Стиральная машинка

Путоранские зарисовки

У каждого есть песня, рассказывающая про свою жизнь…

В конце апреля мы перешли на ночное движение так, как солнце начало катиться к лету и практически чуть-чуть заходило за горизонт растапливая снег, который прилипал к лыжам.

На озеро Дюпкун реки Котуй мы вышли в 00.00 часов первого мая. По этому поводу был устроен праздничный перекус. Перекус организовали прямо на льду, на саночках, превращенных в стол. Праздничный стол отличался от всех других, похожих друг на друга наших перекусов, только тем, что на нем стояла как бы неучтенная банка сгущенки, а на лыжные палочки мы привязали надувной шарик и маленький красный флажок – символы первомайского праздника. Но тогда и этого было достаточно, чтобы быть счастливыми. И у нас, охмеленных такой закусью и чаем, полились разговоры, периодически прерывающиеся дружным смехом. Что-то вспоминалось из прошлых экспедиций, что-то из этой, что-то просто сдабривалось анекдотом.
 
С хорошим настроением, к утру, мы почти пересекли озеро и наткнулись на избу с сараем. В избе, похоже, никого давно не было. Вокруг избы и сарая, не было никаких следов, но, как и положено, по таежным законам, были дрова в печке, достаточно было только поднести спичку. Это необходимо, чтобы в особо суровые морозы не тратить время на приготовление растопки. На потолке висела лампочка, на окнах - шторы. Изба была очень чистая и опрятная, казалось, что здесь прошлась рука женщины. В сарае тоже был хозяйский порядок. Аккуратно висели сети, на стойке - пять лодочных моторов «Вихрь», на верстаке прикручены тиски. По стенам рядами, на гвоздиках развешаны различные инструменты, на полочках стояли различные баночки с болтиками и гайками. В ящиках находились запасные части для лодочных моторов и снегохода «Буран». В общем, мастерская-сарай для здешних мест выглядела богато. Можно было даже представить, что хозяин мастерской при нужде мог бы с ваять здесь чуть ли не летательный аппарат.

Весеннее солнышко через окна прогрело избушку, поэтому мы не стали растоплять печь, а, сварив еду на костре и сморенные почти сорокакилометровым переходом, теплом и горячей пищей, уснули. Вдруг сквозь сон послышался рокот снегохода. И, каким бы крепким не был наш сон, он всегда оставался предельно чутким. Мы вскочили со своих мест и уставились на дверь, в которую через минуту ввалилось, что-то большое, облаченное в белые одеяния и в огромную черную шапку, сделанную из росомахи.

- Здорово мужики! Эко вас сколько! А я думаю, кто это в избушку пришел? Смотрю в бинокль с плато, что за след такой непонятный по озеру идет - лыжня, не лыжня? А это, оказывается, после санок, такая борозда получается.  А я на плато заехал, олешку свежего для еды посмотреть. А тут след. Дай, думаю, спущусь, посмотрю, кого это неладная принесла. Да заодно посмотрю, как у меня тут в хозяйстве. А то давно уже не был. С тех самых пор, как путики закрыл. Смотрю, и следов волчьих нет, значит ушли за стадами оленей. Они сейчас мигрируют на север, подались к океану, на Таймыр…

Человек говорил долго, не прерываясь. Так, как будто он давно не говорил вообще и ему, наконец, дали вволю наговориться. Мы могли только вставить что-то из подтверждающего и согласительного – «Да», «Ну да», «Ах вон оно, что» и еще что-то в таком роде. Он сидел на пороге своей избушки, периодически закуривая сигареты «Прима», и говорил, говорил, говорил... От монотонности его разговора в одностороннем порядке морило ко сну. Голова, засыпая, опускалась на грудь, но тут же вскидывалась по причине неудобства перед хозяином за невнимательность к его рассказам. Монолог продолжался около трех часов. Это все начинало перерастать в мучение. Уже делались попытки переломить ситуацию робкими встречными вопросами, но все тщетно. Впоследствии, мне часто приходилось встречаться с таким явлением, но к тому времени я уже научился понимать состояние души человеческой, которая, соскучившись по людям, пыталась рассказать обо всем, что произошло, и о чем болит душа. Я научился быть слушателем, и воспринимал все эти монологи как само собой разумеющееся. Олег Орнольдко, как выяснилось из его непрерывной речи, жил на основной базе, находящейся на Котуе, в пятнадцати километрах от избы, в которой мы находились. Изба эта являлась промысловой точкой во время охоты и рыбной путины. Вот почему здесь было столько моторов, которые во время путины он не ремонтировал, а брал следующий, если с мотором, на котором работал, что-то случалось.

Сам он из поселка Тура, а здесь на реке Котуй и озере Дюпкун у него охотничье-промысловый участок, размерами сто на сто километров. Жил он с женой и семимесячной дочерью, которые находились на основной базе. Судьба его закинула в этот край после неудачной попытки вместе с женой устроиться на торговый флот. Для того, чтобы туда попасть, они сначала по огромному конкурсу среди официантов и поваров попали на Московскую олимпиаду. Но, видимо, не судьба. И вот они здесь. И они приглашают нас к себе, на базу, отведать лосинную печенку по их фирменному рецепту… Название этого блюда я не запомнил потому, что уж слишком заковыристым оно было.

К вечеру мы подтянулись на базу. Там нас встретили Олег, его жена и дочь. Дом основной базы был достаточно большой, но состоящий всего из одной комнаты, и без крыши. Оттого он почти весь занесенный снегом походил на большую землянку, что очень утепляло избу. Слева от входа в дом стояло нечто, похожее на русскую печь или камин сделанную из речных валунов. В углу, на уровне пояса, а не как обычно на уровне колен сколочены широкие нары, превращенные в детский манеж для дочери, на которую я чуть не сел. Она лежала в ящичке, из-под каких-то стеклянных банок, укутанная в одеяния и была прикрыта куском брезента. Ну, я и начал громоздиться на этот ящичек не заметив дитя. Олег ястребом отвел меня от него, чуть не сшибив с ног. От стенки до стенки через угловую стойку была натянута рыбацкая сеть. Там же лежала подстилка, которая была достаточно толстой и, видимо, мягкой. Из-под подстилки снизу торчали уголки разных шкур, сверху покрытые красивым одеялом.

Стены обиты медвежьими шкурами. Гнездышко для малышки смотрелось великолепно! Далее по стене шел стол, и в следующем угловом пространстве - супружеское ложе. По правой стене висели двустволка и карабин. Далее была вешалка. По центру избы стоял столб, подпирающий центральную балку потолка. Прямо от нее шел накрытый разнообразными яствами, наскоро сколоченный стол. Посуда на столе была простая, разношерстная, но в сервировке чувствовалась профессиональная рука. Печенка действительно таяла во рту, так же, как и оленьи губы в чесноке. В голову ударил хмель от обилия вкусной еды и домашнего хлеба, искусно испеченного в печке.
Олег все так же говорил, не переставая. И разговор его уже превратился в какую-то непонятную, долгую песню, наполненную событиями из его жизни.

С его разговором-песней мы, то вдруг проверяли в шторм сети, и лодку, в которой уже было больше полтонны рыбы, захлестывали волны, и она от этого затонула у самого берега. Рыба, та, что была еще живая, уплыла, а ту, что успела уснуть, выброшенную волной, он долго собирал по берегу. То вдруг мы тонули с ним на Буране в наледи и шли, а потом и ползли в полусознательном состоянии до базы. То воевали с хитрой и наглой росомахой, которую он теперь носит на голове. То открывали путики, готовя приваду, то закрывали их. То изобретали и изготавливали чурки – ловушки для песцов. То вдруг он достал две огромных шкуры волков, что остались из пяти которые напали на него на озере, и он последнего уже добивал ножом, но при этом он прокусил ему ногу и только благодаря Бурану он добрался до базы. Да и медведь бы его прикончил подкравшийся сзади, когда он бензопилой «Дружба» шинковал ствол дерева на чурки и только благодаря лайке Кучуму он остался жив. Мы ловили, солили, коптили рыбу, лосей и оленей, делали юколу вместе с его рассказом-песней.  И слышался в этой песне тяжкий, непосильный труд, порой с крапинками обиды на непогоду, на приемщиков, которые вечно пытаются снизить качество и количество сданного плана. Но при всем при этом глаза его блестели и улыбались каким-то непонятным счастьем охотника, понятным только ему и никому более детю тайги. Наверное, так рождались длинные, тягучие песни народов Севера. Тот, кто говорит про их песни, «что вижу то и пою» не правы. Песня рассказывает о жизни, о заботах, о мечтах. Попробуйте спеть про свое житье-бытие.

На утро, солнце так же припекало, как и в прежние дни, и мы решили остаться на день, а вечером, как подмерзнет, трогаться в путь. Олег был несказанно рад этому решению и щебетал возле нас с еще пущей радостью. Чувствовалось, что натосковался мужик об мужиках, которые могли бы понять его разговоры. Мы развесили палатку и спальники для просушки, достали свой примус «Змей Горыныч», уникальную раскладную печку и кое-какие наши нехитрые изобретения, облегчающие нашу жизнь. Разговор перешел в плоскость изобретений и новаторств. То мы, то он удивляли друг друга разными хитрушками.

Недалеко стояла двухсотлитровая бочка, в которую был опущен работающий лодочный мотор. Я осторожно спросил про бочку с мотором: «А что это такое?» Олег как-то мимоходом коротко бросил: «Стиральная машинка». «Во, как!» - подумал я про себя и не стал вдаваться в подробности. Но мысли в голове отметили: вот же молодец! Здесь в тайге придумал из Вихря стиральную машинку, чтобы облегчить труд жене! Потом еще много лет мне часто вспоминалась эта стиральная машинка, и я жалел, что не посмотрел, как же там было устроено приспособление, чтобы белье не наматывалось на винт. Я думал об этом часто, пока мне не пришлось обкатывать лодочный мотор в бочке… И только тут я понял, что это была никакая не стиральная машина, а просто он обкатывал новый мотор к предстоящему летнему сезону. Я долго улыбался, да и до сих пор улыбаюсь, когда разговор вдруг заходит о стиральных машинках…