Прима и Мальборо

Поворот. Еще поворот. Еще. Река Горбита меандрирует, как тело змеи при движении. Она впадает правым притоком в реку Верхняя Таймыра, а она, в свою очередь, в озеро Таймыр, из которого вытекает река Нижняя Таймыра, а та, разрезая горы Бырранга, впадает в Северный ледовитый океан.
Поворотам уже нет счета. Вылезти бы с этой канавы да пойти напрямик к ее устью, где, по рассказам, то ли есть, то ли нет изба. Но вылезти нельзя. Пурга, как обычно начавшаяся будто кто-то открыл форточку, начинает раскручивать свой маховик.

Видимость упала до пары километров, и я вот-вот отдам команду «разбушлачиваться» и ставить палатку. Но нет же, я тащу эти сани с экспедиционным грузом, как проклятый, как прокаженный, как обреченный вечно таскать их за собой. Шаркаю лыжами по насту, твердому словно бетон и вздыбившемуся словно лежачий полицейский. Шарах и санки кувыркнулись, а ты, будто прибитый колом, переходишь на ручной тормоз. Зачем? - в которую сотню раз я себя спрашиваю, зачем? Не стони, вот сейчас появится из-за поворота изба, и жизнь наладится. Может быть, может быть - разговариваю сам с собой и продолжаю двигаться. Но какого черта ты прешься к этой мистической избе? Ставь лагерь и все, отдыхай! Да что-то мне начало пурги не нравится, как бы не задула на неделю, а то и полторы. Какой-то у ней мотив унылый, не бодрит. А что у пурги может быть мотив лезгинки? Она вечно в тональности стаи воющих волков. Э, нет, пурга - это сводный оркестр всех ветров Северов! Это тебе и соната, и рондо, и фуга, и симфония. В ней есть и увертюра, и кульминация, и апофеоз. В общем, в пурге можно услышать и оперу, и оперетту, и танцы с бубнами. Люблю слушать пургу в избушке у теплой печки…

Изба показалась из-за поворота едва уловимой точкой. Нет, не то что она явилась всей своей явью, а как-то почувствовалась едва уловимым звериным чутьем. Увидеть ее было невозможно в хаосе стремительного ветра, смешанного с колючим снегом и песчинками почвы, вырванными из тундры. Смесь хлестала по лицу, пробивая меховую опушку капюшона парки-анораки, и не давала вглядеться в силуэт избы. И все же я ее увидел воочию. И от радости крикнул – пять минут на «разграбление»! 

Она стояла на правом крутом берегу-яру, и нужно было еще на него вскарабкаться при силе ветра, сшибающего с ног. И ведь пришлось одному из нас привязаться страховой веревкой и карабкаться по обледенелому склону, рубя ступени, и делать перила для подъема. Прилично вспотев от такой работы, мы предстали перед сооружением. Прежде чем приблизится к этой крепости я по привычке глянул на крышу - убедиться в том торчит труба из крыши или нет. Труба торчала, что подавало надежды на прекрасное времяпровождение при пережидании пурги. Как все же хорошо, что не психанул и не распорядился ставить балаган. Самая плохенькая избушка лучше самой «навороченной» палатки! В этом я неоднократно убедился!

Центральная промысловая база в тундре отличается от таежных баз на юге Сибири тем, что с двух сторон избы, как правило, пристроено что-то типа сарая под общей крышей с избой. Этакая крепость, несущая функцию защиты от диких зверей, а главное - от пурги. В этом «павильоне» хранится все, что связано с жизнедеятельностью человека в тундре - от макарон до снегоходов, топлива и снастей.
Выбравшись на косогор, мы подошли к избе, открываем дверь в «крепость» и…!?
И перед нами стоит стена плотно набившегося снега в этом огороженном пространстве. Теперь чтобы добраться до избы нам придется копать туннель метров десять, не меньше.
В другой бы раз не задумываясь поставили палатку, но сейчас пурга сшибает с ног, оставив видимость лишь на расстоянии руки.

С мыслями послушать пургу у теплой печки мы вытащили снеговые ножовки, сделанные, между прочим, из обыкновенной двуручной пилы, применяемой на всех лесоповалах в бытность расцветающего социализма. Бензопилы в ту пору были еще редкостным механизмом.
И вот с этими ножовками - лопат то нет, мы ринулись в «забой». Двое пилят спрессованный снег на кирпичи, как для снежной стенки вокруг палатки или как на снежную хижину иглу, а остальные выдают их на-гора. Работа закипела, так как всем захотелось послушать пургу у теплой печки.
И, как поется в одной из туристических песенок, «…а в это время женщины копали и продвигались женщины вперед…». Проходку шли бойко, благо, не гранит, а всего лишь твердый снег.
И вот она долгожданная дверь в избу. Открываем и… Слов нет, одни междометия…
И перед нами опять плотная стена снега. В точности такая же, как час назад на входе в «крепость».
Пересилив второй шок, ножовки вновь зашаркали, завыли песню каторжан.

Долго ли, коротко ли, но вскоре после расчистки избы мы получаем третий шок. Печки-то нет! Труба есть, а печки нет. И…??? Два часа битвы за неурожай. И вот тут уже тормоза срываются, и начинает литься фонтаном отборный боцманский лексикон. Дозволено всем, потому что в сердцах кто-то может выдать не слышанный до селе каламбур. Уши на востро, чтобы не пропустить. Матерщина начинается с высоких тонов, с ней улетучивается из организма усталость. Очень хороший приемчик для очищения.
Назад ходу нет, в наличии каморка со стенами, покрытыми снегом. Достаем примус, запускаем. Ставим автоклав, набитый снегом. Смотрим на огонь примуса, каждый думает о своем.

Наверное, кто-то думает: начальник, ты дурак. Гнал по пурге к мифической избе с печкой, вместо того, чтобы спокойно встать лагерем. И да, начался дождь с потолка и стен, сыро, темно. Но там за стеной воет и сшибает с ног. Там пурга, где люди часто погибают. А тут не сшибает, но дождь, сыро и темно.
Ко всей этой прелести добавилось парение от кастрюли и слезоточивый угарный газ от примуса. Преисподняя, да и только. Где черти? Где чан с кипящей и бурлящей жижей?

В конце концов, кое-как горячая похлебка приготовилась, и мы ее слопали, как чайки, глотая горячей-прегорячей. Так нужно, чтобы организм получил мощную порцию горячего для его согрева. Но с начало обильное питье грога. Горячий сладкий чай с лимонной кислотой, с добавлением спиртного. Лимонная кислота расцепляет молочную кислоты в мышцах, которая и создает усталость, кипяток и спирт (в нашем случае) быстро разгоняет лимонную кислоту по кровеносной системе. Пока ели кто-то нашел 10-ти литровую жестяную банку из-под повидла. И тут же у всех заработала инженерная мысль - куда ее приспособить, а вернее как ее приспособить к обсадной, буровой трубе 150 мм диаметра, чтобы получить из нее печку под известным брендом «буржуйка». И вот это ведро уже стоит готовое исполнять свою роль. Зажигалка, отсчет, чирк, огонь пошел, взрыв. Все дровишки и мало-мало пригодный для горения материал вылетел из банки при воспламенении от слегка переборщившей нами дозы бензина, для быстрого розжига.

Вторая попытка запустить камин удалась, но избушку заполнил дым, так как дверки у этой импровизированной «буржуйки» не было. Чертыхаясь, кашляя и плюясь, нам все же удалось просушить стены избы и прекратить дождь. Сытые и согретые, засыпали, не успев коснуться места, где должна быть подушка. Кстати, вместо подушки были лыжные ботинки.
А за окном (очень маленьким окном) свирепствовала пурга. Она набирала силу. Она носила характер "боры", когда холодные воздушные массы с поверхности плоскогорья лавиной низвергались в низменность тундры. Ветер и снежные вихри были настолько сильны, что при попытке выйти на улицу стоять было невозможно. Пробирались ползком, привязываясь веревкой, чтобы наколоть льда для воды.

Мы идем на мыс Челюскина. Пересекли плато Путорана с озера Анама, что на реке Курейка, через реку Нерал, озеро Аян, реку Аян и через реки Муниль и Икочон вышли на Волочанку.
От Волочанки и до устья реки Нижняя Таймыра наш путь соприкоснётся с маршрутом экспедиции Николая Николаевича Урванцева. Мы пойдем сначала на станок Пайтурма, далее на озеро Шаман, от него перевалим на изгиб реки Горбита и вот там, от правого притока Большая Волчья и начнется наш «совместный» путь с Н.Н. Урванцевым до устья реки Нижняя Таймыра.
Вся наша эпопея была посвящена исследователям Арктики, которые, не щадя живота своего служили Отечеству! Вот и опять спустя 30 лет я хотел бы этим опусом напомнить о них и мысленно поклониться.

Урванцев писал в своей книге «ТАЙМЫР - КРАЙ МОЙ СЕВЕРНЫЙ»

… «Теперь нам надо будет пройти на оленях по-старинному Хатангскому пути в бассейн Хатанги, оттуда повернуть на север и выйти к одному из притоков реки Верхней Таймыры. Здесь переждать весну и со вскрытием рек, по высокой воде, обследовать Верхнюю Таймыру вплоть до ее верховьев, затем спуститься к озеру Таймыр и по Нижней Таймыре добраться до устья. Таков наш план.»

… «Восточный участок тракта от Волочанки населен гуще, чем западный. Везде хороший лес, из которого еще в старые времена на станках были построены избы, вновь поставленных изб немного. В Летовье, Пайтурме и Боганиде имелись торговые фактории, жители предпочитают теперь нартяные чумы с железными печками, а иногда даже избы; шестовых чумов нигде не видно.»

… «15 апреля выехали из Волочанки. Шли через станки Летовье, Бархатово, Мироновское, Пайтурма, Рассоха, Боганида. Наконец 18 апреля добрались до станка Беленький. По пути расспрашивали, как лучше пройти к верховьям Верхней Таймыры. Нам говорили, что удобнее всего и ближе идти через заброшенное поселение Коренное-Филипповское к верховьям Дудыпты, а оттуда до верховьев реки Горбиты, притока Верхней Таймыры, всего четыре небольших аргиша.»

… «И вот 30 апреля мы тронулись в дальний путь. В запряжках было до 250 оленей и столько же запасных. (500 домашних оленей!!!) Утром пили чай, завтракали. Затем ловили и запрягали оленей. Уходило на это часа четыре, а то и больше, сборы сопровождались веселым гамом, гиканьем пастухов, лаем собак. После запряжки снова пили чай и только тогда пускались в путь.»

… «16 мая пошли дальше и, перевалив через водораздел, спустились в бассейн верховьев реки Дудыпты.
В путь тронулись 22 мая и уже на другой день, перевалив через невысокую валунно-галечную водораздельную гряду, стали спускаться в бассейн реки Верхней Таймыры. Вскоре нашли лощину, где, по мнению Максима, должно лежать верховье Горбиты, и пошли по ней вниз. Реки еще не видно, только ручей. Максим уверяет, что это и есть Горбита. На третьем переходе подошли к устью реки Волчьей. Тут будем выбирать место для нашей базы.»

… «Лед прошел 3 июля. В низине левобережья полая вода злилась так, что с высокого правого берега не видно ей конца, мерзлота не позволяла талым водам уходить в почву, и они целиком оставались на поверхности, откуда затем быстро сбегали в реки. Не мешкая, мы сложили все оставшееся имущество в доме. Я оставил на столе письмо, где указал дату отъезда, план маршрута и срок возвращения, после чего мы забили окна и дверь фанерой, закрыли трубу от дождя колпаком и тронулись в путь, рассчитывая к вечеру быть в устье Горбиты. Это было утром 5 июля.»

Итак, Н.Н. Урванцев попал в устье реки Волчья, правому притоку Горбиты, к месту старта своей экспедиции 23-24 мая, а стартовал на лодке вниз по Горбите только 5 июля.

Мы тоже останавливались на устье Волчьей но попали к этому месту весьма и весьма проблематично.
Мы уже шли по Горбите когда «подцепили» ее в самом верховье, после перехода от оз Шаман.
В один прекрасный момент я уступил лидерство одному из участников группы. Ничто не предвещало потерю ориентирования и уход глубоко в сторону от курса. Иди, да иди по реке. Но бескрайняя тундра не была бы арктической пустыней, если бы все было так гладко. А гладко было все, как стол. И надо было смотреть в оба. Пристроившись в конце цепочки наших душ, я отключил внимание и стал шоркать лыжами по твердому, как асфальт, снегу. Нужно было снять нагрузку с мозгов. Иду себе, иду и вдруг начинаю понимать, что мы идем не туда. Стоп, срочно надо остановить группу. Но не тут-то было. Я кричу, а никто в поземке небольшой метели меня не слышит. Стойте, стойте, стойте! - ору во все легкие и горло, как мне кажется, на всю тундру, но все тщетно. Обогнать колонну нет сил, рюкзак с приличным грузом и прицепленные к поясу санками не дают этого сделать. Лидер остановится только минут через 30 для перекура на 10 минут. За это время мы можем уклонится на 2-3 километра, скорость приличная, да и наверняка уже отклонились на 3 км. с гаком. Так и получилось потом, что отклонились на 6 км.

Я сбросил рюкзак, отстегнул сани и бросился вдогонку. Остановить группу удалось только ударом лыжной палкой по лыжам лидера. Когда собрались в каре (в кружок) никто не может понять в чем дело и самое главное где мы? GPS тогда не было, буссоль таскать по тундре тоже смысла не было, это не в Северном Ледовитом океане. Да, но теперь мы попали в ту самую ситуацию, когда что-то из этого точно бы пригодилось. Все мои попытки сориентироваться были бесполезны. Я нарезал круг, за кругом в попытке обнаружить хоть какой-нибудь увал, похожий на карте, но нет. Даю команду ставить палатку на обед, ветер усиливается. Отобедали, но упущенное время не дает покоя. В устье Волчьей должен быть балок, а это полноценный отдых. Даю команду всем отдыхать, а сам, встав на лыжи, тронулся на поиски балка. Почему-то не было страха и не думалось, что я могу заблудиться в этой Арктической пустыне, или на меня набредет стая волков, а они тут есть и не мало судя по следам. Страх пришел тогда, когда я, отойдя на приличное расстояние, оглянулся. Позади меня виднелись на насте едва уловимые черточки от металлических рантов лыж «Бескид».

 Первая мысль была, что через некоторое время ветер их задует, и я не найду обратную дорогу, а это конец. Выжить без всего здесь невозможно. Я присел и закурил, задумавшись, что делать дальше, вернутся или искать балок.  И вдруг я четко увидел движущий снегоход «Буран»! Подъехав к «кочке» (сооружение из дерна на которое устанавливают капкан на песцов) человек слез с «Бурана» и начал что-то делать на «кочке», видимо, настраивать капкан. Я резко встал и начал кричать, и махать палками. Человек не слышал меня и продолжал делать свое дело. Спохватившись, я побежал к нему со всех сил, какие у меня только были. И вот я уже почти возле него, а он вдруг сел на снегоход и поехал. Эй, эй, эй - кричал я без перерыва. Он остановился у другой кочки - я за ним. И так повторялось несколько раз, пока, в конце концов, он не исчез.

Я сидел, ошарашенный происходящим, и не верил своим глазам. Как так, человек в тундре не увидел меня и не помог. Какая-то чертовщина, негодовал я. Так не может быть. Это не честно - от отчаяния я чуть не плакал. Снова закурил, попрощавшись с надеждой и беспрестанно смотря в ту сторону, где он исчез. Вдруг мне вновь показалась движущая черная точка, подорвавшись, я кинулся за ней. Точка не приближается, но и не исчезает. Я иду, а она не исчезает. Иду, а она есть! И вдруг мои лыжи врезаются в оленьи сани. Я чуть не упал, вернее, упал, успев выставить вперед руки, на которые приземлился. Поднимаю глаза, чтобы не потерять из виду точку, а передо мной, как из-под земли, вдруг появился балок. Какая же это была радость, просто не передать словами! Над дверью балка была надпись: «Волчья»!

О господи, как тебя не вспомнить в такие минуты! Я снял лыжи и первым делом перевернул их, положив носиками в ту сторону, откуда пришел, и с силой воткнув их металлическими щечками креплений в наст, чтобы ветром не утащило. Так надо, чтобы потом в метель или в пургу не потерять ориентир.
Откопав дверь в балок, я зашел. А там, мать честная! Все есть, чтобы пировать! Но первым, что попалось мне на глаза, были аккуратно сложенные на полочке пачки сигарет «Мальборо» и «Прима». И тут я вспомнил Урванцева, как он описывал случай с пропажей кисета с табаком.

… «Однажды, когда мы запрягали оленей, готовясь в путь, произошел случай, свидетельствующий об их всеядности. Мы с Максимом разговаривали и курили. Он завернул в свой кисет спички, бумагу и положил рядом. В это время к нам подошел олень — "учак" (обученный ходить под вьюком). Не успели мы опомниться, как олень схватил кисет и разом проглотил. Поймали его за рога, да поздно — кисет-то уже в желудке. Пришлось оленя заколоть, иначе бы он погиб. Кисет со спичками и бумагой вернулся к своему хозяину цел и невредим.»

Я закурил «Мальборо», потом «Приму». Ну и гадость же эта «Прима»! В балке была газовая плита. И как только стало тепло от разожжённой печки-капельницы (через краник из бачка по медной трубочке дозированно подается солярка, сбоку железной печки в углубление, где, как правило, стоит чашка, капает капля солярки и вот эта капля горит пока падает. Капля за каплей, образовывают факел, который и разогревает печку, порой, до малинового цвета, а это и есть тепло) я поставил чай.

Что за человек был на снегоходе? Вопрос не давал мне покоя. Балок по всем приметам давно никем не посещаем. Кто он? И только потом, спустя некоторое время я понял, что это был мираж! Да, да, самый настоящий мираж! Потом, позже, мы вновь видели мираж, и причем всей группой одновременно. Он явился к нам в виде танкетки, которая ехала прямо на нас, а один из участников лихорадочно кричал нам уходить, иначе она всех нас раздавит.

Напившись чаю с печеньем, халвой, повидлом, конфетами, сгущенкой и прочими дарами, накурившись-обкурившись «Мальборо», разморенного от тепла меня потянуло в сон, и не просто потянуло, а прямо сшибало с ног. И окутали меня красивые женщины, и почудились райские яблочки, и флейта звучала… Но опрокинул я чары и вывалился на улицу, в тундру, зловещую тундру.
Надев лыжи, я долго смотрел на угол атаки застругов и направления лыж, смотрел, как лежит пробивающаяся сквозь наст трава, смотрел, что бы держать этот самый «угол атаки» для ориентирования и держать прямой курс и только потом пошел. Шел долго, не считая время. Ветер дул в спину, заметая за мной след. Я снова шел приблизительно, не зная, найду ли команду. Ветер не давал вертеть головой по сторонам, и я шел, кося глазами. И вдруг, где-то позади себя, в стороне, почувствовал крик, который звал меня. Остановился, обернулся и увидел, как кто-то машет руками и бежит в мою сторону. Да я их нашел! Вернее, они, случайно выйдя из палатки по какой-то нужде и увидели меня проходящего мимо в белую бескрайнюю бездну…
Подъели мы припасы в этом балке-складе продуктов, что уж говорить, но взамен оставили полную армейскую фляжку чистейшей жидкой «валюты». Закон тайги и тундры.

Проснулся в избе в устье реки Горбита, в которую мы пришли вчера, от того, что нечем дышать. Все ясно, кто-то пытается разжечь банку, приспособленную под печку. Надо вставать. Достаю из-под головы ботинки и пытаюсь их, замерших как стальная проволока, разогнуть, чтобы одеть на ноги. Кое-как это удается, но с этим приходит много вопросов: что дальше, идти или отсиживаться, пока не кончится пурга. А она, кажется, еще неистовей метет и воет. Какой, к черту, оркестр, какой вальс Штрауса, это похоже на лезгинку дьявола. Да, самая плохонькая изба, лучше самой навороченной палатки, в который раз убеждаюсь. Как бы там пришлось пурговать, в этой самой палатке. Однажды я уже пережил ураган в палатке на льдах в проливе Красной Армии между островами Северной Земли, когда буря достигла скорости 42 м/с, вокруг нас началось торошение, и нас чуть не поглотило всех вместе взятых. Тогда свершилось чудо, ураган кончился внезапно, и торошение остановилось всего в нескольких метрах.

После завтрака даю команду чистить сарай, который окружает избу, от снега, а то неровен час, что наш тоннель и вход заметет, и выбраться наружу будет проблематично. В процессе раскопок нашлась настоящая железная советская, кондовая бочка из толстого железа и с вырезанным дном. Тут же, не сговариваясь, потащили ее в избу, чтобы приладить вместо банки. Но не тут-то было, дыру в таком железе не сделаешь охотничьим ножом, надо что-то посерьезней, а нету. И опять, о чудо, раскопки нашли старый топор, два мешка угля и крышку от бочки.

Бочка-печка принесла африканскую жару и возможность снять пуховки, шапки, просушиться, полечить отмороженные носы и щеки. Оттаяло окно и удалось увидеть причину, почему избу так запаковало снегом. В самом углу стекла был скол, и вот через эту дырочку пурги просто-напросто вколотили снег в избу, запечатав все пространство. Если в строении есть хоть малейшая щель, то его обязательно заметет. Вот почему все двери на северах открываются во внутрь. Если тебя заметет внутри, то, открыв дверь, ты всегда выкопаешь проход наружу. Ну и снаружи легче будет откопать проход, чтобы быстро попасть во внутрь, попить чаю, отогреться, а потом уже с новыми силами браться за работу.

Дальнейшие раскопки сарая принесли разные артефакты, например, журнал «Огонек», клочок старой газеты и пачку табака для трубок «Капитанский»! А с куревом у нас уже наступало напряжение, и эта пачка табака стала просто ценнейшим подарком! Мы закручивали цигарки в «Огонек» и в газетку. А поскольку газетки было мало, а журнала много, то цигарки из газеты у нас назывались «Мальборо», а из журнала - «Примой». Кроме того, бумага из журнала была лощёной и придавала самокруткам вкус чуть ли не селитры, а из газетки они были ну просто вкусняшка. Но догадывался об этом, наверное, только я один, так как ту «Мальборо», в балке, я просто спрятал от друзей, потому что побоялся, что скурим все, а это очень неприлично по законам тундры.

Пурга мела пять дней, но через три дня она стала заметно ослабевать, и мы покинули избушку в устье реки Горбита и отправились дальше по маршруту на мыс Челюскина, самую крайнюю точку Евроазиатского материка. Мы пришли на него 9 мая 1992 г. ровно через 250 лет в день его открытия командой Семена Челюскина в 1742 г. 9 мая по старому стилю и 20 мая по новому.
В общем, как и планировали, прошли около или чуть больше 2000 км. за 72 дня на лыжах, пересеча с юга на север плато Путорана, Северо-Сибирскую низменность и горы Бырранга (барьер смерти с нганасанского).