Деревенские зарисовки

КАРТОФЕЛЬНЫЕ БАТАЛИИ.
   Ванька стоял немного в стороне с лопатой в руках, которую ему торжественно вручили, и пытался понять, что надо делать. Впервые в свои четырнадцать лет он оказался на посадке картошки. И ладно еще, если это случилось бы дома с родителями, а тут — школьный участок, все старшеклассники, учителя… а каков алгоритм действий он категорически не понимал.

   Они с родителями переехали в деревню буквально неделю назад, и Ванька еще не влился в новый для него ритм жизни. Сельские будни ему казались какими-то диковинными, непонятными… Оно и немудрено, ведь в городе все иначе. Да, он с классом бывал на уборке свеклы и моркови, ездил к деду с бабушкой в деревню, но дальше сбора черемухи там дело не доходило. Поэтому приходилось учиться, как говорится, на ходу. Спрашивать Ваньке казалось стыдным, да и засмеют… Он понимал, что великой сложности, скорее всего, никакой не было, но, учитывая, что участвовать в таком мероприятии ему не доводилось, это уже само собой создавало сложность.
   
   «Посмотрю, как делают все», — резонно рассудил он, и встал немного в стороне. Первый парень уже начал копать лунки, за ним с ведром картошки пошла девушка. И тут произошло неожиданное — учительница посмотрела прямо на Ваньку и сказала: «А ты чего стоишь? Давай за ними». Деваться некуда, он встал в начало рядка и начал копать лунки. «Ничего сложного», — обрадовался было Ванька, однако, то ли от волнения, то ли еще от чего, но он не сообразил, что землю надо бросать не в сторону, а в лунки первого ряда…

   В этот день посадка картофеля чуть не сорвалась: все, кто находился рядом, сначала замерли в недоумении, а потом просто покатились наземь… Случилось именно то, чего Ванька боялся больше всего — его подняли на смех даже учителя, и смех этот показался ему жестоким и унизительным. Он готов был улететь хоть на Луну, хоть на Марс, лишь бы скрыться от всех прочь. Парнишка злился на себя, что не догадался, на родителей, что увезли его из города, на ребят за их смех…  Впрочем, никто не собирался его унижать. Посмеялись, пошутили: «Эх ты, городской», — и пошли работать, но настроение у него было в тот день ужасное.

   Ванька даже не догадывался, что самое сложное испытание его и старшую сестру ожидало впереди. Это домашний огород размером в тридцать пять соток, который годами не видел руки человеческой и был отдан на попрание крапиве, чертополоху, одуванчику и еще чему-то желто-зелено-синему… В первый год деревенской жизни огород для них стал самым настоящим полем боя. Отец наладил две тяпки и вручил им со словами: «Это ваше задание на лето».

   Именно тогда Ванька понял смысл выражения: «Битва за урожай». Это действительно была битва. Уже через две недели после посадки картошки трава полезла так буйно, что в тяпке смысла не было никакого. И они просто поползли по огороду на коленях, руками вырывая все, что годами здесь беспрепятственно и по-хозяйски росло. Кроме того, оглядываясь на пройденный уже участок, они осознавали, что стена свежей травы очень скоро вырастет снова… Посему, когда деревенская молодежь ходила купаться на Чумыш, они купались в собственном поте и травяном море.

   Всему этому страданию придавал «огоньку» Матвеич — сосед пенсионер-пчеловод. Время от времени он просматривал ульи. Раззадоренные пчелы устраивали митинги протеста, и тут уж всем доставалось с лихвой. Они, словно маленькие жужжащие военные самолетики, выпускали свои пушки-жала, и нападали с отчаянной отвагой на всех подряд. Доставалось и Ваньке с сестрой. Матвеич, жалеючи их, выдал им две маски, чтобы, хотя бы лица сберечь от пчелиных атак. Ну а в качестве компенсации, после каждой откачки непременно угощал свежим душистым медом.

   Постепенно огород сдавал позиции и уже не зарастал так дико, как в первое лето. Да и брат с сестрой научились управляться с тяпкой достаточно ловко, и тоже успевали покупаться на речке, сходить в поход или в лагерь за яблоками, исследовать «Вторые камни», где, как говорят, была пещера… Одним словом, стали жить обычной жизнью деревенской молодежи.

   Со временем Ванька научился пасти коров, крутить копны и стоять под стогом на сенокосе, строить… да много чему, что необходимо уметь в повседневной сельской жизни. Он полюбил деревенский уклад, такой размеренный, без суеты и помпезности. Есть своя простая мудрость в этом укладе. Люди в деревне более открытые, чистые от городского горделивого налета и снобизма… Эта небольшая деревушка, расположившаяся прямо под горой на берегу Чумыша, стала для Ваньки такой же родной, как и любимый ему город. Но картофельные баталии первого лета, так уж сложилось, навсегда стали для него плохой «прививкой» от дел огородных…


РУССКАЯ БАНЯ.
   О, русская баня! Сколько разного люду писали о ней свои восторженные дифирамбы!
Не сразу Ванька распознал её прелесть. В детстве отец пытался приучить его к пару да венику. Это была городская баня. Конечно, она не сравнится с настоящей бревенчатой, пахнущей смолой и древесным дымом… Но все же парилка была очень даже неплохая.

   Отец приводил сына в эту парилку, усаживал на вторую полку, а сам лез на самый верх. Там сидели заядлые любители пара. Слышно было кряхтение, уханье, аханье… Время от времени кто-то кричал: «А ну-ка поддай!», — и тут же другой кто-то плескал воду на раскаленную каменку. Пар с угрожающим шипением поднимался вверх, а потом дотягивался и до Ваньки, обжигая ему уши. Березовые веники взмывали в воздух и с оттяжкой, с присвистом хлестали разгоряченные спины парильщиков. Уханье-аханье усиливалось вдвое, а то и втрое… Кто-то постанывал, кто-то повизгивал, а кто-то «сваливался» вниз, и опрометью выскакивал в дверь, вон из парилки.

   Ваньке очень не нравилась вся эта история, поэтому он долго не задерживался в этом пекле. Постепенно и отец отступился от него, резонно рассудив, что насильно мил не будешь. Так, наверное, и осталась бы непознанной Ванькой любовь к горячему пару и к ароматному березовому венику, если бы их семья не переехала жить в деревню.

   Отец его был плотником, поэтому рубил срубы сам. И, конечно же, первое строение, которое он делал по переезду в деревню, была баня. Со стороны казалось, что все складывалось очень легко. Паз за пазом, бревно к бревну, угол в угол… Вечерами после работы он брался за топор и «черту». Так, как-будто между делом, рос сруб. Сын тоже принимал участие в этом. Его задача была ошкурить бревна.

   Однако даже такая несложная работа не сразу далась мальчику, поскольку раньше никогда не работал топором. Очень скоро на ладонях появились мозоли, но деваться было некуда, к приходу отца надо подготовить бревна. Так что тюкал и тюкал Ванька, местами уже засохшую, кору и так помаленьку преисполнялся любовью к русской бане. Страдания его от мозолей компенсировал бесподобный запах смолы! Под жгучим летним солнцем она растекалась из смоляных пазух и источала вокруг себя непередаваемый аромат.

   Потом отец с сыном заливали фундамент, закрывали крышу, стелили пол… Ванька впервые принимал участие в строительстве, пусть и маленького, но целого здания. Ему нравилось, как все было устроено — пол, потолок, полки;… Так он и начал постигать строительное дело. Отец показывал, как правильно загибать гвозди, казалось бы, пустяковое дело, однако тоже со своими нюансами. Он объяснял, как устанавливать стропила, делать обрешетку и укладывать шифер так, чтобы ветер не мог снять его с крыши. Короче говоря, учил сына всему, что умел сам. Что-то из этого постепенно забылось, а что-то осталось с ним на всю жизнь.

   Весь этот процесс увлек Ваньку, и он понял, что будет нелогично не начать париться в бане, в строительстве которой сам же принимал активное участие. А когда они с отцом съездили за березовыми вениками на соседском коне, запряженном в телегу, все сомнения, которые еще все-таки оставались, были развеяны окончательно. Так ряды парильщиков пополнились еще на одного любителя жара.

   И вот настал тот день, когда они торжественно растопили печь в новенькой, с еще светло-желтыми бревнами, бане. Ждать пришлось не долго: вода нагрелась быстро, каменка тоже. Пора было заходить. Аккуратно, словно боясь разрушить какую-то внутреннюю энергетику, которая царила там, уселся он на полок. Горячий воздух ворвался в легкие. Из-за запаха пихтовой смолы с еле уловимой примесью дымка от березовых дров немного закружилась голова. Жар от каменки пронизывал насквозь и казалось, что тело вот-вот растает. Что-то удивительное произошло вдруг с Ванькой, и он впервые почувствовал удовольствие от горячей бани.

   Первый раз за веник он так и не взялся. Интуитивно понимал, что привыкать надо постепенно. Но с каждым разом его тело больше и больше привыкало к жару и в скором времени он уже начал париться по-настоящему.
 

   О, березовый веник! Его мягкие, и в то же время упругие листочки прилипают к коже. И тут главное не в силе удара, а в плавности, чтобы лист, словно веер направлял волну горячего воздуха, прожигая тело до самых костей. А каков пар от воды, в которой распаривался веник! Его нежный сладковатый и чуть-чуть терпкий запах проникает внутрь тебя и наполняет легкие до отказа… Ну и конечно же «холодный душ» после парилки! Это снег — колючий, обжигающий и очень бодрящий! После такой баньки, как говорят в народе, словно заново народился.   

   Такая вот незатейливая история была в Ванькиной жизни. Баня стала неотъемлемой ее частью. Она вынимает из тела многие хвори, а из души хандру. В баню мы приглашаем друзей и баней провожаем прошедший год… Однажды полюбив ее, уже никогда не захочешь променять на что-то другое.

ДЕРЕВЕНСКИЙ РЕЛАКС.
   Есть у нас за деревней небольшое озеро под названием Бориска и имеет оно вид подковы. Раньше каждое лето в этой подкове обычно паслись телята, да, свободные от будничных трудов, кони. Это очень удобно: тут тебе и трава похрумкать, и вода напиться, и хорошая лужайка для дремы в знойный полдень. Там всегда можно было увидеть, как какой-нибудь мерин стоит, зажмурив глаза и монотонно качает головой вверх-вниз, словно китайский болванчик на старинном комоде. Глядя на него можно было подумать, что в его голове происходят мыслительные процессы мирового масштаба… Порой эти скромные трудяги настолько углублялись в свои размышления, что даже не обращали внимания на вечно надоедающих мух и паутов, и только хвостом время от времени вздрагивая, смахивали с боков этих назойливых и кусачих летунов.

   Частенько между пасущимися конями и телятами шныряли суслики. Раньше их было очень много на наших лугах. Бестолковые телята гонялись за ними по всей лужайке, а те мастерски от них уворачивались и прятались в свои норы, коих было натыкано повсюду. Набегавшись, задрав хвосты, телята укладывались на траву и беззаботно валялись, подставляя свои бока солнышку. А суслики тут как тут, сначала робко, потом уже все смелее и смелее выныривали из своих убежищ и вставали столбиками, высматривая что-то вдали.               

   Зимой же мы с ребятами расчищали ледяную гладь на озере, поскольку лед на реке неровный, и играли в хоккей самодельными клюшками, которые вырубали из подходящих веток тальника, растущего здесь же вдоль берега. Коньков у нас была всего одна пара на всех, счастливым обладателем которой был я, и мы надевали их по очереди, а остальные катались прямо на валенках, протирая их до дыр, за что получали нагоняй от родителей. Благо, в то время в деревне каждый мужик мог подшить валенки, так что наши пятки не мерзли.

   Накатавшись вдоволь, мы отправлялись домой. И тут близкое расположение озера от деревни было как нельзя кстати, потому-что нападавшись и накупавшись в сугробах, мы промокали до самых подштанников и постепенно начинали походить на ледяные глыбы и тогда становилось очень актуальным быстро добраться до дома. Дома же, переодевшись в сухую одежду и раскрасневшиеся, пили кто чай с травами или малиной, а кто кипяченое молоко, кого чем напоит мама.

   Спустя годы, когда я сам уже стал и отцом, и дедом, то пришло и понимание, что ворчание мамы за мокрую одежду, строгий взгляд отца за протертые валенки — это всего лишь маска, прикрывающая довольные улыбки родителей. Они вспоминали себя, точно таких же мокрых, румяных и бесшабашных…

   Рыбаков на озере в те времена я не видел. Может для них это было слишком близко или действительно улова там не было. А может рыба в озере была настолько умная, что умело избегала различные рыбацкие хитрости… Одним словом, рыбаки не посещали Бориску. Но зато раз в год она становилась предметом паломничества охотников всех мастей. На открытие сезона каждую осень здесь разворачивалась целая баталия. В это время на озеро слетались разжиревшие к зиме утки. Вот они-то и были предметом вожделения любителей пострелять из ружья.

   Уже с вечера все берега Бориски обживались. Сюда приходили со всей деревни и те, кто раз в год доставал свое ружье, и те, кто занимался этим промыслом постоянно. Готовились лежки, кто-то дремал, в ожидании утренней зорьки, а кто-то и пригублял горькую. То тут, то там были слышны тихие разговоры, сдавленные смешки, кто-то время от времени свистел в манок…

   Тот, кому приходилось в то утро идти на ферму мимо озера, как раз попадал в самый разгар стрельбы. Канонада стояла такая, похлеще чем на армейском стрельбище. Быть может я ошибаюсь, но мне кажется, что вся эта затея с пальбой, была ничем иным, как традиционным охотничьим обрядом перед уже настоящей охотой на других озерах. Думается мне так потому, что желающих поживиться свежей дичью на Бориске, в эту зорьку собиралось больше, чем самой дичи, и палили они так, словно хотели расстрелять весь свой арсенал, распугивая не только уток, но и всех коров на ферме и курей по всей деревне.

   Настрелявшись вдоволь, мужики помаленьку расходились по домам, где их ждали утренние заботы, коих в деревне всегда невпроворот. Так на одном небольшом озерце находили для себя отдушину между трудовыми буднями и взрослые, и подростки. Кто-то на открытие охоты, кто-то на зимнем льду, играя в хоккей, женщины, зачастую с малышней, приходили сюда просто посидеть на лужайке и полюбоваться необычайно красивым озером с поросшими берегами тальником и затянутой ряской да камышом водой.

   Многие в нынешний век интернета и скоростей устают, выгорают, теряют смыслы… Они ищут помощи у психологов и разных целителей, тратя на них баснословные деньги. Но Господь дал нам такие вот места, чтобы мы могли, хотя бы на время, удалиться от суеты, пообщаться с собой, с природой, с Богом… Порой один час в неделю, проведенный на Бориске или на любом другом из наших прудов, на реке или прогуливаясь по березовому околку, заменяет курс терапии у именитого психолога. Не упускайте такой возможности, и, быть может, стресс нашего скоростного века обойдет вас стороной.

ДОРОГА ДОМОЙ.
   Ванька шел по ночной дороге домой, в родную деревню. Столько раз он преодолевал этот маршрут, как говорится, «своими двоими», что и не сосчитать! Кажется, каждый метр дороги был ему знаком. Несмотря на тьму, он уверенно шагал километр за километром, поворот за поворотом, все ближе и ближе приближаясь к дому.

   Но сначала переполненный старенький ПАЗик, переваливаясь с боку на бок, словно утка, наконец довез своих измученных пассажиров до райцентра. После духоты автобуса, ночная прохлада была подобна живительной влаге. Ваньке предстояло еще шагать четырнадцать километров до деревни, однако это его не пугало. Можно было бы заночевать у друга, который жил рядом с автостанцией, но он решил идти домой. Пережив двухчасовую тряску по ухабистой дороге, хотелось размяться, и он не раздумывая отправился в путь.
 
   Вдали виднелись огни соседней деревни, куда с парнями частенько верхом на совхозных скакунах бегали на танцы. Ванька с улыбкой вспомнил, как крадучись ночью они ловили мирно пасущихся коней и потихоньку уводили с пастбища. Время от времени старый конюх караулил их, чтобы хорошенько стегануть своим пятиколенным бичом по спине хотя бы одного из ночных конокрадов, но все обходилось, и спины воришек оставались целыми. То ли парни были такими проворными, то ли конюх не сильно старался. Знал, что кони будут и сыты, и напоены, и не загнаны, а бичом щелкал для порядка, чтобы боялись.
 
   Последний раз Ванька был здесь два года назад. Тогда он после окончания училища отправился искать свое счастье в город. Как ни уговаривали его родители, но сын был непреклонен. Ему казалось, что там, среди городской суеты, высоких домов и шумных улиц он будет счастлив. Весь мир открывался перед ним. А что можно было увидеть в небольшой деревушке? Коровник, огород, да деревенский клуб… Ни тебе театров, ни аттракционов, ни музеев… «Главное немного зацепиться, — думал Ванька, — а дальше все пойдет, как по маслу». Но в первую же неделю он столкнулся с проблемой трудоустройства. Никто не хотел брать водителем на автомобиль неотслужившего в армии парня, а Ванька хотел работать именно водителем, справедливо рассудив, что не зря учился и получил права. Так понемногу из мира своих мечтаний, Ванька начал спускаться в реальность. Конечно, он устроился на работу, но вместе с этим к нему стало приходить и понимание, что не все так просто, как ему представлялось.

   Постепенно Ванька обустроился и влился в городскую жизнь. Не всегда было, как хотелось бы, но в целом, казалось, все налаживалось. Работа есть, жилье снял в аренду. Появились друзья-подруги, встречи, походы… Словом, жизнь наполнялась каким-то смыслом, планами, интересами. И все бы ничего, но время от времени душа Ваньки окуналась в какую-то необъяснимую тоску. Будто кто-то взваливал на него огромный неподъемный груз, и тогда он впадал в хандру. Друзья пытались помочь как-то ему, но от этого становилось еще хуже. Однако со временем понял — это надо просто перетерпеть пару-тройку дней, а потом хандра отступит. Так и происходило, хандра отступала и жизнь входила в прежнее русло. Ванька не понимал, что с ним происходило, да и не пытался сильно в этом разобраться. «Жизнь похожа на зебру — черная полоса, затем белая», — рассудил он и успокоился на этот счет.

   С родителями Ванька на связь не выходил. Телефона у них не было, писать письма было лень. «Да и чего писать-то, — думал он, — все ж нормально. Будет что-то важное, напишу». А ездить в деревню было некогда, да и не очень-то хотелось. К тому же, иногда, то отец, то мама сами приезжали погостить на несколько дней. Они уже не звали его назад. Если же вдруг и заходил такой разговор, то Ванька резко его обрывал: «Здесь жизнь, а там прозябание. Чего я в этом колхозе не видел». Увы, но молодость зачастую бывает жестокой. Мама тяжело вздыхала, а отец молча закуривал очередную сигарету. На том и заканчивались их попытки вернуть сына домой. 

   Однажды зимой Ванька ехал с работы и мысленно уже был на запланированной встрече с друзьями. Но дома его ждал сюрприз — отец приехал буквально на один вечер, чтобы поговорить с ним. В те времена ключ оставляли под ковриком у двери, так делал и Ванька. Поэтому отец зашел в квартиру, приготовил ужин и, поджидая, смотрел телевизор. Парень от неожиданности с досадой «эхнул» и негодуя подумал: «Как не вовремя. Вечер сорвался». Отец уловил недовольство сына, но не показал виду.

   За ужином говорили о том, о сем. Было видно, что отец хочет что-то сказать, но то ли не знал, как начать, то ли тянул время. Это раздражало Ваньку еще больше. Наконец отец проговорил: «Сын, я собрался нынче летом строить дом и мне нужна твоя помощь». Такой поворот оказался для него совсем неожиданным. Лето он планировал провести по-другому — в походах по Горному Алтаю, а не в деревне с лопатой и молотком в руках. В голове сразу родилось несколько веских аргументов против «эксплуатации детского труда», но, как бы там ни было, а сказать «нет» отцу он не мог. Так что все Ванькины планы рухнули в один миг.

   Уже позже, когда на следующее утро отец уехал, когда закончился очередной рабочий день, вечером наедине с собой Ванька начал размышлять о предстоящей стройке. Родители жили в домике, больше похожем на старый покосившийся сарай. Отец латал и утеплял его, сколько мог, мама, в свою очередь старалась придать уют скромному жилищу, и у них это получалось. Но время и стихия неумолимо делали свое дело, и дом все больше и больше приходил в негодность. Отец всегда мечтал построить новый просторный дом, чтобы можно было в нем собираться всей семьей, и вот, наконец мечта его жизни стала реальностью. Ванька понимал, что не имеет права подвести отца, не помочь ему в воплощении давней мечты. «Ну и ладно, — поразмыслив, решил он, — построим отцу дом, а в Горный успею еще».   

   В мае Ванька засобирался ехать в деревню. Сообщать родителям не стал, решил явиться сюрпризом. Сборы были недолгими, много ли парню надо — одежда, верная спутница-гитара, да документы. С работы пришлось уволиться, а за квартиру отдал хозяйке плату за все лето наперед. В общем, отправился как на вахту, и вот уже идет он знакомой дорогой напевая под нос какую-то песню и вспоминая разные забавные случаи из деревенской жизни.

   Чем ближе подходил Ванька к деревне, тем больше в его сердце возникало какое-то волнение. Он сам не ожидал от себя такого. Ему казалось, что это уже пройденный и забытый этап его жизни. Там, в городе, он очень редко вспоминал деревню с её спокойным укладом. Кажется, все его устраивало в городской суете и шумихе. Ему нравились и многолюдные улицы, и скоростной ритм, и ночные огни города. Но вдруг что-то кольнуло в груди, и с каждым шагом нечто необъяснимое стало с ним происходить, словно ощущение трепета перед долгожданной встречей. Он и не заметил, как ускорил шаг и уже почти бежал.

   И вот, наконец-то, гора, под которой мирно спала деревня. Тускло мелькали редкие огоньки в окнах. В ночи хорошо слышны все деревенские звуки — кукареканье петухов, лай собак, взвизгивание кошек… Эта какофония звуков показалась Ваньке самой лучшей музыкой, какую он слышал в своей жизни. Вдруг он услышал до боли в сердце знакомый, немного хрипловатый лай. «Не может быть, — подумал он, — два года прошло». Но лай приближался все ближе и ближе. У Ваньки уже не было сомнений — это их Дружок! Он всегда встречал Ваньку, когда ему приходилось идти пешком из райцентра, прямо под горой, у первого дома. Не было ни одного раза, чтобы верный пес пропустил встречу.

   Ванька, побежал навстречу своему псу. Никак он не ожидал, что уже немолодой Дружок учует его. Казалось сердце вот-вот вырвется из груди. Внизу, как и в прежние времена, он увидел силуэт пса. Его хвост, крутился как пропеллер и, казалось, сейчас оторвется. Даже в темноте было видно, что Дружок до безумия рад увидеть Ваньку. И тот не выдержал, рухнул на колени, обнял Дружка и… из его глаз потекли слезы. А Дружок, словно понимая Ванькино состояние, притих в его объятьях, давая Ваньке время проплакаться.

   Сколько они так просидели, обнявшись и о чем-то размышляя, неизвестно. Да только какая-то кошка взвизгнула под забором, беспардонно прервав их размышления. Надо было идти домой. Ванька не стал никого будить. Он просто сел на крыльцо, да так и просидел до утра, не сомкнув глаз погрузившись в воспоминания о том, как с ребятами жгли ночами костры, скакали на конях, купались на речке… Вдруг в голове у Ваньки мелькнула мысль: «Я дома», — и на сердце стало тепло, уютно и спокойно. Неожиданно для себя он осознал, что устал от города и от его бесконечной гонки.

   Что-то за эту ночь произошло с ним. Ему стало понятно, что за хандра наваливалась на него время от времени. Имя ей — тоска по дому, по Родине. Часто нам кажется, что счастье где-то за горизонтом, что там и трава зеленее, и еда вкуснее, и солнце ярче… Однако, лучше родного дома нет места на земле. Здесь тебя любят и всегда ждут, здесь ты учился жить, здесь тебя никогда не предадут.

   Дом отцу к осени построили. Большой и красивый. А Ванька, возвратившись в город, больше не смог там оставаться, и спустя пару месяцев вернулся жить в свою деревню, о чем уже никогда не пожалел.

ФЕДОТОВ ЗАБОР.
   — А я тебе говорю, вот сюда прибивай, — Клавдия очередной раз показала Федоту, куда на покосившемся от старости столбе надо прибить прожилину.
   — Уйди, старая, не доводи до греха, — возмущался Федот и отмахивался от бабки.
   — Ну и делай сам, раз такой умный, — Клавдия демонстративно повернулась и ушла на крыльцо. Уже оттуда, устроившись поудобнее, она взялась комментировать действия деда:
   — Смотри-ка, прилепил…  Да она у тебя сейчас отвалится, отойти не успеешь.

   Федот и сам уже понял свою ошибку: гвоздь прицелился прямо в сучек, и загнать его туда было практически невозможно. «Эх, да что ж это за гвозди такие! Гнутся от одного удара», — ворчал он, не желая признаваться жене в том, что она оказалась права. Гвоздь как-то немного зацепился в плотном сучке, но совсем чуть-чуть, а потом искривился как поросячий хвост. Дед ударил молотком по шляпке еще несколько раз, и гвоздь совсем свернулся, вжавшись в древесину.

   Сделав пару шагов назад, он осмотрел «прибитую» прожилину, но проверять на прочность не решился. Вместо этого повернулся к Клавдии с видом победителя:
   — Ну что, съела? Приби-ил…  А то «упадет, упадет», — передразнил он бабку.
Клавдия какое-то время молча смотрела на деда, а потом как закатится от смеха, показывая на него пальцем. Федот опешил: «Нечто с ума баба рухнула?»
   — Да ты посмотри, — сквозь смех выдавила из себя Клавдия, — она ведь и правда упала. Ой, уморил…
Федот медленно повернулся к забору. Один конец прожилины, который он с таким трудом приладил к столбу, лежал на земле. От обиды у него в глазах навернулась слеза, он опустился прямо на землю и запричитал:
   — Что ж такое? Руки не слушаются, гвозди гнутся, баба смеется надо мной. Когда такое было, чтоб я гвоздь не мог забить… — по изрезанным глубокими морщинами щекам деда Федота текли слезы обиды. Обиды за старость да за слабость в руках, за покосившийся забор да кривые гвозди…
Клавдия подошла к своему упрямому, но такому родному Федотушке, присела к нему и обняла:
   — Ну что ты, что ты… Давай вставай, мы сейчас вдвоем-то все быстро сделаем. Я подержу, ты прибьешь… Вставай, вставай…

   Они с трудом поднялись с земли, года берут свое, отряхнулись и принялись прибивать упавшую прожилину. На этот раз все получилось без приключений.
Уже вечером сидели старики за столом и мирно беседовали о том о сем. Прожили они долгую и славную жизнь рука об руку. Бывало у них и горе, и радость: все вместе, все пополам. Растили детишек, потом женили всех… Разлетелись дети из родного гнезда кто куда. Теперь вот век свой доживают вдвоем.

   А через неделю приехал сын с семейством, и уже со своими сыновьями поставил родителям новый забор: красивый, крепкий. А старый покосившийся убрал да испилил на дрова: баню летом топить пойдет.

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР.
   Случилась эта история, когда у нас в деревне только-только появились сотовые телефоны. Помню, как после каждого звонка проверяли баланс, все пытались контролировать расходы и экономить денежки. Сейчас мы вспоминаем это с улыбкой умиления, но в то время, не такое уж и далекое, мы походили на крыловскую мартышку, что примеряла очки к хвосту. Особенно было трудно освоиться с этой диковиной деревенским мужикам, которые всю жизнь работали то топором, то вилами, то ломом… Эти маленькие Сименсы, Моторолы да Нокиа просто терялись в их здоровенных мозолистых ручищах. Комично смотрелось, когда такой вот здоровяк пытается нажать кнопку пальцем, который перекрывает их сразу две, а то и три…

   Но, к хорошему привыкаешь быстро, и мы постепенно научились пользоваться очередным благом цивилизации. Сотовые телефоны стали неотъемлемой частью нашей повседневной жизни — с ними мы просыпаемся под мелодию будильника, с ними же и засыпаем, созваниваясь перед сном с детьми или родителями, ну или еще с кем-нибудь… У нас сразу появились различные сумочки, чехольчики, шнурочки на шею — все, чтобы с достоинством нести это чудо техники. Однако простой деревенский мужик, как правило, незатейливо пихал его в карман своих штанов, по соседству с какими-нибудь болтиками, гаечками или гвоздями, приравнивая их социальное положение общим карманом.

   Полез как-то Михаил на крышу. Совсем прохудились коньки от ветров, дожей да жгучих солнечных лучей, вот и задумал он их поменять. Подставил доски к лестнице, взял молоток с выдергой, ножовку и, по привычке, положил в карман гвозди. Как уж его не корила за это жена Катерина, но привычка всегда оказывалась сильнее… Карманы рвались, Катерина зашивала их, ругалась… а муж снова и снова — шасть, и гвоздь в кармане…

   Устроился он на верху крыши, мастерит, глаз радуется — доска свежая, белая, красиво смотрится… Тем временем у Петра, раздается звонок от закадычного друга Михаила. Да громко так, что вся улица услышала, глуховат был Петр, вот и стоял у него вызов на всю катушку:
   — Але-е-е… — нараспев проговорил он.
   — И-и-и-и-гр, — заскрипел под выдергой старый гвоздь.
   — Чего говоришь, Михась? Чет не расслышал.
   — Кр-хр-тр… — отозвалось на другом конце.
   — Да нормально дела, чего уж там. Вчерась на рыбалку ходил.
   — Тр-бр-бах…
   — Да не поймал толком ничаго. Писканы, да пару ершишек. Чет не пойму — ты упал чёль?
   — Бух-бух-бух, — загрохотал молоток.
   — Все одно не пойму, ты простыл чёли? Ты это, выздоравливай, не кашляй.
   — Звинь-звинь, звинь-звинь, запела ножовка.
   — Ага, бывай. Приходи вечерком, в картишки перекинемся, — проговорил Петр и отключил телефон, довольно улыбаясь тому, что друг его не забывает — позванивает, стало быть.

   Уже вечером Михаил увидел, что, оказывается, «разговаривал» со своим старинным другом. Видимо, шляпка гвоздя случайно нажала на кнопку вызова, а первый в списке контактов был, как раз-таки, Петр. Хотел было он перезвонить другу, но передумал, а вот гвозди с тех пор в карман класть, на радость жене, перестал.

УХА.
   Жизнь идет день за днем, год за годом. Вот незаметно и старость подкралась, а в душе они все-равно остались молодыми.

   Евдокия уже и не помнила, из-за чего был сыр-бор, но зато помнила, что обидел её дед с утра и ушел на двор. Пол дня чего-то там колотил, скреб, таскал… В избу не заходил. Сядет на крыльцо, посидит, посопит и опять за дело. Баба Дуся уже было хотела звать его в дом, но, немного подумав, решила сама уйти к подруге Марусе. «Давно не ходила к ней в гости, пойду хоть узнаю, как она там…», — решила Евдокия и, положив в карман несколько конфеток, гостинец, стало быть, проплыла, гордо подняв голову, мимо Петра со двора.

   Маруся недавно овдовела. Сын пожил с ней немного после похорон, чтобы побыть с мамой первое время, ну а потом засобирался домой. Оно и понятно — семья заждалась, да и на работу надо выходить. Так и осталась она одна — бобыль бобылем. Конечно, подруги наведывались к ней время от времени, но ночами в одиночестве вздыхала Маруся, а когда и плакала: все перебирала в памяти жизнь свою долгую и трудную, военную да послевоенную… Что-то уже стерлось в памяти, но главное всегда жило в сердце — муж, дети, внуки, правнуки… Так и встречала она частенько зорьку, не сомкнув всю ночь глаз.

   Евдокия постучала в кухонное окошко:
   — Маруся, ты дома?
   — Да где ж мне быть, — отозвалась та из дома, — заходи.
Пока Евдокия протирала калошики, проходила через сенцы, Маруся уже начала собирать на стол угощение к чаю. Старый алюминиевый чайник всегда стоял на печной плите, так что кипяток был готов.
   — Ты чего форточку держишь открытой-то, тепло выгоняешь?
   — Да что-то жарко натопила сегодня. Ты по делу, али так, поболтать?
   — Да попроведовать тебя. Денек-то какой веселый сегодня. Так, глядишь, и снег через пару недель совсем сойдет.

   Гостья с хозяйкой устроились за столом, Дуся достала из кармана конфетки:
   — Вот гостинец тебе принесла. Неудобно с пустыми руками-то идти.
   — Ну зачем, у меня вон сколько всего… Еще с похорон остались и конфеты, и печеньки, — Маруся сухой узловатой ладонью вытерла накатившуюся слезу.
   — А я со своим поругалась. Обидел он меня.
   — Вот удумала, — всплеснула руками Маруся, — и чем он тебе не угодил?
   — Да я сама не помню — то ли круглой картошки хотел, а я толченки сделала, то ли чаю хотел, а я молока налила… Убей, не помню…
   — Ну тогда да… Эт причина серьезная…
Подруги засмеялись: обе понимали, что все эти ссоры не стоили и выеденного яйца.
   Они налили чай из бокалов в блюдца и начали потихоньку швыркать обжигающий кипяток, прикусывая конфетами. Так, между делом, потекла беседа: о предстоящих огородных делах, о ранней весне и, конечно же, о детях, а еще больше о внуках. Кто-то учился, а кто-то уже женился да правнуков родил на радость дедам…
Пока Дуся с Марусей чаевничали, дед Петр сделал все свои дела на улице и принялся дожидаться свою женушку. Души он в ней не чаял, вот только сказать об этом как-то поласковей не умел. Да и какие уж тут ласковости… Время было суровое: сначала война, потом страну поднимали, тайгу двигали, земли осваивали, детей растили… Трудно было, не до нежностей, а теперь оно вроде как уже и ни к чему — людей-то смешить…

   «И чего взбеленился? Ну налила молока, и налила… Потом бы чаю попил», — ворчал старик сам на себя. Он то и дело беспокойно выглядывал в окно: «Где вот она?». А тем временем уже поставил чугунок на печку и начал творить свое таинство — варить уху из судака. Лучше него в семье этого никто не мог сделать.

   Любил Петр рыбалку с мальства, знал рыбные места по всей округе, так что рыба в доме была всегда: щука, сорожка, карась не переводились ни зимой, ни летом. Когда был помоложе, добирался к верховью Уксуная, в тайгу — там добывал тайменя. На Чумыше и судака лавливал, даже зимой, хоть это и большая редкость. Вот такая удача и случилась недавно — в ямке попался-таки он на наживку. Все мужики обзавидовались: «Ну надо же, как повезло! Легкая рука у тебя, дед». Он и сам не ожидал, думал, что щука идет… Из этого-то судака и решил он сварить сегодня ушицу на радость своей Дусе.
 
   Солнышко за окном уже перевалило за полдень и потихоньку скатывалось к закату. Евдокия засобиралась домой — сиди, не сиди, а пора и честь знать:
   — Дед там все глаза поди проглядел.
   — Знаешь, Дуся, тебе есть с кем поговорить, а я вот осталась одна, и слова молвить не с кем… Так и разговариваю с кошкой да сама с собой. Ты помирись с Петром-то…
   — Да куда ж я денусь, помирюсь, конечно, — у Евдокии защемило сердце, очень уж жалко было подругу. — Все, пошла.

   Они распрощались на крыльце, и Дуся отправилась домой. Солнышко светило прямо в глаза, и так стало ей хорошо на душе от того, что есть у нее муж, подруга, что весна снова пришла и скоро можно будет опять в огороде возиться — любит она землю, и земля ее любит: всегда рождает… Что живет она в своей деревне всю жизнь, и знаком ей здесь каждый дом, каждый человек… С кем-то бок о бок войну переживали, мужиков с фронта дожидались. Многие не дождались — вместо мужей похоронки получили, а ей вот посчастливилось и дождаться, и детей нарожать…

   Еще с улицы она почувствовала этот неповторимый и манящий аромат, от которого у нее всегда даже голова кружится!  Уха! Все в семье знают, что уха — это самое любимое её блюдо. На печи пыхтел-парил чугунок с похлебкой. В глубине чугунка, в густом наваристом кипящем бульоне, перекатывалась рыба, картошечка, немного пшена, морковочка, лучок, приправы, перчик горошком, придающий ухе остроты… Дед помешивал деревянной ложкой все это волшебное варево и с хитринкой поглядывал на свою Дусю, а та уже поставила на стол тарелку с ржаным хлебом, крынку с молоком, достала солонины и замерла в ожидании.

   Заговорили только когда уже уселись за стол:
   — Ну что, оттаяла?
   — Я и не замерзала, — даже как-то кокетливо отозвалась Евдокия.
   — Ешь, ешь давай, — довольно буркнул Петр.
   — Я и ем.
Они были счастливы.

ИТАЛЬЯНСКАЯ КРАСКА.
— 1 —
   Автобус, переваливаясь с боку на бок, пробирался через дорожные ухабы, потряхивая своих пассажиров, но Светлана не обращала на это внимания. Мысленно она уже была на встрече выпускников любимого универа. Ах, альма-матер! Годы учебы, поиска своего пути, бесшабашного веселья, капустников, КВНов… Все это в прошлом. Теперь лишь раз в год они собирались, чтобы вспомнить студенческую жизнь, обняться с одногруппниками, заскочить в аудиторию и, если повезет, то встретиться со своими, уже старенькими, преподавателями, и бегом назад, к своим семьям, работе да повседневным хлопотам…

   То в дреме, то в размышлениях три часа пути проскочили почти незаметно. Вот уже и барнаульский автовокзал. Июльское солнце отражалось в окнах и нещадно топило асфальт. От жары и нескончаемого потока людей и машин, город шипел, гремел, гудел, как кипящий паровоз. С тех пор, как Светлана закончила университет, город стал еще красивее, но, вместе с тем, и теснее.

   Время позволяло, да и багажа с собой практически не было, лишь небольшой рюкзачок с самым необходимым, поэтому она решила прогуляться пешком, благо до универа не так далеко, особенно если знаешь короткий маршрут по тенистым дворам. Света купила в ближайшем киоске мороженое и направилась вниз по Социалистическому.

   За годы учебы ей полюбился город. Нет, жить здесь она не смогла бы. Родное село, речки, пруды, околки, луга, сопка — все это было неотъемлемой частью её естества. Но и Барнаул стал тоже родным. Всегда, когда она сюда приезжала, то непременно ощущала ностальгию по тем славным студенческим годам.

   Вот и место встречи, местные девчонки уже пришли, остальные подтягивались. Увы, но с каждым годом на встречу стало приезжать все меньше одногруппников. Кто живет далеко, кто не смог оставить своих дел… а кто-то просто не захотел… Но пятерка главных заводил, к которым всегда относилась и Светлана, всегда являлась на встречу, и этого было достаточно, чтобы ближайшие сутки провести весело, зарядиться положительными эмоциями и уставшей отправиться домой.

   Официальная встреча закончилась быстро — потолкались у главного входа в универ, прошлись по коридорам, заглянули в аудитории… Преподаватели совсем уже сменились, так что знакомых не встретили… Опять на главный вход. Там уже разделились: мужики отправились в ресторан, приезжие женщины подались по магазинам, местные разбрелись по домам. Остались заводилы.
   — Ну что, ко мне. Я своих отправила на дачу, продуктов закупила, так что возражений не принимаю, — Катя даже не предлагала, а констатировала. Да никто, собственно говоря, и не сопротивлялся. «Студенты» уже устали от невыносимой жары и хотели куда-нибудь спрятаться, так что все дружно отправились на парковку, где стоял автомобиль Николая.
   — Когда ты уже свою колымагу сдашь в утиль? Как она ездит-то еще, — проворчал Михаил.
   — Нормальная машина. Знаешь, как выручает! Вам городским не понять наших деревенских забот. Да, Светка?
   — Да где им, белым воротничкам, — отозвалась с заднего сиденья Светлана.
   — У меня есть дача, я там цветы выращиваю, — тут же парировала Катя.
   — Коль, врубай кондюк, — съязвила Юля.
   — Давай просто быстрее доедем, — почти простонала Светлана.
   — Уже мчу, держитесь, девчонки, — старенький Жигуленок чихнул-пыхнул, как-то странно дернулся и тронулся в путь. — Эх, прокачу с ветерком.

   Николай хорошо знал дорогу, да и автомобиль, на удивление, больше не капризничал, а лихо домчал своих пассажиров до места, так что уже через пятнадцать минут вся компания топала по прохладному подъезду «хрущевки» на пятый этаж. В квартире все было, как и раньше — та же мебель, те же ковры, тот же хрусталь в «стенке» … добавились лишь фотографии да сменились обои.

   Катя позаботилась обо всем: окрошка и пара незамысловатых салатов уже были готовы, стол стоял накрыт и оставалось только согреть горячее. Несмотря на жару, все проголодались, поэтому сразу принялись за еду. Мало по малу потек разговор. Работа, семья, быт… В целом у всех примерно одно и то же. Стали вспоминать разные истории из студенчества, байки про преподавателей…
   Все они сдружились с самого первого курса, и дружба продолжалась до сих пор. По возможности созванивались, переписывались, иногда приезжали друг к другу в гости. Местные Катя, Юля и Михаил дружили семьями, но раз в год собирались исключительно впятером. Им всегда находилось, о чем поговорить, что обсудить, в таком составе они позволяли себе подшучивать друг над другом, а когда и припомнить что-то такое-этакое, чего при других не скажешь.
   Уже поздним вечером Николай с Михаилом отправились по домам, а подруги, расположившись на диване, болтали о том о сем под популярные итальянские песни. И, конечно же, без мужчин уже можно было поговорить и о моде. Тут-то и начало разворачиваться главное событие этой встречи. Юля вдруг внимательно осмотрела Светлану и сказала:
   — Свет, тебе надо покраситься. Сейчас самый пик — это черный цвет. Из тебя выйдет классная брюнетка.
   — Точно, Светка. У меня и краска есть, по большому блату раздобыла, давай. Я умею красить, — подхватила Катя.
   — Да вы что, девочки, зачем? Мне так хорошо, — Светлане сразу не понравилась эта затея, да и уверена была, что ей не пойдет, но подруг уже было не остановить.
   — Ничего не знаю. Я сейчас все приготовлю, и мы тебя покрасим. Приедешь в свой Тагул первой красавицей, — Катя достала из шкафа свою супердефицитную краску. — Вот! Итальянская! Как Тото Кутуньо с Челентано.
   — Не Тагул, а Тогул. И покраситься я могу дома, — попыталась отвертеться от этой процедуры Светлана.
   — Да чем там тебя покрасят, гуталином каким-нибудь. А тут настоящая импортная краска. Все, на тебе халат — переодевайся и пошли.

   Деваться некуда, Светлана покорно отправилась на кухню. Катя с Юлей подошли к процессу со всей серьезностью: работали в четыре руки, в медицинских перчатках, тщательно промазывали волосы, прямо профессионалы. Света же смирилась, подумав, что может быть мужу понравится. Однако, когда все было закончено, она даже не взглянула в зеркало. Зато подруги рассматривали её очень внимательно.
   — Ну вот, красота, — наконец резюмировала Катя.
   — Ну ничего, отрастут, — отозвалась Юля, — пожалуй я такси вызову и домой поеду.
   — Не выдумывай, завтра вместе поедете до вокзала, а там добежишь, — как обычно, не давая возможности возразить, ответила Катя.
   — Ладно, уговорила. Давайте тогда уже спать.
Подруги быстро помыли посуду и стали укладываться спать.

   Утром всех подняла Катерина:
   — Девочки, подъем! Я завтрак приготовила, такси вызвала. У вас есть на все про все полчаса.

   Светлана подошла к зеркалу… О, ужас! Настроение было бесповоротно испорчено. Ведь знала, что ей не идет черный цвет, но что настолько!.. Вчера она не обратила внимания на реплику Юли, но сейчас в памяти прозвучали её слова: «Ну ничего, отрастут». Стало понятно, почему та решила вызвать такси. Юля и сама не ожидала, что у Кати окажется в запасе краска…
   — Ладно, не горюй. Все не так уж и плохо. В конце концов, волосы отрастут, и ты забудешь этот эпизод своей жизни, — утешала подругу Юля, усаживая ее на автобус.

— 2 —
   Дома встретили Светлану с удивлением, но вполне спокойно: дочь поморщилась и промолчала, муж сказал: «Ну если тебе так нравится, почему бы и нет». И успокоилась бы она, если бы не соседка. Утром, когда выгоняли они коров в паст, та заговорила:
   — Ты чего с волосами-то сделала? Выкрасилась, как модистка, аж корова вон пугается, — почему-то слово «модистка» было у нее ругательным.
   — Да что ты понимаешь в моде. Между прочим, это сейчас самый писк, — попыталась парировать Светлана.
   — Кошке хвост когда прищемишь, тогда и будет писк, а это — чистая модистка. Ты б еще в рыжий цвет выкрасилась, совсем стала бы как кошка драная, — не унималась соседка.

   Одним словом, Светлана пришла домой вся в слезах, благо никто не заметил — дочь еще спала, а Олег уже отправился на работу.

   К открытию парикмахерской она стояла, как часовой у двери с тщательно замотанной косынкой головой. Ольга, парикмахерша, удивилась:
   — Привет. Ты чего замотанная? Случилось что?
   — Привет. Делай что хочешь, но верни мне нормальный цвет, — сняла косынку Светлана, — сил моих нет: соседка глумится, дочь нос воротит, в зеркало смотреть не могу… Оля, сделай что-нибудь…
   — Эк тебя, мать, угораздило… Где ж тебя так разукрасили…
   — Да не важно. Просто помоги. Подруги постарались…
   — Что же мне с тобой сделать-то… Хоть бы знать, что за краска…
   — Итальянская какая-то.
   — Да уж… Стойкая, а дорогущая… — протянула Ольга.
   — Ты хоть не изгаляйся надо мной, — чуть не плача простонала Светлана.
   — Я и не изгаляюсь. Если краска правда итальянская, то ее ничем не возьмешь.
   — Оленька, милая, попробуй, — взмолилась Светлана.
   — Я тебе скажу так: лучше дождись, пока отрастут. А иначе можем еще хуже сделать.
   — Да куда уже хуже. Пробуй.
   — Ну смотри, я предупредила.

   Ольга немного подумала, поискала что-то в своем шкафчике, достала пузырек с жидкостью и со словами: «Попробуем вот эту, должна осветлить частично», — принялась за работу… Зря Светлана сказала, что хуже быть не может… Цвет получился не то рыжий, не то оранжевый, не то желтый. Голова ее стала похожа на факел, горящий в ночи.
   — Лучше бы на лысо… Сколько я тебе должна? — только и смогла выдавить из себя Светлана, глядя в зеркало.
   — Свет, я предупреждала. Давай я тебе косыночку повяжу и ступай себе с Богом, ничего мне не надо. Плюнь на соседку и разотри.
   — Я пошла, — с трудом сдерживая слезы она отправилась домой.

   Уже дома Светлана разрыдалась. Дочь взялась утешать, а мама взвыла еще сильней. У Лены тоже невольно потекли слезы. Они на пару взялись причитать. Тут уже мать начала утешать дочь, а Лену понесло:
   — Степка, как стена, даже не обращает внимания на меня… У-у-у… Знаешь, как обидно… У-у-у…

   Наревевшись вдоволь, нажаловавшись друг другу на свою разнесчастную жизнь, мать с дочерью, наконец успокоились.
   — Ох ты! Скоро отец придет на обед, чего ж мы растрепались. Ну ка давай быстренько на стол собирать, — спохватилась Светлана. Ей стало как-то легче, и она даже забыла, что на голове у нее теперь горящая копна.

   Олег, глядя на жену, сильно удивился, но виду не подал, а лишь сказал:
   — Тоже хорошо, мне нравится.
   — Правда? — недоверчиво спросила Светлана.
   — Правда, правда, — улыбнулся в ответ муж, — ты как цветочек на горе сияешь, — он обнял жену и поцеловал.
   — Да соседка над ней смеется, — встряла в разговор Лена.
   — Бестолковая потому что. — Олег еще сильней прижал жену к себе, — Любую тебя люблю.

   Вечером он подошел к соседке и потихоньку, чтоб никто не услышал, проговорил:
   — Будешь подшучивать над Светланкой, я тебя зеленкой выкрашу или мужику твоему скажу, он найдет на тебя управу.
   — Да я чего, я так, я ж любя, — заоправдывалась соседка.
   — Вот и люби молча, и будет у нас с тобой мир и согласие.

   В скором времени все привыкли, что у Светланы такой необычный цвет волос, она и сама свыклась с ним. А через некоторое время и вовсе волосы отрасли и к ней вернулся свой родной цвет шатен.

ЕГОР И АГАША.
   Дед Егор раскачивался на старой и скрипучей, как и он сам, кровати. Пора было вставать, но этот хондроз так сковал спину, что сил не было подняться. Вдобавок к тому, вчера поминал своего друга Ивана… Посему, мало того, что спину свело, еще и голова трещала после вчерашнего. Однако его усилия не были тщетными: удачно качнувшись на панцирной сетке и ухватившись за дужку кровати, ему все же удалось встать на ноги. Побродил по комнате, размялся, оторвал листок на отрывном календаре, выглянул в окно. На улице было так же слякотно, как и на душе…  одно слово — осень. Еще побродил, вроде немного полегчало.

   Дома было тепло и уютно. Баба Агаша к этому времени уже затопила печку и хлопотала у стола: замешивала тесто на пироги... Дед, доплелся до печки, кряхтя, кое-как пристроился на табуреточке и взял с приступка папиросы. Закурил…
   — Ну что, проспался? — беззлобно спросила Агаша у деда.
   — Проспался, проспался, — буркнул в ответ Егор, затягиваясь терпким папиросным дымом.
   — Ты чего напился-то?
   — Ивана поминал.
   — Это я знаю. Напиваться-то зачем было?
Дед решил отмолчаться. Он не был пьянчугой, но вчера собутыльники сбили его с панталыка: «Давай, Егор, еще по одной за друга». Одним словом, наклюкался он вчера изрядно. Хорошо, что помогли ему дойти до дома, а то еще и ночевал бы непонятно где…

   С Иваном они дружили крепко. Много лет вместе ездили в райцентр за хлебом на пекарню да за почтой. Иван был огромным как гора. Трактористом он слыл отменным: все у него гудело, крутилось, ехало, но из-за своих габаритов, в пути назад не оглядывался никогда, просто не мог. Егор же, напротив, худющий, почти тощий, но и ему было сложно посмотреть назад, поскольку сидел он в стареньком МТЗ в уголке прижавшись к стеклу. Частенько бывало так, что приедут они к пекарне, а телеги с будкой для хлеба нет — отцепилась где-то по дороге, а они не увидели. Что делать, возвращались, порой до самой деревни…

   Дед Егор был старше Ивана, уже пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны, но то ли из жалости его держали на почте ямщиком, то ли и впрямь нуждались в нем, история об этом умалчивает. Однако дело свое он делал исправно, никогда ничего не терял и не забывал. Но однажды Иван не по возрасту рано умер, хлеб и почту стали возить в деревню машиной из райпо, и Егор остался не у дел.

   — Здоровье поправить дашь? — спросил дед со слабой надеждой.
   — Нет, не дам. Нету. Вон квас пей, — ответила баба Агаша.
   — Да что мне твой квас. Клин клином надо выбивать. Ладно, пойду к Валерке, мож у него есть чего.
   — Не ходи, помрешь сегодня.
   — Типун тебе на язык, старая.
   — Говорю тебе, сиди дома, помрешь.
   — Итак все трепыхается внутри, ты тут еще каркаешь, ворона, — дед махнул рукой на Агашу и засобирался. С досады у него даже спину, вроде как, отпустило. Он хлопнул дверью и отправился к соседу Валерке.
   — Ну смотри, как знаешь, — проговорила она ему вслед.

   Через пару часов деда Егора нашли неподалеку от дома у забора. Видимо, он присел покурить, потому что в руках держал спички и папиросу, да так и завалился набок. В его глазах отражалась вечность. Когда мужики принесли деда домой, баба Агаша даже не удивилась, а лишь с горечью сказала: «Говорила же тебе: не ходи, помрешь сегодня, а ты не послушал».
 
   Вот и подумай — как она узнала, что дед Егор умрет в этот день? Не зря сказано, что двое станут одной плотью. Видать почувствовала баба Агаша, что костлявая с косой подкралась к нему. Да и сама она ненадолго пережила деда, отправилась вслед за ним, за своей половиной.

ЖИВАЯ ВОДИЦА.
   Дед Кузьма всматривался куда-то вдаль. Небо посинело, солнце заволокло маревом, а на горизонте появились облака. Дым из трубы начал падать и расстилаться по крышам домов, заборам, извилистым улицам… и, хотя еще было холодно, все говорило о том, что морозы пошли на убыль.
   — Ну, кажися, пережили трескуна, — он почесал щеку, потеребил свою седую и изрядно поредевшую бороду, и отправился в избу.

   Баба Гутя суетилась у печи — пекла блины. Да не такие, про которые говорят, что они самые лучшие — тонюсенькие да дыроватые. Не-е-ет. Кузьма не любил их. А вот Гутя пекла как раз те, что ему были любы — пухлые, ноздреватые… Макнешь такой блин в сметану или в топленое масло да с чаем из трав душистых… Э-э-эх…
   — Завтре баню топить буду. Не могу, как шкура чешется, — с порога объявил дед.
   — Вот удумал чого в мороз-то такой. Совсем, чтоль, взбрендил? — незлобиво отозвалась Гутя.
   — Цыть… Не буде завтре морозу. Ты как хошь, а я боле терпеть не могу. Втору неделю без бани ужо.
   — Баня, так баня. И я не откажусь, — улыбнулась она, — садись за стол. Блины готовы.

   Дед тщательно обмел валенки от снега и прямо в них пошел к рукомойнику. Хоть дом был ухоженный, но все же в сильные морозы тянуло по полу холодом, да и без того мерзли у стариков ноги. Так что всю зиму ходили они по дому в валенках.
Наплескавшись в рукомойнике, дед подошел к печи, погрел руки и степенно уселся за стол. Помолившись, неспешно принялся за дело — один блин, другой… зажмурившись, швырк-швырк горячего чаю, и снова за блин, а к нему ложечку меда дягилевого… И так приятно душе. Ест да прихваливает Гутю свою, а она и рада, что угодила опять своему деду.

   Разные времена у них в жизни бывали, но к старости и Кузьма поутих от своих буйных мыслей, и Гутя поумерила свой гонор. Как бы там ни было, а двух сыновей вырастили, выучили да в мир отправили. Хорошие сыновья получились, заботливые и жены им достались неплохие, внуков на радость старикам нарожали. Приезжают в гости часто, подарки привозят, дом в порядке поддерживать помогают. Одним словом, ладилась жизнь у них.

   Наутро пошел Кузьма баню заправлять. Это целая церемония. Во-первых, воду он натаскивал непременно из колодца. Помнились ему времена, когда колодцы чуть не в каждом дворе были. С появлением водопровода стали люди засыпать их, а он отказался: «Тут вода живая, а по трубам вашим теряет она жизню. Не дам колодезь убирать». Не смогли сыновья убедить отца, но водопровод в дом провели, поставили и раковину, и машинку стиральную маме, даже душ сделали. Она понемногу научилась всеми этими удобствами пользоваться, а отец даже умывался по старинке, в рукомойнике.

   Дважды за свою жизнь Кузьма сам менял сруб у своего колодца, но последний раз пришлось нанимать мужиков, у самого уже не хватило сил. Да и этот сруб уже состарился. «Вместе, однако, помирать мы с тобой будем», — подумал он, поворачивая скрипучий ворот. Ведро с годами становилось все тяжелее и тяжелее. Раньше висело на цепи большое пятнадцатилитровое, потом поменьше, теперь уже совсем маленькое повесил — десятилитровое. Однако и его стало тяжело поднимать. Но не сдавался дед, верил, что колодезная водица сил придает ему. Вот и носил каждый день понемногу домой для питья да в баню натаскивал.

   После начал дед растапливать печку. Она была большая, кирпичная с чугунным казаном под горячую воду. И тоже пришлось ему отвоевывать ее. Сыновья хотели поставить современный железный котел, но и здесь уперся он:
   — Не надо мне эту железяку в баню.
   — Пап, но ведь места столько занимает. И воды в казан вон сколько надо.
   — Ну и чого, воды? Я ее вылью, она в землицу уйдет, очистится и снова в колодец скатится. А от печки кирпичной воздух-то какой. А от ентой железяки вонь одна.

   Так и осталась эта печь на месте. Выкладывал Кузьма полешки в топку аккуратно, одно к другому и только березовые, корой вверх прямо под завязочку, а вниз берестиночку, чтобы дрова быстро разгорелись. Любил он наблюдать, как печка горит, как весело огонь посверкивает. Сидит, бывало, вспоминает жизнь свою под треск дровишек, когда и прикорнет малость…

   Посидев немного у печки, отправился он домой носить дрова да там топить печь. Не признавал дед Кузьма уголь — только дровами топил. Да и Гутя с ним соглашалась — сильно уж от угля запах нехороший.

   Когда вода нагрелась, дед запарил березовый веник. Раньше парился он крепко, но и сейчас хоть раз десять, да шлепнет по спине горячей листвой. Больше же всего любил он аромат березовый, всегда на каменку лил водой от веника и полоскался ей. А как же без веника? Никак.

   Так в хлопотах и полдень незаметно настал. Баня готова, обед на плите. Ушел Кузьма мыться да греться. Долго не было. В эти морозы не топили баню, так наскучалась кожа по жару и жгучему венику. Вернулся довольный, распаренный, щеки раскрасневшиеся. Сел на лавку отдыхивается:
   — Как же хорошо-то, Господи!
   — Давай отдыхай, да садись за стол — обедать будем. Я попозже схожу.
   — Так остынет баня-то.
   — Ничего, мне хватит.
   — Ну смотри, как хош.

   Они глядели друг на друга и так обоим хорошо было, словно не жизнь длинную вместе прожили, а только-только женихаться начали.