Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 85

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Я вынужден был признать, что пьеса требует редакционных правок.

– Ты права, следовало бы более внимательно вычитать текст, – сказал я по возможности наиболее миролюбиво. – Но это на уровне редакторских правок. Вместо «скрежеща зубами», следовало написать, как я и имел в виду, «плотно стиснув зубы». Вместо «извиваясь, как змея», надо было написать «полная нескрываемого гнева» или что-то подобное.

Я подумал, что будь этот текст переводом с другого языка, я мог бы попросту сослаться на неточность перевода.

 – Стоит ли придираться к недостаточно отточенной стилистике? – спросил я с доброй улыбкой, как мне казалось. – Это легко поправить. Разве это повод для того, чтобы ненавидеть мою пьесу?
 
– Это не повод, это лишь небольшой пример, – ответила Виолетта, продолжая отстаивать свою жёсткую линию. – Откроем в любом месте! Вот, например. «Не своё ли имя я слышу?» Кто так говорит? Он мог сказать: «Кажется, меня зовут?» Или вот. «За господином кто-то гонится?» Может ли так спросить слуга у хозяина, который поспешно пришёл в дом? Может быть иначе как-то? «На вас напали?» Таких месть множество. Но дело вовсе не в них. Если бы было только в них, я просто посоветовала бы чуть улучшить лексику. Но вся суть этой пьесы омерзительна.

– Твоё заявление не только оскорбительно для автора, но и голословно, а поэтому ничтожно, – парировал я.

– Голословно? – переспросила Виолетта, после чего повторила с иронией. – Голословно! Значит так, да? Голословно. Давай посмотрим по сути, чем ты потчуешь ни в чём не повинных зрителей.

После этих слов Виолетта начала своё четвертование моей пьесы, которая, напомню, шла с большим успехом.

– Пролог, так-так! – произнесла она тоном прокурора великой инквизиции. – Шарлотта проживает в халупе, которую её фальшивый брат. А виконт де Ла Фер уже вовсю флиртует с ней, ничего пока ещё не сделав для неё. Ведь она полагает, что после того, как её фальшивый брат сбежал, побоявшись разоблачения, ей тоже придётся съехать с этой халупы. Странная манера у виконта ухаживать на невестой! Оставил её в полном неведении о её дальнейшей судьбе. Куда как благородно! Не желая, чтобы Шарлотта отправилась куда глаза глядят, ведь у неё нет ни средств к существованию, ни прав проживания в доме священника, виконт вовсе не ради неё, а ради себя внёс за эту халупу арендную плату и уведомил свою возлюбленную об этом письмом, которое ей принёс его личный слуга Гримо. В письме сказано, что халупа оплачена, и что Шарлотта вольна проживать в ней столько, сколько ей заблагорассудится. Забавно то, что сам виконт не приходит, чтобы сообщить об этом, а присылает письмо, так как, по словам того же Гримо, он боится огорчить старого отца. Очень забавно. Он боится огорчить отца простым посещением Шарлотты, но каким-то образом умудряется впоследствии вручить ей все драгоценности, оставшиеся у него после матери, а также тайно сочетаться с ней браком! На эти действия у него находится время. И он не опасается того, что отец в любой момент может попросить его принести эти драгоценности, просто для того, чтобы прикоснуться ещё раз к тем предметам, которые носила его покойная супруга. Виконт настолько влюблён в Шарлотту, что даже отказался знакомиться с мадемуазель Ла Люссе, на которой старый граф желал его женить. Ну если уж он так беспокоился о том, чтобы не доставлять огорчений своему отцу, он мог бы всё же познакомиться с ней. Ведь далее по тексту сам виконт утверждает, что его отцу осталось жить уже очень немного. Так неужели трудно было изобразить согласие вступить в этот брак, и найти какие-то причины для отсрочки? Понимаю, вы скажите, что таким согласием для виду он сильно огорчил бы Шарлотту? Но ведь он мог бы предупредить Шарлотту о таком «обмане во благо», и он успокоил бы её тем, что сочетался бы с ней настоящим браком, хотя бы и тайным. Но нет, виконт предпочитает рассориться с отцом, выражая явным образом даже категорическое несогласие хотя бы просто познакомиться с предполагаемой невестой. Что, разве знакомство с дамой к чему-то обязывает?  Да-да, я понимаю, ты скажешь, что виконт не желал попусту обнадёживать эту мадемуазель? Но разве не было бы гораздо честнее не избегать знакомства, а познакомиться и объясниться, сказать, что его сердце уже не свободно, но он не хотел бы огорчать своего отца, так что пусть мадемуазель простит его и поймёт, позволит самое минимальное число визитов вежливости просто ради старика-отца?

– Боже, какой напор! – не выдержал я. – Ну хорошо, линия Шарлотты и Виконта в прологе чуть слабовата. Разве это перечёркивает все достоинства пьесы?

– Напомню, что прежний священник, любовник Шарлотты, выдававший себя за её брата, уже уехал, а новый священник ещё не прибыл. Но виконт назначает дату свадьбы. Как такое может быть? Сцена признания виконта в любви просто отвратительна. Если он настолько любил её, что отказался от знакомства с другой мадемуазель, для чего он доискивается до её происхождения? А если ему было это столь небезразлично, и он продолжал в ней сомневаться, то почему он исключал другой брак? Но ведь очевидно, что своё решение о женитьбе на ней он принял только после того, как увидел документы о её происхождении! Если он согласился с тем, что она – знатная дама, тогда почему он утверждает, что в своём владении он был полновластным хозяином, и мог бы легко овладеть ей силой? Если был жив старый граф, он не был ещё полновластным хозяином на этой земле! И его власть не могла распространяться на проживающих там инкогнито знатных дворянок, тем более, что она предъявила ему какие-то документы о своём происхождении, уж не знаю, подлинные ли, или поддельные! В подлинных документах, по-видимому, должны были бы содержаться сведения о том, что она – не первая и, следовательно, не единственная дочь своих родителей. Но её любовник выдавал себя за её старшего брата. Почему у виконта не возникло вопросов на эту тему? Да ведь ещё Шарлотта утверждала, что у неё был ещё один брат, о другой матери, ещё более старший! В документах одно, на словах другое, и виконт всему этому верит?

– Пустяковые неточности, – ответил я, пожав плечами.

– Виконт, судя по разговору, не мог знать, что Шарлотта покажет ему документы о своём происхождении, и не мог знать, что она одинока, то есть сирота и не имеет опекунов. Поэтому он не мог знать, что сможет сделать ей предложение. Но почему-то он имел при себе бриллианты своей матушки и тут же, едва получив её согласие на брак, вручил их ей. А ведь брак ещё не был заключён! Каждая женщина может ведь и передумать, тем более, если она была дворянкой. А они даже не помолвлены! Не лучше ли было отложить подарок до свадьбы или хотя бы до помолвки?

– Виконт был богат и мог себе это позволить, – возразил я.

– Став мушкетёром, господин Атос голодал и не мог помочь своим друзьям решать свои материальные потребности, да и сам не мог самостоятельно экипироваться, – возразила Виолетта. – Чтобы приобрести экипировку он вынужден был продать перстень Миледи, который вернулся к нему совершенно случайно.

– После того, как он узнал страшную тайну о клейме своей супруги, он покинул родовое именье и порвал все связи с ним, – напомнил я.

– Тогда каким образом он в конце книги вступил в наследство графства Ла Фер и виконтства Бражелон? Кстати, он всё время именовал себя графом, пусть даже и скрывающим своё имя под псевдонимом Атос, так что получается, что наследником он был всё это время, пока разворачиваются действия романа «Три мушкетёра»! Да и по пьесе «Юность мушкетёров» выходит, что он уже был графом, когда произошёл этот эпизод на охоте! Так что его бедность сильно удивляет. Но в романе это сглаживается, а в пьесе просто выпирает так, что это невозможно не заметить! И далее. Я уже говорила тебе, что брат Жоржа фактически спровоцировал его на самоубийство. И это самоубийство зачем-то происходит прямо там, рядом с хижиной, где проживала Шарлотта!

– Что тебя возмущает? – удивился я.

– Если он так любил брата, надо было всеми силами его удержать от этого шага, – возразила Виолетта. – Но всё указывает на то, что он не только не воспрепятствовал этому, но ещё и подтолкнул его на этот шаг. Кроме того, он имел при себе клеймо и всё необходимое для того, чтобы поставить это клеймо на плечо Шарлотты. Получается, что он знал о такой развязке и подготовился к ней! Если так, то Шарлотта – жертва манипуляции. А палач просто манипулировал ей и своим братом. А если Шарлотта – жертва, тогда Атос – мерзкий негодяй!

– Ты преувеличиваешь, – ответил я, пытаясь сохранять миролюбивый тон беседы.

– Почему Шарлотта называет виконта графом в беседе с Жоржем? Ведь он ещё не стал графом! Дальше. Брат Жоржа вручает ему пистолет, чтобы он застрелился и готовится клеймить Шарлотту. Затем слышится выстрел. Получается, что труп Жоржа должен лежать где-то неподалёку от дома священника, который виконт арендовал для неё? Почему этот труп никто не нашёл? Его должны были найти и признать в нём беглого викария! И тогда многое раскрылось бы! И свадьбы не было бы! Об этом ты не подумал, Дюма? Ведь действия происходят стремительно! Сначала слышится выстрел, затем палач клеймит Шарлотту, затем в двери стучится виконт. Палач выпрыгивает в окно, виконт входит в дом. Разве виконт не должен был также услышать выстрел? Разве Шарлотта могла так быстро скрыть следы того, что с ней сотворил палач? Горящий камин, запах горящей плоти, выстрел рядом с домом – всё это не насторожило виконта и даже не удивило? Палач даже не связывал свою жертву, а она почему-то не пыталась вырваться и убежать, найти заступников хотя бы в лице Виконта?

– Ну хорошо, пусть пролог не во всём идеален, но у зрителя он вызывает много чувств! – возразил я.

– Вдумчивый зритель должен увидеть в Шарлотте невинную жертву, а в виконте – самовлюблённого болвана, который к тому же ещё и обманывает отца.

– Это всё? – холодно спросил я.

– Да я ещё и не начинала разбирать твою пьесу! – ответила Виолетта. – Пролог – это мелочи! Вся пьеса омерзительна! И кончается она убийством фактически невинной женщины. И это убийство осуществляют шесть мужчин, это убийство – венец их приключений!

– Также кончается и книга, – напомнил я.

– Неправда! – возразила Виолетта. – Ведь в романе этот эпизод не последний. Затем мушкетёры возвращаются на поле боя, оправдывают свои действия наличием открытого документа, подписанного кардиналом, а затем Ришельё забирает этот документ в обмен на патент лейтенанта мушкетёров. Это очень высокий чин! Такой патент не даётся просто так, без согласования персоны с Королём! И с капитаном мушкетёров. Во всяком случае, едва ли кардинал дал бы его с тем, чтобы туда можно было бы вписать любое имя. Но во всяком случае, эти события несколько сглаживают акцент на казни Миледи. Но пьеса подводит зрителя к этому событию, с чем и заканчивается. Получите зрители сильные эмоции! Приключения мушкетёров в молодости состояли в том, чтобы начать с казни Шарлотты руками одного Атоса, а закончить казнью её же, но уже руками палача под руководством пяти дворян, то есть четырёх главных действующих лиц и примкнувшего к ним лорда Винтера! Куда как чудесно!

– Этот разговор слишком тягостен для меня, – сказал я в изнеможении.

– Дюма, почему ты так плохо пользуешься своей фантазией? – спросила Виолетта. – Ведь у тебя такое богатое воображение! Почему ты не представляешь себе, когда пишешь пьесы, как будут актёры играть свои роли с учётом твоих ремарок? Почему ты не думаешь о том, какие чувства будут испытывать твои читатели? Предсказываю тебе, что найдётся множество тех, кто будет оправдывать Миледи и осуждать мушкетёров, прежде всего – Атоса. Ты сделал его преступником, а ведь я его успела полюбить, как и других героев твоего романа! Ты вынудил меня любить негодяя, Дюма! Тебе должно быть стыдно за это. Поэтому я взяла перо и переписала твою пьесу по-своему. Чтобы обелить Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна, мне пришлось очернить Шарлотту. Я сделала из Миледи ужасную злодейку. История знала злодеек и более ужасных, чем она, но не со всеми ними была такая жестокая расправа, какую ты описал в своей пьесе. Моя пьеса – это оправдание твоей пьесы, Дюма. Я написала её прежде всего для тебя, и только для тебя. А ты даже не дочитал её до конца. Прочитав лишь половину, ты потерял интерес к ней. И ты потерял интерес ко мне, Дюма. Живи среди своих книжных героев, живи в своих фантазиях. Тебе не нужна реальная жизнь. Тебя не волнуют светлые чувства твоих читателей, ты не в состоянии признавать свои ошибки. Твои книги разлагают читателей, оправдывая насилие и убийство, оправдывая смертоубийственные дуэли. Ты не знаешь и не хочешь изучать те стороны жизни, которые ты описываешь. Твой Эдмон Дантес, просидев в темноте десятки лет, привыкает видеть в темноте, и даже его глаза светятся! Дюма, опомнись!  К темноте нельзя приучить зрение. В полной темноте зрение не работает ни у кого! В сумерках, в темноте не полной, можно видеть лучше или хуже, но только если глаз имеет иную чувствительность, как у ночных животных, которых Господь снабдил таким зрением! Но человек не может приучить своё зрение к темноте. И глаза не могут светиться, Дюма. Эти мелочи я принимаю, я не обращаю на них внимания. Я люблю твои романы и твоих героев. Но пьеса «Юность мушкетёров» для меня неприемлема. Повторяю, тебе не нужна реальная жизнь, тебе не нужна я, Дюма. Тебе нужны только твои книги и твои фантазии. Оставляю тебя с ними.

После этих слов Виолетта навсегда ушла из моей жизни. Я не задерживал её. Я не знаю, что с ней. Да я и не стремился это узнать.