Дневник Георгия Эфрона

Чтение дневников Георгия Эфрона — опыт, леденящий душу.
Это не просто хроника, а бездонный колодец, в который всматриваешься с мучительным трепетом, различая в глубине отражение целой эпохи, разбитое на осколки одной человеческой судьбы. Сквозь строки, выведенные рукой юноши, по прозвищу Мур, встает не приглаженный образ сына великого поэта, а трагический и одинокий силуэт, заслоненный сначала гением матери, а затем — безликим молохом истории.

Первое, что поражает, — это взаимоотношения с матерью, Мариной Цветаевой.
Их связь — не светлая нить, а тяжелая, витая цепь обоюдной зависимости и гениальности.
 В его записях виден сын, который одновременно и боготворит, и тяготится этой ношей.
 Он — её опора в быту, её связь с миром, который ей чужд, и в то же время — вечный ребенок в тени её испепеляющей личности.
 Это история любви, лишенной легкости, любви, которая не согревала, а обжигала изнутри, готовя его к будущему одиночеству.

Затем — жизнь в эмиграции: Прага, Париж. Его взгляд, острый и не по годам зрелый, выхватывает не блеск литературных салонов, а утомительную бедность, тоску по призрачной «России», которую он не помнит, и горькое чувство неприкаянности.
Он — «ни свой, ни чужой», вечный изгой в любом языке и на любой земле. Возвращение в Москву в 1939-м становится роковой иллюзией, разбивающейся о суровую реальность. Дневник превращается в документ стремительного падения: аресты сестры и отца, всеобщий страх, ощущение ловушки, захлопнувшейся навсегда.

Но самый пронзительный, навязчивый мотив, звучащий как набат, — это голод.
 В эвакуации, в Елабуге и Ташкенте, физический голод перестает быть просто ощущением.
 Он становится главным действующим лицом, состоянием бытия, поглотившим все мысли, мечты и чувства.
«Хотел есть» — это слишком мягко для той мучительной алхимии, которую описывает Мур.
 Голод здесь — это метафизика: он иссушает душу раньше тела, стирает границу между человеком и инстинктом, делает смерть матери не только трагедией, но и чудовищной бытовой подробностью. Его записи тех дней — это вопль организма, борющегося за существование, когда высокие материи сожжены в топке простейшей потребности.

И на фоне этого ада встает самый мучительный вопрос: как мог он, любимый сын, не прийти на похороны матери?

Ответ лежит не в плоскости чувств, а в ледяной реальности 1941 года.
Их разлучила не воля, а чудовищная машина обстоятельств.
Он уехал в Чистополь за несколько дней до её смерти — не по легкомыслию, а в отчаянной попытке найти работу и еду. Когда пришла весть, он метался, пытаясь получить пропуск в прифронтовую Елабугу. Бюрократическая волокита, военный хаос, собственная бесправность шестнадцатилетнего подростка без документов и покровителей — вот что встало между ним и могилой. Он не не пришел — он не сумел добраться.
Система, равнодушная к частному горю, отняла у него даже это последнее право — право на прощание.

И в этом — конечный ужас его судьбы. Дневники Георгия Эфрона — это памятник не только ему, но и всем, кого история лишила даже малого: права утолить голод, права оплакать близких, права на простое человеческое присутствие в час последнего пути.
 Он был обречен стать тенью: сначала тенью гениальной матери, затем — тенью голода, и наконец — тенью, которая так и не упала на её свежую могилу.
Его текст — это крик из-под спуда времени, где личное «я» было растерзано между всепоглощающей любовью и всеотрицающим голодом. И этот крик эхом отзывается в нас, заставляя чувствовать ледяное дыхание той эпохи на своей коже.