года музей при институте проводил бесплатный фестиваль «Хризалис» (в научном мире данным термином называют стадию развития, когда гусеница превращается в куколку, чтобы затем выйти из этой куколки бабочкой). С помощью данного фестиваля ведущий музей мира помогал неизвестным художникам обрести славу — это был настоящий праздник эстетики, на который съезжалась творческая элита со всего мира. И своеобразный билет в лучшую жизнь для тех, кто ещё оставался в тени.
Несколько минут Амаранта сидела поражённая, не сводя взгляда со своего собеседника.
Кузен Джеймса Ханта.
Прямо перед ней сидел кузен ректора ведущего в мире института, посвящённого искусству.
Рамси улыбался, не нарушая молчания. Он понимал её ощущения и терпеливо ждал, когда она будет готова продолжить разговор.
Наконец Амаранта тряхнула головой и коротко констатировала:
— Уау.
Рамси рассмеялся её краткости.
— Рисуете?
Она кивнула.
— Вы знаете, что в этом году «Хризалис» будет проводиться осенью? Буквально через две недели. И я буду там присутствовать. Мне было бы любопытно взглянуть на ваши работы, выставленные на данном мероприятии.
Амаранта махнула рукой.
— Туда слишком много желающих, мне никогда не попасть. К тому же, заявки уже не подать. Насколько знаю, их принимают ещё за год до начала фестиваля и отбор длится 3 месяца?
Она смущенно замолчала, осознав, что выдала целую тираду.
Рамси не перебивал, его взгляд был внимательным и мягким. Он поставил чашку с эспрессо на стол и аккуратно повернул ее, направив ручку в свою сторону.
— Поразительно, но Вы знаете регламент даже лучше тех, кто подает заявки. Это похвально. И да, Вы правы — официальные врата, разумеется, уже закрыты.
Он поднял чашку, сделал небольшой глоток и с тихим звоном вернул её обратно на блюдце.
— Но знаете, в искусстве, как и в жизни, самые интересные вещи часто происходят в обход парадных входов, через потайные калитки. Возможно... мы сможем с этим что-нибудь сделать.
Он провёл пальцем по краю блюдца, собирая мысли.
— Мой кузен, при всей своей преданности регламенту, — мечтатель. Он ненавидит предсказуемость. И ценит... хаотичность. То, что дышит, а не просто соответствует формальным критериям. — Рамси посмотрел на Амаранту, и взгляд его стал озорным. — Я для него временами — поставщик таких вот хаотичных находок. Неофициальный скаут. Вы ведь понимаете, о чем я? Добро должно вознаграждаться. Ваша смелость должна быть вознаграждена.
Амаранта слушала его, не до конца понимая, что он имел ввиду. В её представлении то, на что он намекал в отношении неё и её картин — было делом абсолютно немыслимым.
Она? На Хризалисе? Со своими полотнами? Это безумие, о каком Амаранта даже не смела мечтать.
— Я, разумеется, не могу дать вам гарантий. Только шанс. Но знаете — иногда... иногда такие шансы срабатывают.
— Вы хотите сказать...
— ... я помогу Вам.
Амаранта уставилась на него, как на полтергейста. Облизала пересохшие губы, но осознав всю двойственность этого жеста, смутилась и резко зачерпнула ложкой десерт, быстро впихнув его в рот. Это дало ей немного времени обдумать происходящее, пока она старательно жевала воздушную сладость. Краем сознания она подумала, что десерты здесь, всё-таки, делают потрясающие.
Но жевать бесконечно было невозможно и вскоре ей пришлось сказать:
— Я могу поехать на Хриазлис... Простите, но мне кажется это фантастикой, я просто не могу уложить это у себя в голове. Такого не было даже в моих самых смелых мечтах.
— Но мечты, даже самые смелые, для того и созданы, чтобы сбываться.
Он ободряюще улыбнулся ей.
— Вы потрясены, я понимаю. Даже чувствую себя немного виноватым, что разом выплеснул на вас столько информации. Подумайте, не спешите с отказом. Не повторяйте ошибку большинства людей, которые отринули большую возможность из-за страха перед значительными переменами, которые она в себе несла.
Его телефон подал признаки жизни. Он прервался, коротко глянул на экран и, извинившись, переключился на него. Амаранта, не переставая удивляться причудливой иронии судьбы, разглядывала его, размышляя над сказанными им словами, пока он беседовал о делах с неким Морисом.
— Так... — Он со вздохом посмотрел на неё, окончив разговор и кинув телефон обратно в карман пиджака. — К сожалению, сейчас мне нужно Вас покинуть, давно не был в Англии, отчего накопил здесь много дел. Но я надеюсь, мы продолжим с вами эту беседу позже — я пробуду в Эптон-Марше ещё 5 дней.
Он достал из нагрудного кармана лаконичную визитку в чёрно-серых тонах и протянул ей. Амаранта с изумлением посмотрела на него, не веря, что он на самом деле хотел помочь, а не действовал из вежливости, либо ради красного словца.
— Питаю надежду, что вы не дадите нашему знакомству оборваться, смелая заступница. Не буду спрашивать, нужно ли вас подвезти — с моей стороны было бы невежливо полагать, что вы сядете в машину к тому, кого знаете всего пару часов.
— Не забудьте сменить пиджак. — Растерянно ответила она.
Он засмеялся и вежливо кивнул.
— До встречи, леди. Счёт я оплачу.
Амаранта неотрывно следила за ним, пока он шёл к выходу. Все сотрудники кафе, мимо которых он проходил, добродушно махали ему вслед.
Как только он покинул заведение, из холла вылетела Алисон и хохоча села на его место за столом.
— Ты хоть знаешь, кого ты сегодня поучала, Амаранта?
- М?
- Ты читала мораль самому Рамси Ханту — нашему владельцу!
— Ещё и владельцу? — Поразилась Мара.
— Да-да! Рамси — наш бенефактор, наш кормилец и повелитель тонировочной пленки на двери, которую ты сегодня так яростно защищала. — Хохотала она. — О, Господи, я думала, умру от смеха, когда ты тыкала ему пальцем в грудь и требовала извиниться перед персоналом! Он заглядывает сюда раз в полгода-год и, кажется, сегодняшний визит надолго останется в его памяти, перечеркнув все остальные.
Мысли Амаранты понеслись вскачь. Теперь его доброта показалась ей либо насмешкой, либо... чем-то еще более непонятным.
— Но почему он ничего не сказал?
— А ты хотела, чтобы он прервал твой гениальный монолог чем-то вроде: «Вообще-то я здесь хозяин»? — Фыркнула Алисон, — Рамси не такой, он очень любит наблюдать за людьми. И ты определенно стала самым ярким его впечатлением за этот день.
Она снова засмеялась.
Амаранта закрыла лицо ладонями, чувствуя, как оно начинает пылать. Ее рыцарский порыв обернулся полнейшим фарсом. Она представляла, как он сейчас садится в свою машину и рассказывает водителю о сумасшедшей девушке, которая вызвала его на дуэль, защищая оскорбленную честь входной двери.
— Мне нужно исчезнуть. Просто провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь этот злополучный тонированный фасад, — простонала она.
Алисон смеясь потянулась к ней через стол и добродушно сжала ее руку.
— Да ладно тебе. Он пригласил на кофе? Пригласил. Оставил визитку? Оставил. Значит, все в порядке. Более чем. Теперь главное — не оплошай.
Амаранта медленно опустила ладони. Взгляд упал на стол, где осталась лежать его визитка. Да, ей, конечно, было дико неловко, но где-то глубоко внутри, под слоем стыда, шевельнулось и надежда. Хризалис... Судьба преподнесла ей не просто нелепую ситуацию, она подарила ей шанс, который выпадает одному на миллион. Ну а то, что она добыла его в клоунском колпаке — это, конечно, дело второе...
Она сделала последний глоток кофе и не сдержав улыбки, потянулась к сумке, надевая ее ремешок на плечо. Времени у нее оставалось мало — всего-то 5 дней. Нужно было решать.
Воспользуется ли она его предложением?
— Ладно, — выдохнула она, снова обретая почву под ногами. — Пожалуй, хватит с меня на сегодня приключений. Пойду-ка я, разомну свои кости.
— Удачи, — подмигнула Алисон. — И не забудь потом рассказать обо всем.
Амаранта кивнула, попрощалась с ней и встав с кресла, направилась к выходу. На этот раз она подошла к двери осторожно, приглядываясь к темному стеклу. Снаружи никого не было.
«Просто не думай... Просто не думай об этом. Кто из нас хотя бы раз в жизни не позорился по-крупному?»
Она толкнула стеклянную дверь и вышла на вечерний воздух. Прохлада немного остудила пылающие щеки.
Обернувшись, она еще раз взглянула на фасад кафе, на ту самую тонировку, которая стала невольной соучастницей всего этого безумия.
— Подумать только, эта пленка подарила мне такой шанс!
Уголки ее губ дрогнули в слабой, недоуменной улыбке. Мир будто перевернулся с ног на голову, но ей даже нравилось смотреть на него под этим новым, самым неожиданным углом.
Она засунула руки в карманы джинс и со счастливой улыбкой зашагала по тротуару домой.

Но неожиданно вместо дома ноги привели её... к старому кладбищу на окраине Эптон-Марша. Месту, куда она ранее никогда не забредала.
Амаранта изумлённо остановилась перед чугунными воротами, зажатыми между двумя мшистыми каменными столбами. За ними, среди тисов и спутанных зарослей, тянулись ряды старинных надгробий. Некоторые из них одиноко возвышались над зарослями, другие едва виднелись среди густой зелени. Сами ворота были украшены причудливыми коваными завитками, в которых застряли рыжие листья бука и клёна. Казалось, они служили границей между привычным миром и древним, позабытым местом, над которым не имело власти даже время.
Моргнув пару раз, словно желая убедиться, что зрение действительно её не подводит, Мара растерянно оглянулась, не понимая, как оказалась здесь, в месте, о существовании которого даже не подозревала. Дорога домой была ей знакома до мельчайших подробностей — и она точно не проходила через это кладбище. Да и вообще через какое-либо другое кладбище она не проходила — их по пути попросту не было. Откуда она здесь? Как сюда попала? Почему напрочь не помнит, как добралась?
Недоуменно качнув головой, она снова перевела взгляд на ворота. За каменной оградой расстилались туманные поля, из которых вырастали тёмные, исполинские силуэты дубов и вязов — словно сами деревья охраняли покой усопших. Ветер перебирал сухую листву в их кронах, заставляя её шелестеть и трепетать в вышине, под сереющим небом. Ворота слегка покачивались на петлях, и их протяжный, почти жалобный скрип разносился в сыром воздухе, сливаясь с приглушённым шёпотом деревьев. Казалось, будто сама природа пыталась ей о чём-то поведать, от чего-то предостеречь.
Мара никогда не боялась кладбищ. Напротив, как искусствовед, беззаветно любивший свою профессию, она с особым удовольствием рассматривала надгробия, особенно старинные: ведь многие из них были настоящими произведениями искусства. Однако сейчас всё обстояло иначе — оказаться здесь одной, на исходе дня, да ещё и не помнить, как сюда попала... Неприятный холодок пробежал по спине.
Она сделала шаг назад, колеблясь: покинуть это место немедленно или поддаться его странному, гипнотическому притяжению?
Здравый смысл настойчиво подсказывал, что ей следовало бы развернуться и поскорее уйти, и всё же Амаранта медлила: её словно магнитом тянуло вперёд. Тревога постепенно отступала, уступая место тяжёлому, саднящему любопытству. В этой тишине, среди покосившихся надгробий и мшистых плит, будто таилась некая безмолвная сила, не отпускавшая её. Она стояла, заворожённая странной, тягучей красотой забвения, и ощущала, как нечто глубинное тянет её за ворота, в объятия молчаливых каменных ангелов.
Руки сами потянулись к створкам. Те поддались с протяжным скрежетом. Внутри царила почти неестественная тишина. Холодный влажный воздух пах мокрой травой, старым камнем и прелой листвой.
Переступив порог кладбища, Амаранта медленно двинулась вперёд, невольно оглядываясь по сторонам. Постепенно взгляд привыкал к полумраку, и вскоре перед ней проступила центральная аллея, вымощенная неровными бетонными плитами. Она вела к небольшой часовне с выбитыми витражами; в трещинах её каменных стен зеленел мох. Высокие, почерневшие от времени надгробия кренились в разные стороны, некоторым из них на вид было лет восемьдесят; они были так изъедены лишайником, что надписи уже невозможно было прочесть.
Её задумчивый взгляд скользнул дальше: по потёртым гранитным поверхностям, выветренным известняковым плитам, скульптурам скорбящих ангелов, амысловатым резным урнам. Сколько же жизней завершилось здесь задолго до неё? Сколько судеб оборвалось, сколько историй кануло в забвение, оставив после себя лишь имена на холодных плитах?
Она то и дело останавливалась, вчитываясь в символы и эпитафии, теперь почти неразличимые под налётом времени: загадочные акростихи, строки из поэзии, обрывки чужих признаний. Каждая могила была чьей-то вселенной, незаживающей раной. За каждым именем скрывалась судьба, полная невысказанных слов и несделанных дел.
Эта тихая вечность, в которой мох и лишайник постепенно скрывали высеченные на камне буквы, имена и даты, заставляла её собственные тревоги казаться такими мимолётными и незначительными. Может, за этим она здесь и оказалась?
Справа от часовни угадывалась узкая, почти заросшая тропинка, ведущая в другую часть погоста, где надгробия сохранились заметно лучше, чем у главной аллеи. Необъяснимое чувство, которое Амаранта испытала ещё у входа, вновь овладело ею, словно подталкивая свернуть в сторону.
Поддавшись этому порыву, она ступила на тесную дорожку и направилась по ней вглубь кладбища.
Спустя несколько минут перед ней открылись три могильных камня, стоявших особняком в тени гигантского вяза. Центральный был выше остальных — строгий серый обелиск; два других представляли собой простые вертикальные стелы. Все три почти скрывались в зарослях дикого плюща и папоротника, словно земля пыталась утянуть их в себя, спрятать от чужих глаз.
Почему-то именно эти захоронения притянули её взгляд. Амаранта приблизилась к ним и странная сила, до сих пор неотступно ведшая её за собой, наконец стихла.
Несколько мгновений она стояла перед ними, вглядываясь в потемневшие от времени надгробия, а затем протянула руку к первой стеле и принялась осторожно отводить цепкие побеги, надеясь разобрать хотя бы несколько букв. Кто же здесь покоился?
Влажные листья легко поддавались, постепенно открывая надпись:

РЭЙЧЕЛ ДАРЕМ
15.08.1947 – 12.10.1993
«Возлюбленная мать»

Затаив дыхание, она обошла центральный обелиск и опустилась на колени перед стелой справа, счищая мох и папоротник с её шершавой поверхности.

ОСТИН ДАРЕМ
10.05.1947 – 19.10.1993
«Любящий отец»

Ледяная рука необъяснимого страха сжала горло Мары. Она потянулась к третьему камню и дрожащими пальцами осторожно отвела в сторону густые листья папоротника.

ГРЕЙС ДАРЕМ
9.10.1970 – 9.10.1993
«Любимая дочь»

Девятое... октября?.. День ее рождения? Грейс родилась и умерла в день ее...
— Боже правый... — Выдохнула она, охваченная ужасом.
Вся семья. За дочерью...
Ей стало физически плохо. Грейс было всего двадцать три. Её родителям — сорок шесть. Они уходили один за другим с разницей в несколько дней в ту осень 1993 года и теперь лежали рядом, навсегда соединённые трагедией. Воображение, перегруженное шоком, отказывалось рисовать картины того, что могло случиться с этой семьёй в конце осени 1993 года.
День ее рождения... День ее рождения... Грейс родилась и умерла в день рождения Амаранты двадцать три года назад...
Она отпустила ветвь папоротника и та упруго отскочила назад. Но её дрожащая рука уже успела коснуться холодной, шершавой поверхности камня. В тот же миг яркая вспышка света ослепила её, резкой болью пронзив череп. Перед ней замигали безмолвные, обрывочные кадры чужих воспоминаний, словно плёнка старой черно-белой киноленты. Она зажмурилась, прижала руки к груди, где колотилось о ребра до крайности перепуганное сердце.

Это была маленькая, милая столовая, обклеенная обоями в пастельных тонах. Я стояла в стороне, в самом углу, у двери, когда увидела счастливую девушку рядом с радостными родителями, они держали торт. Она задувала свечу.

Потом я увидела её же — она сидела на полу в своей спальне, испуганно прижимая одеяло к груди, забившись в самый дальний угол между стеной и изголовьем постели.

Она же сжимает голову руками посреди шумного аттракциона, на её лице — маска чистейшего ужаса.

Снова её комната. Она лежит на полу, руками обнимая кровать и надрывно рыдает.

Гостиная. Её родители. Измученные и напуганные, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей.

И снова она — стоит у окна в каком-то незнакомом здании, стерильно-белой комнате, где нет никакой мебели кроме кровати. Взгляд пустой и отрешенный. За окном лето.

Она стоит на коленях в своей комнате и горько плачет, спрятав лицо в ладони. За окном осень. Затем она поднимается и обреченно смотрит куда-то вверх.

Я вся испуганно сжимаюсь, предчувствуя что-то дурное.

На потолке висит... петля из толстого жгута.

Но самое страшное случается, когда она оборачивается в мою сторону и впервые за время этого видения у неё появляется ясное, различимое лицо.

... моё лицо.

Внутри всё сжимается в тугой ледяной узел. Она смотрит прямо на меня, словно видит сквозь время и пространство. В её — в моих — глазах стоит немая мольба и бездонное отчаяние.

И тогда в голове начинает звучать едва слышный, прерывистый шёпот, будто доносящийся из самой глубины могилы, рядом с которой я сижу:

«Б...орись... Ра... себя... Рад... них... Б... рись... ин...че о..и... умр...т... вм...те... т...бй... не... дов...й... ник...му не...гово... ник...му и...щи... торо...ись вре...мя»
[ Борись. Ради себя, ради них. Борись. Иначе они умрут вместе с тобой. Не доверяй никому, не говори... никому. Ищи. Торопись. Время... ]

А затем случилось непоправимое. Я вскрикнула и отвернулась в тот миг, когда её ноги оттолкнули табуретку, но короткий, сухой звук её падения всё равно пробился в моё сознание.

Видение быстро сменилось. Передо мной возникли её родители, убитые горем. Мать, рыдая, прижимала к себе бездыханное тело дочери, её плечи содрогались от тихих, безутешных стонов. Отец стоял рядом, сгорбленный и невыразимо уставший, с пустым, отсутствующим взглядом, устремлённым вникуда.

Сперва мелькнул страх, что это мои родители. Но нет... Их лица были мне не знакомы. Однако облегчения за этим осознанием не последовало — лишь тяжкая волна чужой, но такой ощутимой боли. Они оплакивали меня. Я чувствовала всю бездну их горя, оно обрушилось на меня, затопило, стало моим собственным.

Картинка снова поплыла и изменилась.

Больничная палата. Та же женщина, бледная, с потухшим взглядом, над ней хлопочет медперсонал.
Ещё один гроб, тяжёлый и тёмный, опускают в сырую землю рядом с могилой Грейс. Глухой, деревянный стук о дно могилы болью отзывается у меня внутри.

Отец. Он один в пустом, слишком тихом доме. Сидит в кресле, сгорбленный, постаревший на двадцать лет, полностью сломленный. Он поднимает на меня взгляд — слишком отсутствующий для здорового человека, и я дёргаюсь, уже зная, что последует дальше. Мне отчаянно хочется броситься к нему, крикнуть, остановить — но я лишь беспомощный наблюдатель в ловушке чужого кошмара.

Утро. Упавшая табуретка.
Третий гроб. Его опускают в могилу справа от Грейс. Теперь она снова между своими родителями. Навеки. Семья воссоединилась.

Я не осознавала, что я плачу, пока сквозь туман видения до меня не донеслась музыка. Торжественная, печальная и бесконечно одинокая мелодия реквиема, лившаяся из темноты заброшенной часовни. Этот звук, словно спасательный круг, выдернул меня из кошмара, резко вернув в холодную реальность кладбища.

Испуганно ахнув, Амаранта почувствовала, как всё вокруг завертелось, земля ушла из-под ног. Она грузно рухнула на сырую траву. Сердце бешено колотилось. Инстинктивно пятясь, она отползла подальше от этого места, от этих могил, задевая мокрым рукавом холодные плиты. Мокрым? — мелькнула бессвязная мысль.
Она замерла и осмотрела себя.
Вся её одежда — джинсы, свитер, лёгкая куртка — были промокшими насквозь, словно она только что вышла из-под воды или... попала под ливень из слёз? В памяти всплыл образ плачущей матери, прижимавшей к себе умершую дочь.
В этот миг по центральной аллее, где стояла часовня, послышались чёткие, размеренные шаги. Амаранта вздрогнула и обернулась. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь ветви деревьев, удлиняя тени. Из-за поворота появилась женщина в элегантном зелёном платье. Она шла уверенной походкой, как человек, который часто бывает в этом месте.
Когда она приблизилась, Амаранта оцепенела, узнавая её черты, — это была женщина из видения, Рэйчел Дарем. Её лицо выражало спокойную печаль, а в глазах стояла глубокая скорбь. И тут Амаранта осознала: мелодия реквиема, вырвавшая её из видения, стихла. И доносилась она... из часовни.
А эта женщина шла именно оттуда.
— Тебе не следовало бы здесь находиться, — сказала она тихим голосом. — Живым не место в прошлом умерших. Уходи. Пока не стало слишком поздно. И никогда больше не возвращайся, псы уже ищут тебя.
Последние лучи солнца падали на женщину, но под её ногами не было тени. Совсем. Лишь ровная, освещённая закатным светом земля.
Амаранта вскочила на ноги и, не оглядываясь, бросилась прочь, стремглав побежав к спасительным воротам.
В голове пульсировала мысль:
«Я схожу с ума... Я схожу с ума... Я схожу с ума...»


***
Блейн уже минуту стучал в тяжелую дверь, но в ответ стояла тишина. Уйти, не выполнив поручение, было себе дороже. Войти без разрешения — не менее рискованно.
Вечная дилемма в отношениях с его начальством.
Он сдавленно вздохнул и закатив глаза, приоткрыл дверь. Антони сидел за столом, уставившись в камин, уйдя в себя с головой. В воздухе вился насыщенный аромат фруктового чая.
— Доклад, как ты просил.
МакГрат медленно перевел взгляд на него.
— Входи. Есть что-то?
Блейн лишь отрицательно мотнул головой.
— Никаких аномалий. Никто из врачей: психологов, психиатров или психотерапевтов не сообщал о пациентах с острыми галлюцинациями по нужной нам теме.
— Где искал?
— В одиннадцати странах. — Блейн помолчал. — Но я так же поднял архивы, где нашлись пару упоминаний о подобных случаях в прошлом. Все три девушки погибли в разных временных отрезках — 1925, 1970, 1993. Смерть во сне, автокатастрофа, суицид. Амстердам, Канада, Англия. Я лично выезжал по месту жительства первых двух, посещал кладбища и своими глазами видел надгробия, проверял документы. Они действительно погибли. Третий случай я рассматривал дистанционно — девушка точно мертва.
— Ты прочесал все больницы, роддома, всех этих ясновидящих и прочих «избранных»? Всех медиумов, астрологов — всех подряд?
В ответ — кивок.
— Ноль.
МакГрат уставился на него долгим, испытующим взглядом, а затем перевел глаза обратно на огонь в камине.
Снова глухая стена. Очередной метод, не принесший никакого результата.
— Как интересно.
Здесь явно что-то не так. Значит, и правда есть какие-то нюансы, которых он не может просчитать даже с имеющимися у него ресурсами.
— Мы продолжим поиски, но... Это как искать иголку в стоге сена. Мы либо ищем не там, либо ищем не то. Послезавтра я собираюсь вылететь в Англию, чтобы посетить этот маленький городок Эптон-Марш, где погибла третья девушка. Возможно, удастся узнать что-то новое.
Антони рассеянно кивнул, все еще размышляя. Что ж...
— Не нужно. Не будем тратить драгоценное время на бесполезные вещи. Собирай чемоданы — на новой неделе ты отправишься на Родину.
Блейн изумленно посмотрел на него.
— Куда?
— У тебя так много Родин? В Брастель. Ты полетишь в Брастель. У меня пока есть дела здесь, которые нужно разрешить, но оно и к лучшему — мое отсутствие позволит тебе действовать тихо. Тебя там ждут.
Он опустил крышку ноутбука и поднялся из-за рабочего стола.
— Договоришься с ними от моего имени. А потом останешься там на пару дней до моего приезда, попробуешь разузнать обстановку. Сделаешь это так филигранно, чтобы твои действия никто не просек. Родословные, кто кому приходится братом, сестрой, сватом — мне нужно всё — мельчайшие детали, в том числе политические нюансы. Кажется, у них сейчас назревает миграционный конфликт с Сент-Марин? Всё, что может дестабилизировать их покой, должно быть мне известно. Для отвлекающего манёвра возьми с собой своих пауков, ты знаешь свое дело, уверен — справишься.
Он застегнул пиджак на среднюю пуговицу и направился к выходу, едва не задев плечом застывшего Блейна.
— Не стой столбом. Шевелись, разрабатывай план. Они наверняка очень тщательно охраняют всю информацию об их клане, как и о своих делах. Не думай, что сможешь там просто выйти на улицу и порасспрашивать обо всем прохожих. За тобой будут следить из каждой щели. Следует ли мне говорить, что попадаться тебе нельзя?
— Я по-прежнему не разделяю твоего решения принять их предложение. Вдруг это ловушка?
— «Вдруг»?
Антони остановился у двери и мрачно усмехнулся.

Он был окружён. Не просто врагами — самим адом. Его дворец - его дом, пожирало алое зарево. Треск рушащихся балок сливался воедино с предсмертными криками — в огне горели заживо его люди. Те, кого он любил.
Няня, что заменила ему мать и отца, единственная душа во всём мире, не видевшая в нём чудовища. Верная прислуга, служившая его дому целыми поколениями. Его друг... Его лучший друг, не раздумывая бросившийся вперёд в самую гущу наемников и заколотый ими, как животное, ценой собственной жизни выигравший для него эти жалкие две минуты на отступление.
Дезориентация. Он не помнил, куда бежал, не понимал, что происходит. Перед глазами был лишь воин с лицом замотанным тканью, перерезавший горло Роберту.
Знакомые золотые двери, обрамлённые рубиновыми виноградными лозами. Лиам с силой распахнул их ударом ноги и втащил его внутрь, не обращая внимания на кровь, хлеставшую из его раненой руки.
Шестой по счёту Благословенный отступил к своему трону и, широко раскрыв глаза, смотрел, как его верный страж спешно запирает двери на массивные засовы. Полчаса назад его пытались зарезать и сжечь в собственных покоях, но ему удалось разобраться со всеми пятью убийцами ещё до прихода Роберта и Лиама.
В те минуты у него не было времени на обдумывание случившегося — за окнами бушевал мятеж. Он всем своим существом ощущал, как ненависть — густая и неумолимая, подбирается все ближе и ближе к нему, трансформируясь в самую большую опасность, которая когда-либо нависала над ним. Ему не нужно было слышать, чего хочет народ. Он понимал это без слов: они жаждали не уступок, а его головы. Его крови.
Он прикрыл глаза. И вдруг, сквозь шок случившегося, его пронзила ледяная мысль. Он распахнул веки и безумным взглядом обвел весь тронный зал. Наемники не могли проникнуть в его покои сами. Их кто-то впустил. Полный доступ во дворец был лишь у троих людей: у его личной охраны — его друзей, которых он знал с первого дня рождения. Один из них погиб на его глазах, второй сейчас доставал меч из ножен, готовый биться за своего государя насмерть. А третий...
— Лиам, где Икар? Он должен быть здесь, но я его не вижу. Где он?
Весь в чужой крови, Благословенный стоял, впившись горящим взором в запертые двери. За ними слышался лязг стали и тяжёлый, мерный топот, приближающийся по коридору.
Осознание ударило, словно хлыстом, а следом накатила волна ярости — горячая и слепая.
Икар... Их впустил Икар. Снаружи его предал собственный народ, перебив всех его гвардейцев. Внутри его предал друг, перебив всю дворцовую стражу. Он остался без защиты.
— Всё, что я знаю, — обернулся на него Лиам, — это то, что нам нужно уходить. Сейчас же.
Вместо ответа Амато метнулся к стене напротив, сорвал с неё меч — тот самый, что ему когда-то подарил Икар, — и замер перед троном, сжимая рукоять до боли в пальцах. В глазах вспыхнул фанатичный блеск.
Ему нужен он. Ему нужен Икар. Сейчас. Немедленно.
— Я никуда не уйду. Пусть только сунутся ко мне, я раскрою их на мелкие части.
— Их десятки, а нас всего двое! — Воззвал он к его благоразумию. — Приди в себя, они растерзают нас!
— Корона моя по праву! Я ее не отдам!
— По праву? — Лиам кинулся к нему и с силой вцепился в его плечи, тряхнул, что есть мочи. — Право сейчас — это сила! А ее у тебя нет. Только трупный гордый дух — вот все, что у тебя осталось!
— Ты предлагаешь мне бежать?! Скрываться как крысе, отдать им то, что принадлежит мне?
— Это не бегство и не трусость, выслушай ты меня! — Лиам похлопал его по щеке. — Сейчас убежать — это тактика, вся охрана перебита и если мы задержимся здесь ещё хотя бы на 5 минут, мы тоже будем убиты! Трон достанется тому, у кого больше солдат, а у тебя их не осталось! Ни одного! Ты не в силах этого изменить сейчас, но можешь изменить потом. Хочешь остаться и красиво умереть? Отдать им все, сделать смерть Роба напрасной?
За дверью раздался сокрушительный удар. Дубовый брус треснул.
— Они ломают двери! — Прошипел Лиам. — Решай. Умри сейчас и подари им победу. Или выживи и заставь их заплатить за каждый шаг, сделанный по этому залу. Призови к ответу за смерть Роберта!
Амато сжал зубы. В горле стоял ком. Ненависть — неистовая, животная — пылала в нем жарче пожара вокруг. Он ненавидел их всех. Ненавидел Лиама за его прагматизм. Ненавидел себя за эту вынужденную слабость. Но перед лицом безысходности ярость бессильна. Что ему оставалось?
Он резко дернул плечом и железная хватка стража разомкнулась.
— Бежим.
Они бросились к стене за троном. Лиам нажал на скрытую пластину, о которой было известно лишь ему одному. Раздался сухой щелчок, и часть стены бесшумно отошла, открыв черный провал.
Прежде, чем вступить в него, последний Благословенный Эссарина обернулся.
Однажды он вернется сюда и все, кто был причастен к его падению, будут молить его о пощаде, захлебываясь собственной кровью. День его возвращения станет для них судным днём. Да грядет расплата за минутным триумфом.
Двери зала с грохотом рухнули, когда каменная панель уже наглухо встала на место. С десяток головорезов вбежали внутрь. Сквозь весь этот гам до убегавших по темноте туннеля донёсся до жути знакомый голос:
— Они не могли уйти далеко.
— Может, они «вышли в окно»? Или здесь всё же есть потайные ходы, Икар?
Высокая, худощавая фигура с лицом, наполовину замотанным тканью, медленно прошла к трону, осматривая зал. Её внимание привлек слабый блеск на полу.
Мужчина присел на корточки, осторожно коснулся наспех брошенного меча, провёл пальцем по гравировке.
«Divide et impera».
Разделяй и властвуй.
— Ходы есть, — ответил он, поднимаясь и забирая меч. — Но я о них ничего не знаю, это было в ведении Лиама. У каждого из нас были свои обязанности — за эту часть дворцовых дел отвечал он.
— Как прекрасно! И что же нам теперь делать, Мориарти?
— Спускайте собак. Они ещё на территории Симара, но скоро могут пересечь границу — им известно о подземных ходах больше, чем нам.

Блейн, словно почувствовав, о чем думает Антони, опустил взгляд в пол. Тяжесть их совместного прошлого обрушилась на него.
— Это и есть ловушка, Лиам, но в наших силах загнать туда их самих. Какую бы игру они не задумали вести, я их переиграю - сообщи журналистам на той стороне о моем прибытии, сделай это сейчас, пока ещё находишься в Штатах. Тщательно организуй анонимный канал по этому вопросу — истинное руководство Брастеля хочет, чтобы всё прошло по-тихому, но гарантий, что они не собираются меня уничтожить, нет. Когда весь мир будет знать, что Антони МакГрат находится у них, им будет сложнее меня убрать, ведь они не хотят стать изгоями в мире.
Он загадочно улыбнулся.
— Когда им станет известно о лишних свидетелях этой встречи, они придут в ярость и станут искать «инсайдера», слившего всю информацию. Сделай так, чтобы не нашли. Alea jacta est (лат. «жребий брошен»).


***
Десять лет назад он переехал в Грецию. Очередная точка на карте, где он всё ещё надеялся её найти. С каждой новой страной вера слабела, иссякала, но он не позволял себе опустить руки. Светлый и ласковый образ манил его сквозь туман бесконечного наказания.
Два года. Ровно два года у него было в запасе, чтобы отыскать её — либо снова потерять на целые десятилетия и снова погрузиться в пучину тьмы. Но что, если на этот раз он уже не сможет из неё выбраться?
Безысходность дышала ему в затылок, скалилась у него за спиной, потешаясь над его жалкими попытками. Она ехала вместе с ним, сжимала ему грудь, не давая вдохнуть полной мерой.
Душный вагон поезда покачивался, укачивая редких пассажиров и эта медленная, вязкая качка лишь усиливала чувство замкнутости. Он не спал, уставившись в потёртое стекло, за которым проплывали оливковые рощи и выжженные солнцем холмы. Зазвучал чистый, безэмоциональный голос — название станции сначала по-гречески, а затем, через секунду, на безупречном английском: «Скалла». Слово повисло в воздухе, холодное и безразличное, будто его произнёс автомат, а не человек.
Морис посмотрел на свой блокнот, зачёркивая третий город. Механически потянулся за своим рюкзаком, закинул его за спину и поднялся с сиденья.
«Великая Матерь, я согрешил против Тебя и самой жизни. Я посягнул на то, что было чисто, свято и невинно. На то, что было дорого Тебе. Мне нет оправданий, и я не ищу их более. Я виноват. Но молю — сжалься надо мной, дай мне искупить свою вину. Укажи путь к ней. Ведь времени у меня остается так мало...»
Он замер у двери поезда, прислушиваясь к себе, оглядывая утреннюю улицу в поисках знака, хоть малейшего намека.
Но Матерь хранила молчание.
Не прощён... Она никогда не поможет ему, потому что его преступление не подразумевало прощения.

Морис сглотнул ком в горле, сосредоточился на привычной тянущей боли в солнечном сплетении, и смиренно ступил на перрон.


Рецензии