Долина Туманов, или Семь свидетельств...

Долина Туманов, или Семь свидетельств об утраченной Розе


Пролог

Тропа кончилась внезапно, будто её сгрызли корни древних елей. Отец Варфоломей остановился, опираясь на посох из ясеня. Перед ним расстилалась долина. Не живописный луг, а чаша, полная до краёв молочным, неподвижным туманом. Из него торчали, как обглоданные кости, верхушки далёких пихт.

– Это оно? – спросил Лука, его мальчишеский голос прозвучал неестественно громко в лесном воздухе.

– Это оно, – тихо ответил Варфоломей.

Он не чувствовал трепета. Только усталость, въевшуюся в кости глубже, чем сырость предгорий. Он шёл сюда месяцы, от одного монастыря к другому, от одной полузабытой рукописи к следующей, выслушивая шепот о месте, где ещё можно найти следы. Не святых – их костей хватало везде. Следы огня. Того, что горел до лампад, до уставов, до тёплых трапезных.

Сирота Лука шёл с ним потому, что ему некуда было деться. Его философия была проста: «Святость – это когда печка топится, а в миске каша, а не вода. Всё остальное – блажь. Или болезнь».

Они спустились в туман.

Воздух был пропитан запахом гниющих папоротников и влажной земли. Тропинка под ногами проступила снова – утоптанная, без единого сорняка. Через час ходьбы туман поредел, и они увидели поля. Аккуратные полосы пашни, ровные изгороди, дорога, вымощенная плоским булыжником. Идеальный порядок.

Аббатство Святого Гонория возникло перед ними не внезапно, а вырастало из земли постепенно, словно каменное продолжение скалы, на которой стояло. Стены несли следы частой побелки. Ни одного обвалившегося зубца. Над воротами – новенький, ярко раскрашенный образ святого, попирающего змея с лицом, напоминавшим усатого горца.

Их встретили без лишних слов. Молодой послушник проводил их в приёмную аббата.
Аббат Клавдий вошёл бесшумно. Он был не стар и не молод; его лицо казалось вырезанным из того же камня, что и стены обители. Руки, сложенные на груди, были чистые, с аккуратными ногтями.

– Мир дому сему, – поклонился Варфоломей.
– И духу твоему, странник, – голос у Клавдия был приятный, лишённый всякой теплоты. – Чем аббатство Святого Гонория может служить тебе?

Варфоломей не стал лукавить. – Я ищу следы огня, отец аббат.

Брови Клавдия чуть приподнялись. – Огонь в нашей кузнице и на нашей кухне. Огонь в лампадах перед мощами святого Гонория.

– Я ищу огня, который горел до кузниц. До лампад. До… – Варфоломей запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы ересью, – до всякого устава.

На лице Клавдия ничего не изменилось, только в уголках глаз показались тончайшие морщинки, будто от лёгкой усмешки. – А, понимаю. Вы из тех, кто ищет углей от костров первых отшельников. Пламени, которое, как вам кажется, было ярче и чище. – Он сделал лёгкий, снисходительный жест. – Дорогой брат. Это пламя не исчезло. Мы его… упорядочили. Разделили на послушные, безопасные язычки. Чтоб не спалило того, что должно согревать. Чтоб не ослепило тех, кто должен видеть дорогу к труду и молитве. Наш огонь даёт хлеб, светит переписчикам, сушит одежду больных. Разве этого мало?

– Мне бы лишь пристанища на несколько дней, – сказал Варфоломей. – Чтобы отдохнуть с дороги.

– Конечно, – Клавдий кивнул. – Гостеприимство – добродетель. Но, странник… – он на секунду замолчал, и в комнате повисла тишина. Клавдий продолжил. – Долина наша тихая. Люди наши – мирные. Мы любим наш покой. Не тревожьте его.

Это не была просьба.

Когда послушник ввёл их в крошечную, выскобленную до белизны келью, Лука шёпотом спросил:
– Он что, все про ту Розу твою знает?
– Нет, – ответил Варфоломей, глядя в узкое окно на идеальный огород за стеной. – Он знает про всё, что не вписывается в его порядок. И боится этого.

Перед сном Лука, вернувшись с кухни, где он выпросил себе миску похлёбки, сказал:
– Конюх один, пока я ждал, болтал. Говорит, у них тут в подземельях «последний святой» сидит. А ещё… – мальчик понизил голос до шёпота, – ещё он сказал, что на площади позавчера «бродягу-еретика» казнили. Певца. За то, что песни неправильные пел.

Варфоломей лёг на жёсткую, отведённую ему под лежанку, и смотрел в потолок. Он смотрел на трещину в штукатурке, которая упрямо расходилась из угла, вопреки всем побелкам и порядкам.


Свидетельство Первое: Песня


На следующий день был рынок. Не шумный, весёлый базар, а чинное перемещение телег и людей по размеченным на площади секторам. Воздух пах смолой, овечьей шерстью и дымком — не от костров, а от жаровен, на которых жарили рыбу с разрешения аббатства. Это было разрешено. Всё по правилам.
И казнь, видимо, тоже входила в правила.
Её не афишировали, но и не скрывали. Просто на южной стороне площади сложили из свежих, ещё пахнущих смолой досок невысокий помост. Народ собирался не спеша, без обычного для таких зрелищ возбуждённого гула. Люди стояли молча, как будто ждали не казни, а начала проповеди.
Лука дернул Варфоломея за рукав:
– Смотри. Вон тот.
Из дверей каменного здания с решетками на окнах вывели человека в разноцветной, вылинявшей и заплатанной рубахе. Его руки были связаны за спиной. Он не сопротивлялся, но шёл не покорно, а как-то небрежно, чуть переваливаясь, будто ступеньки под ногами были ему неудобны. Его светлые, спутанные волосы падали на лицо.
– Мартином звать, – прошептал чей-то голос за спиной Варфоломея. – Бродяга. Пел.
Палачом оказался монах. Не здоровенный детина с топором, а сухопарый брат с лицом казначея, озабоченно проверяющий прочность верёвки, перекинутой через балку. Всё было обставлено не как экзекуция, а как необходимая, немного неприятная техническая процедура.
Мартина подвели к виселице. Он вдруг поднял голову, откинул волосы со лба и глянул на толпу. Глаза у него были светлые и очень живые. Он улыбнулся. Не горько, а с какой-то странной, лёгкой иронией.
И запел.
Голос у него был не громкий, но чистый, звенящий, как струна. Он пел на старом наречии, которого Варфоломей не понимал до конца, но общий смысл проступал сквозь знакомые корни слов. Песня была о Розе. О цветке, который рос из самой сердцевины мира, из трещины между «есть» и «нет». В песне говорилось о том, как бутон пробивался сквозь толщу камня, как лепестки были изначальным светом, ещё не разделённым на солнце и звёзды… и как Розу стали «улучшать». Подпирать колышками, огораживать забором, поливать по расписанию, пока…
Палач-монах, смущённый этим пением, поспешно накинул петлю.
Мартин не остановился. Он пел, глядя в серое небо, и последняя строчка обрушилась уже под глухой стук откидываемого люка:
…пока её не зацементировали молитвами по расписанию.
Тело задергалось. Треск.
Толпа замерла на секунду. Потом кто-то крякнул, кто-то переступил с ноги на ногу. Жизнь на площади потекла дальше. Рыба на жаровнях шипела. Купец с сушёной треской хрипло выкрикивал цену. Казнь была не зрелищем. Она была санитарной мерой. Как вынос мусора.
Лука стоял, вытянув шею, его лицо было бледным.
– Он… красиво пел, – выдавил он наконец. – За что?
Варфоломей не ответил. Он смотрел на болтающееся в петле тело. На стоптанные башмаки на ногах певца. На правом подошва почти отходила, и из дырки на носке виднелся бледный, иссохший кусочек чего-то, похожего на лепесток.
Тело сняли через час. Отнесли за ограду кладбища, где хоронили бездомных и еретиков. Народ разошёлся. Площадь опустела.
Вечером, когда сумерки сгустились в лиловую массу, Варфоломей вернулся на пустую площадь. Он подошёл к месту у эшафота, где трава была примятой. И нашёл его. Левый башмак. Кто-то, должно быть, снял его с мёртвого и бросил.
Варфоломей поднял его. Кожа башмака была стёртой до дыр. В дырке на носке всё ещё торчал тот самый лепесток – не розовый, а тёмный, почти чёрный, сухой и ломкий. Варфоломей ткнул пальцем внутрь. Лепесток рассыпался в пыль, но в башмаке что-то ещё зашелестело. Он вытряс на ладонь крошечный, осколок известняка – с того самого помоста. И короткое, жёсткое волокно – от верёвки.
В келье Лука, увидев башмак, сморщился:
– Зачем ты эту вонючую рвань тащишь?
– Чтобы не забыть, – сказал Варфоломей.
– Что? Что здесь людей за песни вешают? Я и так запомнил.
И он запомнил страх. Варфоломей же положил башмак в свой походный мешок. Это было первое свидетельство того, что песня здесь – преступление против порядка.
Ночью ему приснилось, что из его собственного рта растёт тонкий, чёрный стебель, а на конце его колышется такой же тёмный бутон. Он проснулся с сухостью во рту и чувством, что проглотил пепел.


Свидетельство Второе: Жертва


Через день они покинули аббатство — не изгнанные, но ощутимо лишние. Тишина в стенах обители была не мирной, а вымеренной, как шаги часового. Даже Лука, обычно болтливый, притих.
Они шли по краю долины, где лес уже пытался отвоевать у полей узкую полосу земли. Туман здесь был тоньше, он стелился по корням деревьев.
Лука первым заметил доспехи.
Они лежали в стороне от тропы, среди папоротников, и сначала казались грудой ржавого лома — разорванная кольчуга, сломанный набедренник. Но когда они подошли ближе, Варфоломей различил человеческую фигуру внутри этого металлического лома. Человек был еще жив.
Он лежал на спине, смотря на кроны сосен. Его бледное лицо не было старым. Но в глазах читалась такая тоска, что казалось — он видел смену многих веков. Доспехи на нём были старинной работы, не местные. И на груди, на искореженном геральдическом щите, угадывался рисунок. Вернее, то, что он него осталось: выскобленный рельеф, в котором угадывалась роза. Её контуры проступали под ржавчиной и запекшейся кровью.
Лука замер, держась за рукоять своего ножа.
– Он… один из твоих? – шёпотом спросил он.
Раненый услышал. Его взгляд медленно, с трудом, сосредоточился на Варфоломее.
– Моих… больше нет, – голос был слабым, сиплым. – Я последний. Сигизмунд.
Варфоломей опустился на колени рядом, откинул полу своего плаща. Ран было много, но главная — глубокая, рваная — зияла ниже рёбер.
– Я ищу Розу, – сказал Варфоломей.
Сигизмунд слабо кашлянул, и на его губах выступила красная пена.
– Мы её искали. Братья Алой Розы. Думали… – он замолк, переводя дыхание, – думали, она расцветает в подвиге. В рыцарском служении.
Он закрыл глаза, и Варфоломей подумал, что он умер. Но через мгновение глаза открылись снова, и в них вспыхнул огонёк.
– Она расцветает в полном отречении, отказе считать свой поступок подвигом. Когда делаешь... И не ждёшь за это ни славы, ни спасения. Даже благодарности.
– Что случилось? – спросил Варфоломей.
Сигизмунд попытался улыбнуться, и это вышло жутковато.
– Видел вчера… у хутора на окраине. Трое голодранцев с дубинами. Разбойничали. Старуху выгнали в хлев, поросёнка её зарезали… – он сглотнул. – Я мог пройти мимо. Дело пустое. Поросёнок. Старуха. Но я… не смог. Просто не смог. – Он снова закашлялся, и тело его вздрогнуло от боли. – Они смеялись, когда я вышел к ним в этих… в этих ржавых латах. Думали, шут. А я видел… как с моего щита лепестки опадают. Один за одним. Последний… упал, когда второй по счёту мерзавец рухнул. Больше нет.
Он умолк, и дыхание его стало прерывистым, шумным. Потом он сделал слабое движение правой рукой, сжатой в кулак.
– Возьми.
Варфоломей осторожно разжал его пальцы. В ладони лежал простой железный перстень, почерневший от времени и пота. На внутренней стороне, почти стёртая, виднелась мелкая надпись: USQUE.
– До конца, – прошептал Сигизмунд. И умер.
Они похоронили Сигизмунда там же, в лесу, под корнями старой ели. Лука копал яму молча, с яростной, непонятной злостью, швыряя комья глины в сторону. Когда тело опустили в землю, Варфоломей положил ему на грудь сломанный меч.
– И что теперь? – спросил Лука, вытирая лоб. – У нас теперь есть старый башмак и старый перстень. И мёртвый рыцарь в земле. Твоя Роза стала ближе?
– Не знаю, – ответил Варфоломей. Он покрутил перстень в руках, потом сунул в мешок, рядом с башмаком.
Потом, когда наступила ночь, Варфоломей лежал и смотрел на звёзды, которых не было видно из-за тумана.. USQUE. До конца.
Второе свидетельство было тяжелее первого.



Свидетельство Третье: Мудрость



Деревня называлась Мельничная, но мельница не работала. Её большое колесо замерло, застряв меж камней запруды, и по нему стекали струйки воды. Тишина здесь была иного свойства, чем в аббатстве — не вымеренная, а оцепеневшая. Люди двигались медленно, без цели. Их взгляды скользили мимо Варфоломея, не останавливаясь на нем.
Лука сразу почуял неладное.
– Здесь что, мор? – прошептал он.
– Хуже, – пробормотал старик, сидевший на завалинке с пустой трубкой в зубах. Он не глядел на них. – Ум за разум зашёл.
Они узнали историю этого места довольно быстро — не потому, что кто-то охотно рассказал, а потому, что её обрывки висели в самом воздухе, как запах гари.
В хижине на отшибе жил отрок Кассиан. Лет десяти, не больше. Сын умершей при родах женщины и неизвестного отца. Всё бы ничего, да ребёнок с младенчества не плакал. Просто смотрел и молчал. А когда заговорил, то слова его были… не детскими. Он мог указать на корову и сказать: «Она вспоминает, как была травой». Или на старую вербу: «Она слышит, как растёт камень в глубине». Сначала смеялись. Потом — побаивались. А потом случилось с мельником.
Мельник Генрих был крепким, весёлым хозяином. Как-то раз, везя мешки к жерновам, он встретил Кассиана на тропинке. Тот посмотрел на него своими огромными, слишком спокойными глазами и сказал просто:
– Твоё колесо вертит пустоту, Генрих.
Мельник остановился как вкопанный. Потом медленно опустил мешки на землю. Повернулся. Посмотрел на своё колесо. И замер. Он простоял так до вечера, пока его не увели под руки. С тех пор он не говорил. Не работал. Сидел у окна и смотрел на неподвижное колесо. А деревня осталась без муки.
– И что, его никто не прогонит? Этого мальчишку? – возмутился Лука, когда им рассказали.
Старик на завалинке наконец посмотрел на них.
– Кого? Того, кто лишь назвал болезнь? Болезнь не в нём. Она в словах. А слова… их не убьёшь. Их можно только… не слушать. Но мы услышали.
Хижина Кассиана стояла на самом краю деревни, у самого леса. Не избушка, а какое-то временное убежище из жердей и обтёсанных плах, заросшее мхом. Дверь — кусок грубого холста.
Кассиан сидел на пороге. Он не был похож на святого отрока. Обычный мальчик, худой, в простой рубахе. Только волосы — странные, слишком густые и мягкие, и в них, словно запутавшись, торчали светлые пушинки, похожие на совиный пух. И глаза. В них не было ни детской живости, ни мудрой глубины. Как будто он был не ребёнком, а окном, через которое в наш мир смотрело нечто огромное и равнодушное.
Он смотрел на приближающихся Варфоломея и Луку, не выражая ни страха, ни интереса.
– Ты ищешь Розу, – сказал Кассиан.
Варфоломей вздрогнул.
– Ты знаешь, где она?
– Нет, – отрок покачал головой. – Но я знаю, что ты ищешь форму. Цветок. Имя. Место. – Он наклонился, подобрал с земли сосновую иголку. – Она — отсутствие формы. Ты хочешь увидеть — но она в слепоте. Ты хочешь позвать её — но она в молчании.
Он протянул руку с иголкой и коснулся тыльной стороны ладони Варфоломея.
И Варфоломей увидел.
Не видение. Не сон. Это было как внезапное отключение всех чувств, кроме одного — осознания бесконечной, холодной пустоты. Чёрной, бездонной и всепоглощающей. И в самом её центре, не как свет, а как истощение самой тьмы, мерцала единственная точка. Невыносимо яркая. Невыносимо одинокая. Она не согревала. Она выжигала всё вокруг себя, оставляя лишь абсолютную пустоту.
Длилось это мгновение.
Варфоломей отшатнулся, задыхаясь. И мир вернулся — хижина, лес, испуганное лицо Луки. Но он был уже другим. Привычные очертания вещей казались теперь жалкой, хрупкой декорацией, натянутой на ту самую пустоту.
Кассиан смотрел на него без сожаления.
– Вот он. Корень. Теперь иди и забудь. Иначе сойдёшь с ума. Как тот, у мельницы.
Он встал, скрылся за холщовой дверью и через мгновение вернулся. В руках у него был лоскут грубой, небелёной ткани — обрывок рубахи. Он был мятым, будто его долго комкали в потных ладонях.
– От Генриха, – сказал Кассиан. Он сунул руку в складки ткани, достал оттуда клок того самого мягкого, светлого пуха и прижал его к холсту. – Унеси. Это болезнь. Она не для всех.
Он протянул свёрток Варфоломею. Тот взял его механически.
– Иди, – повторил Кассиан и отвернулся, уходя в хижину.
На обратном пути через деревню на них смотрели ее жители. Молча. С надеждой. С мольбой. Унесите это. Унесите его. Унесите от нас.
Лука шёл, сжав кулаки. Его лицо горело.
– Ты видел? Видел этих людей? Они как пустые! Из-за его слов! – он резко обернулся к Варфоломею. – И ты! Ты взял у него эту… эту дрянь! Ты сделал ещё хуже! Теперь он с тобой говорит! Теперь он… он обратил на нас внимание!
– Лука…
– Нет! – мальчик выкрикнул это так громко, что несколько ворон с карканьем взметнулись с крыши. – Я не хочу этого! Я не хочу твоей Розы, которая сводит людей с ума! Которая делает всё… бессмысленным! Я хочу, чтобы мельница молола, а хлеб был вкусным! Понимаешь?
Он понял. Впервые за всё путешествие Лука не просто боялся или уставал. Он восставал против самого поиска.
Варфоломей молча положил свёрток с пухом в свой мешок. Теперь там лежали три улики. Три типа яда: песня, которая убивает; жертва, которая бессмысленна; мудрость, которая парализует.
Лука шёл в десяти шагах впереди, не оглядываясь. Варфоломей же ощущал холодок в том месте, где к нему прикоснулся Кассиан. Он не испытывал просветления. Он чувствовал, будто кто-то вскрыл ему череп и вынул наружу часть мозга, отвечающую за уверенность. За веру в то, что мир разумен, понятен и на чём-то держится.
Он шёл, и ему казалось, что он ступает не по земле, а по тонкой корке льда над той самой чёрной пустотой. А снизу, из глубины, на него смотрела одинокая, выжигающая точка.
Третье свидетельство не дало ответов. Оно отняло вопросы. Оно заменило их холодной, безликой уверенностью в том, что в самом центре всего — ничто. И это ничто было страшнее любой пытки и казни.
Оно было истиной, от которой не становилось легче. От которой можно было сойти с ума.
Но Варфоломей не сошёл. Он просто стал более холодным и пустым. Ещё на один шаг ближе к тому, чтобы самому стать свидетельством, а не свидетелем.


Свидетельство Четвертое: Память


Они не ночевали в деревне. Лука шёл молча, упрямо глядя под ноги, и Варфоломей не пытался его разговорить. Разговор был исчерпан. Оставался путь — вглубь долины, к тому месту, которое конюхи аббатства называли «Часовней Сгоревших».
Дорога уводила в сторону от пашен, в старый, не тронутый топором лес. Воздух здесь был другим — не сырым и туманным, а сухим, с горьковатым привкусом старого пепла. Даже мох под ногами казался серым, будто припудренным сажей.
– Зачем мы туда идём? – наконец процедил Лука, не оборачиваясь. – Там же только развалины.
– Чтобы понять, на какой почве стоит аббатство Святого Гонория, – ответил Варфоломей.
Лука фыркнул, но больше не спрашивал.
Часовня была полностью разрушенной. От неё остались лишь нижние ряды кладки, почерневшие от сильного огня. Камни местами оплавились, слипшись в причудливые стеклянистые наплывы. Ни креста, ни алтаря — только остов, зияющий чёрными провалами окон.
– Здесь никого нет, – закричал Лука, заглянув внутрь. Его голос отозвался пустым, коротким эхом. – Только ветер и пепел. Пойдём.
– Останься здесь, – попросил Варфоломей. – Разведи небольшой костёр у входа. Я… я зайду внутрь.
Лука не стал возражать. Он смотрел, как Варфоломей переступает через оплывшую пороговую плиту.
Немного пройдя, Варфоломей сел на упавшую балку, спиной к камню, и закрыл глаза. Он не молился. Он просто ждал.
Сумерки сгустились. Снаружи послышался треск костра — Лука делал своё дело. Внутри стало темно. И тогда пришли тени. Не призраки монахов. Тела их давно истлели, а души, вероятно, нашли покой.
Пришли палачи.
Они появились внезапно, стали заметны, как становятся заметны узоры на стенах в полутьме. Солдаты в потрёпанной одежде. Их лица были не злобными, а замученными, искажёнными вечным, безнадёжным бегом. Они не ходили — они метались по периметру руин, спотыкаясь о невидимые камни, хватаясь руками за воздух. И за каждым из них тянулась, не отставая ни на шаг, его собственная тень. Но эти тени не повторяли движений. Они были плотнее, живее. Они шептали. Шёпот доносился до Варфоломея обрывками, но смысл был ясен:
«Ты погасил свет… теперь я твой свет…»
«Ты убил дух… теперь я твой дух…»
«Беги… беги быстрее… я всегда за тобой…»
Это было не проклятие за убийство, а проклятие за кощунство. За попытку утвердить свою правоту через умерщвление чужого духа. Убив его, они не освободились от него. Они привязали его к себе навеки в форме собственной, одушевлённой тени. Их наказанием было вечное, безвыходное сожительство с тем, кого они пытались уничтожить.
Варфоломей открыл глаза. Видение не исчезло. Оно стало лишь отчётливее на фоне ночи. Солдат было много. Они бежали, задыхались, падали и снова вставали, гонимые не злобой, а ужасом перед вечными, шепчущими спутниками.
Он понял. Он увидел фундамент, на котором стояло благополучие аббатства Клавдия. Не на вере. На страхе. На страхе перед этим — перед слиянием с тем, что отрицаешь. Аббатство так яростно охраняло свой порядок, выпалывало инакомыслие — потому что в самой его сердцевине жила эта картина: вечный бег с собственной тенью. И вся их система была не храмом, а гигантским механизмом по предотвращению этого кошмара. Уничтожить угрозу до того, как она станет твоей тенью.
Варфоломей встал. Его ноги онемели. Он сделал шаг, и его собственная тень, отброшенная огнём костра Луки, двинулась по стене. Он вышел на свежий воздух.
Лука сидел, подбрасывая в огонь сухие ветки.
– Ну что? Увидел своих призраков? – спросил он.
– Увидел, – хрипло ответил Варфоломей. Он сел у костра, протянул к огню дрожащие руки. – Не их. Их палачей.
– И что они делают?
– Бегут.
Он не стал объяснять дальше.
Утром, перед тем как уйти, Варфоломей в последний раз зашёл в руины. В свете дня они снова были просто грудой камней. Он стал ковырять ногой в груде щебня у того места, где, судя по планировке, мог быть алтарь. Что-то блеснуло тусклым свинцовым отсветом.
Он наклонился, разгрёб обломки. Это была печать. Не простая свинцовая пломба, а официальная, инквизиционного трибунала — на одной стороне угадывался профиль какого-то епископа, на другой — стилизованный крест и буквы. Печать была спекшейся с обрывком пергамента, обугленным по краям. Он отломил хрупкий кусочек, стараясь не разрушить остальную часть. На пергаменте, в копоти и саже, угадывалась одна-единственная, полустёршаяся буква. Чёрная, выжженная. R.
Он поднёс печать с прилипшим к ней пергаментом к уху. И он услышал шум толпы, крики,  треск пламени, смешанный с молитвами.
Он сунул печать в мешок. Это четвёртая улика. Свидетельство с профилем епископа.
Лука, увидев новое приобретение, лишь мрачно усмехнулся.
– Что, опять? Теперь у нас и печать инквизиции есть.
– Это не коллекция, Лука, – устало сказал Варфоломей. – Это улики.
– Улики чего? – мальчик повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул настоящий гнев. – Улики того, что мир — дерьмо? Что люди убивают друг друга за песни и за буквы в книгах? Я и так это знаю! Мне не нужны твои вонючие башмаки и печати, чтобы это понять!
Он замолчал, тяжело дыша. Потом повернулся и зашагал по тропе. Варфоломей поправил мешок на плече и пошёл за Лукой.



Свидетельство Пятое: Молчание


Лука нашёл ход. Не из хитрости или любопытства, а по чистой, злой случайности. Он споткнулся о скрытый под слоем хвои и мха камень, упал, и его рука, цепляясь, провалилась в узкую, чёрную щель у подножия скалы за амбаром для инвентаря. Щель оказалась началом грубо вырубленных, скользких ступеней, ведущих вниз.
– Вон оно, твоё подземелье, – сказал он Варфоломею, отряхивая хвою с колен. – Пойдёшь один. Я наверху посторожу. Хватит с меня призраков.
Варфоломей не стал его уговаривать. Он зажёг огарок сальной свечи, купленной в деревне, и скользнул в отверстие.
С каждым шагом вниз воздух становился холоднее. Свеча едва боролась с мраком.
Внизу оказалась не темница, а келья. Крошечная, вырубленная в скальном основании аббатства. Ни мебели, ни соломы на полу — только плоский камень вместо стола и такой же — вместо сиденья. И человек.
Он сидел спиной ко входу, сгорбившись над столешницей. На нём была серая, изношенная до дыр ряса. Голова, покрытая редкими седыми прядями, была опущена. Правая рука медленно, с почти незаметным дрожанием, двигалась по поверхности стола. Она что-то писала.
Варфоломей замер на последней ступеньке. Свеча высветила из мрака сцену: слепой старец, пишущий в полной темноте. Зрелище было настолько противоестественным, что на мгновение перехватило дыхание.
– Кто там? – голос старца был сиплым, но не испуганным. Он не обернулся.
– Странник, отец. Варфоломей.
– Странник… Давно ко мне странники не заглядывали. Лет двадцать. Или тридцать. Время здесь… другое.
Варфоломей сделал шаг вперёд. Его глаза привыкли к полумраку, и он разглядел, что старец пишет не на пергаменте, а прямо на отполированном веками камне стола. И пишет не чернилами. Его тупое, самодельное перо, похожее на заострённую кость, лишь процарапывало поверхность, не оставляя видимого следа. Но движения были уверенными, быстрыми, сложными. Он выводил знаки.
Варфоломей поднёс свечу ближе. И увидел.
Знаки были. Они покрывали всю поверхность стола, переползали на стены, теснились друг на друге, сплетаясь в невообразимый, гипнотический узор. Это не были буквы. Ни латинские, ни греческие, ни руны. Это были завитки, спирали, ломанные линии, точки, собранные в странные созвездия. Взгляд, пытавшийся их прочесть, соскальзывал, увязал, терялся. Это была письменность, созданная не для передачи смысла, а для его уничтожения.
– Что вы пишете, отец? – тихо спросил Варфоломей.
Старец на секунду остановил руку. – Слова, сын мой, это сети. Чем тоньше сеть, тем больше она ловит. Ловит мир, ловит Бога, ловит душу. И душа задыхается в этой сети из имён и определений. – Он снова повёл рукой, и костяное перо издало лёгкий, скребущий звук. – Я делаю прорехи. Мой знак — не буква. Это гроб для буквы. Я хороню язык здесь, в этой яме, чтобы… чтобы родилось Слово. Единственное. Которое нельзя произнести.
Апофатика. Отрицательный путь. Варфоломей читал о таком. Но он никогда не видел, чтобы это было делом. Физическим, ежедневным трудом по выскабливанию смысла из самого носителя.
– Вас зовут отец Иосиф?
Старец кивнул, не прерывая работы. – Когда-то звали. Теперь я… тот, кто пишет. Или тот, кто стирает. Всё едино.
– Вас называют Последним Святым.
Старец издал звук, похожий на смешок. – Святым? Нет. Я — неудачник. Я отказался производить. Проповеди, чудеса, утешения… это продукты. Аббатство — мануфактура по производству спасения. А я… я сижу в подвале и порчу материал. – Он провёл ладонью по столу, ощупывая невидимые бугорки своих знаков. – Они не могут прочитать. Не могут проверить. Не могут контролировать. Это для них хуже ереси. Ересь — это другой текст. А это… отсутствие текста. Дыра в их прекрасной, отстроенной вселенной.
Варфоломей подошёл ещё ближе. Он хотел рассмотреть знаки, попытаться понять… И тогда это случилось.
Он сосредоточился на одном узоре — на спирали с точкой в центре. И внезапно мир вокруг схлопнулся. Периферическое зрение пропало. Он видел только этот знак, а всё остальное — стены, свеча, даже своя собственная рука — погрузилось в густую, бархатную темноту. Одновременно в ушах наступила мертвенная, ватная тишина. Он не слышал собственного дыхания, биения сердца. Звуки извне доносились, будто через толщу воды — глухие, бессмысленные.
Это длилось несколько ударов пульса. Потом зрение и слух вернулись с болезненной, резкой ясностью. Варфоломей отшатнулся, ударившись спиной о сырую стену. Сердце колотилось где-то в горле.
Старец, казалось, почувствовал его панику.
– Да, – сказал он. – Он так делает. Атакует чувства, зрение, слух, разум. Чтение — это насилие. Текст требует, чтобы его поняли. Мой текст требует, чтобы понятие сломалось.
Варфоломей, всё ещё дрожа, посмотрел на каменную страницу. Теперь эти знаки казались ему не письменами, а ловушками. Капканами для разума.
– Зачем? – выдохнул он.
– Чтобы осталось место, – просто сказал Иосиф. – Когда всё сказано, Богу некуда войти. Я расчищаю площадку.
Послышались шаги на лестнице. Не Лука. Варфоломей обернулся.
В проёме, заливаемый светом с поверхности, стоял аббат Клавдий. Его лицо в контражуре было неразличимо, но поза — прямая, неумолимая — говорила сама за себя. За ним маячили двое крепких послушников с факелами и ломами.
– Брат Варфоломей, – голос Клавдия был ровным, ледяным. – Я предупреждал о нашем покое.
– Я всего лишь беседовал с отцом…
– С отцом Иосифом не беседуют, – перебил Клавдий. Он сделал шаг вниз, и свет факелов залил келью. Его взгляд скользнул по знакам на столе, и на его лице промелькнуло что-то вроде брезгливого страха. – К нему надо быть милосердным. Он болен. Болезнь его — гордыня, выдающая себя за смирение. Он отверг все дары нашей монашеской общины, все слова утешения, чтобы копаться здесь, в этой… в этой немоте.
Старец не обернулся. Он продолжал писать.
– Это не немота, отец аббат, – тихо сказал Варфоломей. – Это другой язык.
– Язык должен объединять! – голос Клавдия врезался в каменные стены, но не вызвал эха. Звук здесь, казалось, поглощался самим камнем. – Язык Писания, язык Устава, язык молитвы — они строят дом для души! А это… – он резким жестом указал на стол, – это саботаж! Это хаос, обёрнутый в тайну! Мы не можем это проверить. Не можем это канонизировать. Не можем извлечь из этого ни крупицы пользы для паствы! Это единоличная блажь, отравляющая колодец общего понимания!
Это был не спор о вере. Это был спор об управлении. О контроле. Клавдий видел в знаках Иосифа не мистику, а угрозу административному порядку.
– Он не опасен, – попытался возразить Варфоломей.
– Опаснее вооружённого мятежника! – отрезал Клавдий. – Мятежник хочет заменить один порядок другим. Этот… он отрицает саму возможность порядка. Он роет подкоп под основы. – Аббат сделал знак послушникам. – Закройте это. Наглухо.
Послушники двинулись вперёд. Они не смотрели на Иосифа. Они смотрели на камни и раствор, который принесли с собой. Их действия были отлажены, методичны. Это была не казнь. Это была санитарная изоляция источника заразы.
Старец, наконец, поднял голову. Его слепые глаза были обращены куда-то в пространство над головой Клавдия.
– Ты замуруешь не меня, – сказал он тем же сиповатым шёпотом. – Ты замуруешь дыру. Но дыра… она останется. По другую сторону камней. Она будет тихо сверлить твой прекрасный порядок до его конца.
Клавдий не ответил. Он наблюдал, как послушники закладывают проём. Камень ложился на камень. Свет из щели сужался, превращался в полоску, в нить, в точку.
В последний момент, когда оставалась лишь узкая щель, старец резко дёрнул рукой. Что-то маленькое, тёмное выскользнуло из-под его ладони и прошло в щель, упав на ступени у ног Варфоломея.
Потом камень лёг на место. Раздался глухой, окончательный стук. Тишина в подземелье стала мёртвой.
Варфоломей стоял, глядя на свежую, грубую кладку. Он чувствовал себя соучастником. Заточения не только человека, но и принципа.
Он наклонился и поднял то, что выронил старец. Клочок тонкого, почти рассыпающегося пергамента. На нём, царапинами, был нанесён один-единственный, небольшой знак. Простой. Всего несколько линий. Но, глядя на него, Варфоломей почувствовал лёгкое головокружение, будто земля под ногами на миг дрогнула.
Он сунул пергамент за пазуху, рядом с нательным крестом, и поднялся по лестнице на свет. Наверху его ждал бледный, испуганный Лука и бесстрастный аббат Клавдий.
– Надеюсь, вы удовлетворили своё любопытство, странник, – сказал Клавдий. Его голос снова был ровным, вежливым. – И поняли, что некоторым больным нужно не сочувствие, а изоляция. Ради блага всех.
Варфоломей ничего не ответил. Он лишь кивнул. Его рука непроизвольно потянулась к груди, где лежал клочок пергамента. Как напоминание о дыре, которая теперь была замурована, но не исчезла.
Пятое свидетельство было самым тихим. И самым опасным. Оно не кричало, не кровоточило, не сводило с ума. Оно просто отрицало. И в этом отрицании было что-то беспощадное, окончательное. Как тишина после того, как перестало биться сердце.


Свидетельство Шестое: Власть


Их не выгнали в ту же ночь. Аббатство было слишком цивилизованным для такого топорного жеста. Им просто дали понять, что их присутствие исчерпано. Послушник с каменным лицом принёс утром свежий хлеб, сыр и кожаную флягу с кислым сидром. Еды ровно на дорогу.
– Отец аббат просил передать, что желает вам благополучного пути, – сказал послушник, глядя куда-то мимо Варфоломея. – И что Долина всегда рада паломникам, чьи намерения… совпадают с духом нашего уклада.
Это было прощание. Вежливое, непреклонное.
Лука молча засунул хлеб в свою торбу. Он выглядел не оскорблённым, а усталым до самого дна. Его мальчишеский задор, его злость, его страх — всё это, казалось, выгорело дотла, оставив лишь серый пепел покорности. Он уже смирился. Смирился с тем, что они проиграли. Что поиск окончен.
Но Варфоломей ещё не сдавался. Ему нужно было последнее. Не улика. Пояснение.
Он велел Луке ждать у ворот и пошёл в аббатство один. Его пропустили без слов — не потому, что уважали, а потому, что он больше не представлял угрозы. Он был тот, кто уходит.
Аббат Клавдий не был в своих покоях. Его нашли в саду. Не в монастырском огороде с капустой и луком, а в саду. Маленьком, но совершенном. Аккуратно подстриженные кусты самшита образовывали лабиринт. Розы цвели ровными рядами, каждого цвета по три куста, без единого пожелтевшего лепестка. В центре, на каменной скамье, сидел аббат. Он не молился. Он смотрел на свою работу.
– Вы хотели меня видеть, странник? – спросил он, не оборачиваясь.
– Я хотел понять, – сказал Варфоломей, останавливаясь в двух шагах.
– Понимание — добродетель, – кивнул Клавдий. Он наконец посмотрел на гостя. Его глаза были чистыми, ясными и абсолютно лишенными сомнений. – Что именно вы хотите понять?
– Почему? – это было всё, что смог выжать из себя Варфоломей.
Клавдий улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка хирурга, объясняющего необходимость ампутации.
– Пойдёмте. Покажу.
Он провёл Варфоломея не в церковь, а по длинным, безупречно чистым коридорам аббатства. Они заглянули в скрипторий, где десятки переписчиков в полной тишине склонялись над пергаментами, создавая идеальные копии Псалтыри и Устава. Ни одной кляксы. Ни одного неровного росчерка.
– Слово, – сказал Клавдий. – Зафиксированное, проверенное, переданное без искажений. Основа.
Они прошли в библиотеку. Полки до потолка, аккуратные ярлыки. Чистые, ни пылинки.
– Знание, – пояснил аббат. – Упорядоченное, доступное, служащее назиданию.
Они спустились в кладовые. Бочки с зерном, мешки с мукой, окорока, подвешенные к балкам. Изобилие, арифметика запасов.
– Хлеб насущный, – сказал Клавдий. – Гарантированный. Для каждого брата. Для каждого нуждающегося в нашей округе. Милостыня по расписанию — эффективнее спонтанной.
Наконец они поднялись на стену. С неё открывался вид на долину: ровные поля, дымок из труб, стада на отдалённых пастбищах. Идиллия. Выверенная, как чертёж.
– Покой, – произнёс Клавдий. Его голос приобрёл металлический отзвук. – Порядок. Предсказуемость. Дом для душ, который не рухнет от порыва ветра. – Он повернулся к Варфоломею. – Вот плоды духа, отец Варфоломей. Осязаемые. Измеримые. Полезные. Ваша Роза… – он сделал легкий, отстранённый жест рукой, будто отмахиваясь от комара, – это сорняк. Дикий побег. Она не даёт хлеба. Она не даёт знаний. Она даёт только… жажду. Смуту. Боль. Зачем она мне? Зачем она им? – Он кивнул в сторону долины.
– Она может давать нечто иное, – попытался возразить Варфоломей, но его голос прозвучал слабо, неубедительно на фоне этого монументального благополучия.
– Иное? – Клавдий прищурился. – «Иное» — это то, что не вписывается в расписание. Что нарушает покой. Что заставляет людей забывать о своих обязанностях, о своих ближних, о своём месте. Ваш менестрель пел об «ином» — и теперь он мёртв, а его песня забыта. Ваш рыцарь искал «иное» в подвиге — и сгнил в лесу за поросёнка. Ваш блаженный отрок говорил об «ином» — и превратил здорового мужика в пустое место. Ваш затворник… – голос Клавдия стал тише, холоднее, – ваш затворник хотел «иного» языка. И теперь он замурован. Потому что язык должен объединять, а не разобщать. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Мне не нужна ваша Роза, странник. Я выпалываю её. Как хороший садовник. Чтобы не заглушала полезные растения. Чтобы не отравляла почву.
Клавдий видел себя не тираном, а хирургом, спасающим организм общины от метастаз мистического безумия. И его аргументы были железобетонными. С ними нельзя было спорить о вере. Можно было только спорить о том, что важнее: жизнь или… то, что делает жизнь жизнью, а не просто функционированием.
Варфоломей молчал. Он проиграл. Не в бою. В дискуссии. Его поиск, его тоска, его «Роза» выглядели в этом идеальном саду жалким, болезненным уродством.
– Я вижу, вы понимаете, – констатировал Клавдий. В его голосе прозвучала нота… удовлетворения от правильно выполненной работы. Он сунул руку в складки своего одеяния и достал небольшой железный ключ. Простой, с массивным колечком. – На память. – Он протянул ключ Варфоломею.
Тот взял его машинально.
– От чего? – глупо спросил он.
– От той кельи, – сказал Клавдий. – Он больше ни для чего не пригоден. Как и ваша вера, отец Варфоломей. Она была инструментом для поиска. Поиск окончен. Инструмент можно положить на полку.
И тут, в этот последний миг, в глазах Клавдия мелькнуло нечто. Не злость. Любопытство  экспериментатора, наблюдающего за реакцией подопытного.
– Он, кстати, универсальный, – добавил аббат почти небрежно. – Подходит ко многим замкам в аббатстве. Попробуйте. Если, конечно, захотите что-то… открыть. – Он чуть склонил голову в прощальном кивке и, развернувшись, неспешной, уверенной походкой направился прочь, вглубь своего сада, своего мира, своего безупречного порядка.
Варфоломей стоял, сжимая в кулаке ключ. Универсальный. Ловушка. Последний, ядовитый дар власти. «Попробуй, — говорил этот ключ. — Попробуй применить свою веру, своё упрямство к моим механизмам. Узнай, что они сломают тебя раньше, чем ты сломаешь их».
Он повернулся и пошёл к воротам, где его ждал Лука. Мальчик увидел ключ в его руке, и в его глазах не было вопроса. Он понял, что они получили пощёчину, обёрнутую в вежливость. Что их выставили за дверь, вручив сувенирное напоминание об их полном поражении.
Варфоломей сунул ключ в мешок. Он теперь рядом с башмаком, перстнем, свёртком с пухом, печатью. Шестая улика. Не свидетельство проявления духа. Свидетельство силы, которая этот дух систематически, методично, с чистыми руками вытравливает как заразу.
Они вышли за ворота аббатства. Туман, как и в день их прихода, лежал над долиной, скрывая её уродство и её идиллию. Лука шёл, опустив голову. Он уже был не спутником, а пленником, которого ведут к месту казни. Его собственной казни — возвращению в мир, где Роза была сказкой для дураков, а реальностью были стены, расписание и хлеб, который дают, если ведёшь себя тихо.
Варфоломей шёл за ним, и мешок на его плече был бременем не только для тела. Он тяготил душу. Каждый предмет внутри был трофеем, взятым у побеждённого. У него самого. Он шёл, проигравший, унося с собой вещественные доказательства своего поражения. И ключ позвякивал среди них, как погребальный колокольчик.


Свидетельство Седьмое: Ищущий


Перевал был невысоким, но последний подъём вытянул из ног все силы. Под ногами хрустел каменистый щебень, перемешанный с пожухлой горной травой. Здесь, на границе, туман долины остался внизу, обнажив мир. Он оказался пустынным, серым, открытым всем ветрам. Вокруг — только голые скалы и низкое, свинцовое небо.
Лука дошёл до ровной площадки на самом гребне и остановился, тяжело дыша. Он не обернулся. Он смотрел вниз, в ту молочную бездну, что была Долиной.
Варфоломей подошёл и опустил мешок. Колени дрожали. Он расстегнул завязки и начал выкладывать содержимое на плоский камень, покрытый жёстким, седым мхом.
Предметы ложились один за другим.
 Башмак. Грубый, с дыркой. Улика песни, которую зацементировали.
 Перстень. Чёрное железо с насечкой USQUE. Улика жертвы, которая никому не была нужна.
 Свёрток. Холстина, связанная со страхом. Улика мудрости, отнимающей разум.
 Печать. Свинец, спекшийся с обрывком, где выжжена буква R. Улика памяти, которая гудит, как заглушённая толпа.
 Пергамент. Хрупкий клочок с царапинами, от которых кружилась голова. Улика молчания, которое нападает на органы чувств.
 Ключ. Простой, холодный, универсальный. Улика власти, которая дарует инструменты-ловушки.
Шесть предметов. Шесть уродливых, безгласных свидетелей. Он расположил их по кругу на мху, оставив в центре пустое место — лысый, гладкий камень.
Лука, наконец, обернулся. Его взгляд скользнул по этой жалкой коллекции.
– И где она? – спросил он равнодушно. – Где твоя Роза?
Варфоломей смотрел не на предметы, а на пустое место в центре круга. Это пятно мха, вытоптанное до голого камня, казалось, втягивало в себя взгляд.
– Здесь, – тихо сказал он.
Лука фыркнул. – Где? Я не вижу.
– Вопрос, на который нет ответа, – продолжал Варфоломей, всё так же глядя в пустоту. – Боль, у которой нет имени. Пустота, которая тяжелее всех этих вещей вместе взятых. – Он поднял голову и посмотрел на Луку. – Это и есть седьмое свидетельство. И оно… во мне.
Он ждал насмешки. Но Лука лишь медленно покачал головой. В его глазах читалось понимание.
– Значит, ничего, – сказал он просто. – Ничего и нет. Ты ходил, собирал этот… этот хлам. – Он мотнул головой в сторону разложенных улик. – Чтобы понять, что ничего нет.
И тут, из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, из темноты, что была старше его собственной памяти, из Варфоломея вышел крик. Немой. Сотканный не из звука, а из чистого, неоформленного ужаса и недоумения. Он длился одно мгновение — спазм в горле, судорога в диафрагме, ослепительная вспышка боли в висках. Крик существа, которое наконец увидело клетку, в которой сидело всегда.
И тут же, следом, пришло наблюдение. Холодное, ясное, протокольное: «Вот он. Последний лепесток. Неузнанный. Неописанный. Не явленный никому. Даже мне».
После крика осталась только эта мысль. Холодная. Констатирующая  диагноз.
Варфоломей больше не смотрел на Луку. Он наклонился, взял грубый холст от свёртка с пухом и расстелил его рядом с камнем. Потом движением, лишённым всякого благоговения, сгрёб в него все шесть предметов. Он собрал углы холста, стянул их в узел. Получился не реликварий, не священная ноша. Получился куль. Мешок с поклажей. С мусором.
Лука смотрел на этот куль, на Варфоломея. Он больше ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл. Не в горы. Вниз. По тропе, ведущей обратно в туман, к ровным полям, к расписанию, к хлебу, который дают за покорность. Его спина была прямой. Его уход был продиктован не ненавистью, а решением. Окончательным и бесповоротным.
Варфоломей не позвал его. Он смотрел, как мальчик скрывается за поворотом тропы, растворяется в молочной дымке, из которой они когда-то вышли. Он остался один. Ветер на перевале был пронизывающим, он трепал его рясу, забирался под грубую ткань, выстуживая кожу.
Он стоял, и ему некуда было идти. Не назад — туда путь был отрезан не стеной, а пониманием. Не вперёд — впереди были только голые, безжизненные горы. Он стоял на границе, и эта граница проходила теперь внутри него.
Он опустил взгляд на свою свободную, пустую руку. Ту самую, которая только что завязала узел. Она была грязной, с содранными костяшками пальцев, с въевшейся в поры кожи пылью дорог. Простая рука. Рука человека, который ничего не удержал. Ни Розы. Ни спутника. Ни даже веры — она превратилась в диагноз, в констатацию пустоты.
Он поправил куль на плече. Тот съехал, стал неудобным, давил на ключицу. Он сделал первый шаг. Не вниз, к теплу и еде. Не вперёд, к тайне. В сторону. По гребню, куда не вела тропа, куда не было пути. Прочь. Прочь от долины. Прочь от гор. Прочь от всякой обитаемой земли, от всякого расписания, от всякой надежды найти что-либо, кроме этого веса за спиной и этой пустоты внутри.
Он шёл, и ветер выл в ушах, заглушая всё.


Эпилог


В кабинете аббата Клавдия горела одна свеча. Аббат сидел за своим идеально чистым столом, дописывая письмо епископу. Его перо скользило по пергаменту без единой помарки.
«… источник смуты, как мы и надеялись, оказался поверхностным и был устранён без потрясений для паствы. Духовный климат в Долине благоприятен, урожай ожидается обильным, братия пребывает в усердии и мире…»
Он поставил последнюю точку, отложил перо. Аккуратно сложил письмо, взял серебряную печатку с гербом аббатства. Придвинул к себе канделябр, растопил в ложке-ковшике кусочек твёрдого сургучного воска. Он капнул воск на сложенный край пергамента, тут же прижал печатку.
Раздался привычный звук.
И ещё один. Тихий, но отчётливый хруст. Как будто под печаткой что-то сломалось.
Клавдий нахмурился, поднял печатку. На идеальной, тёплой поверхности сургуча, прямо поперёк оттиска креста и букв, лежала тонкая, чёрная прожилка. Осколок чего-то окаменелого, хрупкого. Она вдавилась в воск, оставив на оттиске чёткий дефект — глубокую бороздку, искажавшую герб.
Аббат несколько секунд смотрел на испорченную печать. Его лицо оставалось бесстрастным. Потом он аккуратно, кончиком ножа, поддел край пергамента, соскоблил бракованный сургуч и бросил его в огонь камина. Воск сверкнул синим пламенем и исчез.
Клавдий вытер лезвие ножа о суконку, снова растопил воск, капнул, прижал печать. На этот раз оттиск получился безупречным.
Он отложил готовое письмо в стопку к другим, аккуратно протёр печатку и убрал её в ящик стола. Порядок был восстановлен. Ничто не нарушало тишину кабинета, кроме потрескивания поленьев в камине и мерного тиканья стенных часов.
Всё было как прежде. За одним исключением.
Для восстановления порядка потребовалось лишнее действие.