Через тумбу

  "Ладно, поворачивай, едем назад,
   В хоспис, в Нью-Джерси, прощай,   Нью-Йорк,
    Вот и жизнь прошла, разве был в ней толк?"
 (Дмитрий Мельников      "Маленькая женщина")
   
- А знаешь, Кир, Панасюк Янку уже в кино пригласил, - сказал мне Гена, сделав ударение на слове "уже".
Сказал как другу.  Предупредил. Я ведь ему сказал, что хочу позвать Янку в кино. Но я не успел: выпросить у матери целых два рубля не так просто. Панасюк, значит? Вот этот жирный урод,  которого перевели в нашу школу год назад, и он до сих пор чужой?
У него даже погоняла нет, просто Панасюк, чмо болотное.
Ощущение было знакомое: жар во всём теле, в висках стучит, и как будто глохну.
Ну ладно!..
Когда я нашёл Петю Панасюка, мне уже было трудно говорить. И даже дышать.
- Значит, Янку в кино позвал?
- Ага! Согласилась!
И Петя широко мне улыбнулся.
- Сегодня после уроков на "телефонке". Пи...дец тебе, Панасюк.
И я с удовольствием увидел, как улыбка сползла с Петиного лица.
Потом я пошёл к Дрону Шубину. Он прогуливал школу, хамил учителям и фарцевал по мелочи.
Поэтому был в большом авторитете.
Дрон пообещал "посмотреть за порядком". Добро...
                ***
До конца  было еще три урока, и я украдкой постоянно посмотривал на Янку. Золотистые волосы, синие глаза. Капризный рот - трудновато добиться, чтобы она улыбнулась хоть мельком.
И... и... Ниже. Грудь. Талия. И - ноги-ноги-ноги. Ножки. В туфельках на запрещённом каблуке. Янка умудрялась так ходить, что учительницы постоянно хмурились, а мы - стояли с разинутыми ртами. Как конченые идиоты.
Поклонники... Из класса, из школы, со всего района. Но портфель за ней носил я! До дома провожал каждый день! Изводил ей на мороженое всё, что давала мать.
Надо мной потешались все. Не в лицо, конечно. Но я всё равно чувствовал. За восемь месяцев мне не обломилось ровным счётом ничего. Какие там поцелуи...
Панасюк, говорите?!...
                ***
На дворе "телефонки", за стеной, нас собралось шесть человек.
Мы с Геной. Дрон и двое его корешей: Лёшка Пихтач и Миха Грек. Петя пришёл один. Выглядел он, ясен хрен, бледно.
Дрон и его подручные уселись на стену. Гена её подпирал, сложив руки на груди.
Мы с Петей встали в центр бетонного пятачка.
Я почувствовал, как у меня дёргается левый глаз. В голове глухо шумело. Дрон махнул рукой.
Петя, наверное, не помнил, что я левша. А я зарядил ему левой пониже груди, да так, что он согнулся пополам. А теперь - с разворота ногой в ухо! Панасюк рухнул набок, как подкошенный. Попробовал перевернуться, но я прыгнул и коленом прижал его к земле.
- Кричи - я проиграл! - потребовал я.
Он мотнул головой. Ну, раз так...
В носяру - на! Кровь побежала по Петиным щекам тоненькими струйками.
- Кричи! - мой голос срывался.
- Нет... - выдохнул он.
Я снова поднял ходивший ходуном кулак...
Но в этот момент незаметно подошедший Дрон постучал мне по плечу.
- Хорэ, Камикадзе. Сам видишь... -
и он начал перелезать через стену, разом потеряв интерес ко всему происходящему. Полезли и мы: я, Гена и Пихтач с Греком.
А Петя остался лежать на бетоне.
                ***
На следующий день он не пришёл в школу. Я, может, и ссыканул бы. Но думал о другом: деньги теперь есть. После школы куплю билеты, позвоню Янке, и... Вот оно!
За билетами стояла длинная очередь, но я сунул деньги какому-то мужику, он и купил. Вообще-то как крыса поступил, но мне было пофигу.
Быстрее домой! К телефону! Наберу Янкин номер, и, ...!
Вот поэтому-то Тоху Мотора я и не заметил. Отец Антона Моторина был шишкой областного масштаба. А Тоха был альбиносом.
Волосы у него были не светлые, а какие-то серые, как алюминиевая проволока. Кожа - жутко противного беловатого оттенка, вроде клавиш дешёвого пианино в кабинете музыки. А белки глаз у него были не белки. Они были цвета застывающей крови. И губы - такие же.
Но грозой всей округи он был не только поэтому. А по всему. Того же Дрона  и ему подобных он на х...ю вертел. До меня ему, по счастью, дела не было - так, никто и звать никак.
Но тут... Поманил меня тонким белым мизинцем. Подошёл я на негнущихся ногах.
- Ты тут про меня вонял что-то, - сказал он скучным голосом.
Я вспомнил: Янка как-то при друзьях-подругах его помянула, а я взял да и ляпнул: "Нашёлся тоже царь зверей, е...ал я в рот таких царей!"
- Не, не, что ты... - зачастил я.
- Выходит, ты слову моему не веришь. В х...й меня не ставишь, - продолжил Мотор всё тем же скучным голосом, - проси прощения. Встань смирно. Ладошки сложи и проси: дяденька, прости, меня, засранца. Я никогда больше не буду! А потом - по-настрящему плачь. Чтобы слёзы текли. Тогда, может, прощу.
Почему-то вспомнилось, как избитый Петька еле шептал: "Нет...".
И смотрел мне прямо в глаза. Не зассал.
Если я сейчас сделаю, как сказал Мотор, то просто не смогу пригласить Янку в кино. Никогда.
Одним и тем же языком выговорить то, что он потребовал, а потом договариваться с девушкой о свидании. Стоять перед ним и реветь на заказ, а потом строить из себя "ровного" и идти вместе с Янкой по улице.
И как-то само вырвалось: "Нет!"
У Тохи изогнулась левая бровь.
А потом он... Запел. Негромко. Слова были очень странные: "Через тумбу-тумбу раз,
 Через тумбу-тумбу два..."
И вроде как взглянул куда-то вверх. Я на четверть секунды отвлёкся, а в следующий момент - лежал на земле. В голове у меня молотил адский фейерверк: с треском и грохотом лопались разноцветные огни, вертелись, разлетались в разные стороны...
Боль пришла потом. Копчик, плечи, затылок. Левой половины физиономии я не чувствовал. Наверное, её больше не было.
- Через тумбу три-четыре спотыкаются, - донеслось до у меня удаляющееся пение. Тоха ушёл.
Как я встал, как пришёл домой - плохо помню.
Помню только, как мать всплеснула руками: "Господи! Как конь копытом лягнул!"
И побежала к аптечке за свинцовой примочкой.
Мне было плохо. Но не от того, что не открывался глаз и вся левая половина физии распухла и была цвета спелой сливы.
Янка... Кино... Всё, пи...дец. Никуда я с ней не пойду. В ближайшую неделю - уж точно. Б...я.
Злился ли я на Тоху? Да не особенно. Во-первых, сам виноват, никто меня за язык не тянул. Во-вторых, есть вещи, с которыми ничего не сделаешь, хоть обмечтайся. Например, Тоха Мотор.
Ладно, то есть неладно, то есть... Надо Гене позвонить. Пусть бы он пришёл.
И друг пришёл. Посмотрел на мою в хлам разбитую рожу, вздохнул.
- Тоха Мотор, - сказал я, предупреждая его вопрос, - я его закопаю и на могилу поссу.
Гена только головой покачал: знал, что это пустой базар. Ни о чём.
Я отдал ему два билета в кино - пусть идёт, с кем захочет, а деньги потом отдаст, как сможет... Он - друг.
                ***
Что в итоге?
Дрон оттянул в общей сложности двадцать лет на зоне. Сейчас тихо живёт на покое.
Лёха и Миха, пройдя через всякое-разное, стали людьми семейными, солидными, уважаемыми.
Тоха Мотор давным-давно спился и сторчался.
Я... Потерял так много, что неохота об этом думать. Но и обрёл! Совершенно незаслуженно. Так что живу помаленьку, и всё меня устраивает.
С Геной мы по-прежнему дружим. У него замечательная жена, две чудесные дочери и маленький внук.
Янка вышла замуж за арабского шейха и уехала в гарем. Видимо, там и пребывает, и там ей и место.
Так что у каждого свои "тумбы": у кого тяга к власти, престижу, статусу; у кого - страсть к саморазрушению; у кого - простые и незатейливые глупость и жадность.
А кто-то... вроде как без всего этого обошёлся, или только так кажется?
А, вот ещё что: Петя Панасюк из нашей школы ушёл. След его затерялся. Но если бы я встретил его сейчас, сказал бы только одно слово: "Прости".