Алексей Решетов

Между хлебом и светом: судьба и слово Алексея Решетова.

****

Мы в детстве были откровенней:
— Что у тебя на завтрак?
— Ничего.
— А у меня хлеб с маслом и вареньем.
Возьми немного хлеба моего...
Года прошли, и мы иными стали,
Теперь никто не спросит никого:
— Что у тебя на сердце? Уж не тьма ли?
Возьми немного света моего...

Эти строки Алексея Решетова — не просто воспоминание о детской щедрости, а горькая притча о взрослении человеческой души.
Простой жест — поделиться хлебом — с годами превращается в сложнейший внутренний вопрос: готов ли ты, да и смеешь ли ты предложить кому-то свет, когда в сердце, возможно, поселилась тьма?
Эта метафора становится ключом к пониманию судьбы самого поэта, чья жизнь началась в кромешной тьме исторического молоха.

Алексей Решетов (1937–2002) родился в семье журналистов, но его мир рухнул, едва он начал его осознавать.
В октябре 1937-го был арестован, а в 1938-м — расстрелян его отец.
Вслед за ним арестовали мать, приговорив к пяти годам лагерей.
 С младенчества будущий поэт колесил по стране вслед за высланной матерью: Казахстан, Соликамск, Березники.
 Эти скитания по краям ГУЛАГа, «почти недоступной дали» Урала, стали его жестокими  университетами.
 Он познал и ледяное равнодушие системы, и хрупкую доброту тех, кто сам еле выживал.
 Не случайно в его стихах Кама предстает то «злой», то «доброй», «как совесть людская была».
 Река-судьба, река-память.

На таком фоне его поразительная лирическая интонация — «вешняя капель», по меткому слову Виктора Астафьева, — кажется чудом.
Его сравнивали с Есениным и Рубцовым за ту самую корневую, почвенную связь с Россией, горячую и «блоковскую».
Но путь к читателю был тернист.
 Если первая книга «Нежность» (говорят, дошедшая до Анны Ахматовой) подавала надежды, то в конце 1960-х на поэта обрушилась критика: его обвинили в «замыкании в узком чуланчике личных переживаний».
Это был приговор на годы забвения.
 Но не на молчание.
Он продолжал писать — «для листа бумаги», для родной земли, которая оставалась его главной и безмолвной собеседницей.

Именно из этого противоречия — между личным страданием и жаждой высокого полета — рождалась его поэзия.
В стихотворении «Я летал в небесах...» дух поэта обретает «странную легкость и мощь», но его неизменно возвращает к земле «бедный язык».
И этот язык, земной и человеческий, становится для него не ограничением, а величайшей ценностью:
 «Никакие пути, никакие века / Не отнимут у нас своего языка».
Это кредо поэта, перемоловшего боль в слово.

Читая биографии таких поэтов, как Решетов, не перестаешь поражаться, сколько прекрасных, тонко организованных душ было перемолото жерновами эпохи.
Но в том и состоит чудо искусства, что оно способно ассимилировать трагедию, превратить тьму в источник света. Решетов прошел путь от пронзительного детского «Возьми немного хлеба» до мудрого, выстраданного «Возьми немного света моего».
Его признание пришло поздно, но заслуженно.
 Он занял свою — тихую, но несомненную — нишу в русской поэзии XX века как лирик, доказавший, что даже из глубин личной и исторической тьмы можно явить читателю чистый, неугасимый свет.