Пельмени на Аяне

Путоранские зарисовки

В тот год мы пересекали плато Путорана с запада на восток. Отошли мы буквально от подъезда одного из домов в г. Талнах и шли до поселка Чиринда. Наш путь проходил через озеро Лама, реки Бунесяк и Гулями, озеро Аян, реку Капчуг и Котуй, озера Харпича, Люксина и Дюпкун. Восемьсот километровый  маршрут был заявлен на чемпионат России по лыжному туризму и предполагал автономное пересечение плато. Меня, как участника экспедиции, как ни странно, спортивная составляющая интересовала меньше всего, так как я наслаждался лишь тем, что я впервые попал в заполярье и на легендарное плато Путорана. Чемпионат мы выиграли с неимоверными усилиями, в результате которых после маршрута трое участников попали на больничные койки с разными осложнениями здоровья.

Причин тому было достаточно много: непомерно тяжелый груз, низкие температуры, многодневные пурги, глубокое тропление лыжни и постоянно ощущающийся голод. Окончательно измотанный организм требовал только сон и пищу. В отдельных случаях, когда не требовалось особого внимания  к движению по пробитой лыжне, я заметил, что организм спал на ходу. Или во время десятиминутных перекуров, сидя на рюкзаках, он просто отключался. К концу маршрута добавилась нервозность и какая-то злость на все происходящее вокруг. В тоже время, это состояние помогало совершать решительные действия.

Спускаясь с небольшой возвышенности к Чиринде, мы заметили стоящий на льду озера самолет с опущенной рампой. Боясь, что такая удача может ускользнуть от нас, мы проявили такую прыть, что ни у кого не спрашивая, прямо в лыжах, поднялись по рампе в уже разгруженный, пустой самолет. Опешившие от такой нашей наглости летчики только и смогли спросить: «Вы откуда?» «С Талнаха» - был короткий ответ. Через три часа мы стояли на зеленой траве аэропорта Черемшанка и не верили происходящему. Но все это было потом…

Спускаясь по ледопадным наледям Гулями, мы вырвались из застенков каньона этой реки на ровную поверхность озера Аян. Озеро было серединой пути, а это означало, что по плану нам предстоит передышка, в виде одного-двух  дней отдыха  на кордоне Путоранского заповедника.
Тяжелый старт, начавшийся с пурги и глубокого снега на озерах Мелкое и Лама, выбили нас из графика движения. Отставание от сроков, могло вызвать начало поисковых работ норильскими спасателями. Понимая это, мы шли, стараясь нагнать время. Поэтому запланированные дневки через каждые пять дней полетели к черту. Жестокие морозы и хиусный ветер на плато вызвали обморожения различных частей тела, что требовало дополнительного выделения времени на лечение и перевязки. Все это в совокупности отразилось на тактике движения. На сон отводилось четыре часа, все остальное время суток уходило на перемещение, постановку и снятие палатки и на приготовления пищи или на костре или на примусе в зависимости от того, где мы находились - на плато или в долинах рек.

Нагнав время к Аяну, было принято решение дать отдохнуть организму, не смотря ни на что. Более того, кордон мог дать дополнительное пропитание к нашему скудному пайку, составляющего 400 грамм на человека в сутки.
То, что на кордоне находятся два егеря, я понял только через сутки мертвого сна. Они по-хозяйски предлагали горячий чай, черный хлеб, масло, от воли сахару и малосольного гольца. Все это поедалось с неимоверной быстротой. Видя нашу голодуху, хозяева водрузили на стол ящик «Сахарного» печенья, который исчез с такой же быстротой, как и предыдущее угощение. Видя такой расклад, что эта голодная стая съест все, что им не предложи, решили привезти из лабаза пару заготовленных оленей. Привезенные олени были потрошеные, но в шкуре, что бы от мороза мясо не сублимировалось и не выветривалось. Один из егерей, улыбаясь краешками глаз, спросил: «Кто умеет ошкуривать скотину?»

«Я умею!» – вызвался я. «Ну, тогда бери нож и айда». Выйдя на улицу, я взялся за работу так, как учил меня мой тесть ошкуривать по осени домашних быков. Но задубевшая шкура была совсем не той, что у только что забитой скотины. Не выдавая недоумения, я сантиметр за сантиметром снимал шкуру, очень сильно стараясь не повредить ее. Егеря, сидя на корточках, молча смотрели на процесс и попыхивали беломоринами. Наконец один встал и, заключив, что я действительно умею это делать, сказал: «А теперь смотри, как это делается на севере». Они взяли тушу оленя, водрузили ее на козлы, на которых пилят бревна на дрова, и стали пилить оленя на пласты двуручной пилой. Моему самолюбию был нанесен удар, но и удивлению не было предела. От пластов туши шкура отлетела, словно скорлупа с вареного яйца. К вечеру мы накрутили приличный таз фарша и всей бригадой сели лепить пельмени. Работа шла споро. Готовые пельмени укладывались на различные дощечки, фанерки и выносились на мороз. Размышляя о второй половине нашего пути и о скудном пайке, мы решили, что нам не помешает по десять пельменей на брата в первой половине первого дня. Собрав наш дополнительный паек в капроновый мешок, мы оставили его на улице до утра. Вечер прошел под светящую керосиновую лампу и горячие пельмени в неограниченном количестве.

Утром, собрав свои вещи и положив мешок с пельменями в сани к одному из нас с уговором, что тащим их только до обеда, тронулись в путь, распрощавшись с гостеприимными хозяевами. В обед мы варили пельмени, высыпав их в котел. И тут кто-то иронически воскликнул: «Ну, что всем по десять пельменей?» В ту же секунду один из нас, видимо ждавший этой минуты, в расплывающейся улыбке изрек: «Не по десять, а по двенадцать на брата!» Мы переглянулись в недоумении. И тут же кто-то другой вторил: «Не по двенадцать, а по четырнадцать!» И уже под ехидные смешки третий изрек: «Не по четырнадцать, а по шестнадцать!» «Ну, вы даете, мужики!» - изрек завхоз экспедиции, - «Не по шестнадцать, а по восемнадцать!» Я поставил точку: «По двадцать!» Мы хохотали до икоты, представляя, как вечером под разными предлогами каждый из нас выходил на улицу и так, чтобы никто не видел, добавлял в мешок по два пельменя, из расчета, что каждому достанется по двенадцать пельменей!

В дальнобойных экспедициях любое слово или жест может привести к катастрофе или к гомерическому смеху, сравнимому с сумасшествием.