Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 86

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
 
Я был так возмущён, что тут же написал и отправил письмо одному из моих друзей.

Забегая вперёд, приведу ответ на него.

«Дорогой Александр Дюма! Я расспрашивал многих охотников на диких зверей. Большинство из них говорили мне о том, что глаза многих ночных животных, действительно, святятся в темноте. Охотники на крокодилов уверяли меня даже, что именно таким образом в темноте они их и находят. По светящимся глазам.

Но я также побеседовал с Дешюи, егермейстером в угодьях де Роган-Монбазонов. Он поведал мне свою точку зрения, которую я считаю весьма интересной. Дешюи объяснил мне, что глаза никогда не излучают света, но что глаза многих живых существ, особенно тех, кто охотится в сумерках, отлично отражают свет. Так что если охотник или егерь идёт по лесу с фонарём, тогда глаза животных, которые смотрят на этот фонарь, будут светиться отражённым огнём, так что будет казаться, что они, действительно, светятся. Егермейстер проделывал следующий опыт. Он закрывал тёмным экраном свет фонаря лишь на время, и в тот же миг светящиеся глаза переставали светиться. Стоило ему убрать экран, свечение глаз притаившихся в темноте животных вновь возникало. Это убедило его, что источник свечения глаз – его фонарь, подобно тому, как источником свечения Луны является Солнце, которое в этот момент освещает поверхность Луны, но не светит нам, так как оно находится с обратной стороны Земли по отношению к нам. Мне думается, что господин Дешюи прав в своём предположении.

С уважением и любовью к вам, ваш друг Жерар де Нерваль».

Таким образом, она была права в отношении Эдмона Дантеса.

Но меня это ничуть не волновало.

Однако я был взбешён её критикой пьесы «Юность мушкетёров». И взбешён я был не потому, что она, эта юная глупышка, нашла столько недостатков в моей пьесе! На этот раз я был взбешён и не на шутку тем, что…

Мне стыдно в этом признаваться. Но пьеса, которую она так яростно критиковала, была написана не мной.

Пьеса «Юность мушкетёров» полностью написана Огюстом Маке. По той причине, что он использовал для её написания целые главы из моей книги, он предложил мне соавторство в ней. Я не отказал ему. Именно с этой пьесой произошёл тот эпизод, который я рассказал, не упоминая ни имени автора, ни названия книги. Издатель предложил кратно больший гонорар, если имя Огюста Маке будет удалено с обложки книги, и Маке согласился на эти условия, как я уже говорил.

Но пьеса была поставлена многими театрами и шла с большим успехом. Стоит ли говорить об огромных гонорарах, которые сыпались на меня золотым дождём, даже с учётом того, что половину этого дождя я переправлял Огюсту Маке?

К стыду моему, я, не вложивший в эту пьесу свою душу, хотя и бывал на репетициях и на премьерах в разных театрах, большое внимание уделял не тем мелочам, которые подмечала Виолетта, а создаваемых на сцене образам моих героев. С этой стороны у меня не было никаких претензий к актёрам и к постановке в целом. Я был доволен, я получал гонорары, что же мне ещё было желать?

И я вовсе не думал о том, как будут воспринимать пьесу люди, которые не знакомы с моей книгой. Да я к стыду своему считал, что таких людей во Франции попросту уже не осталось. Возможно, в этом предположении я даже был прав.

Но я обязан был взглянуть на пьесу как на нечто самостоятельное, законченное от начала до конца. И я решил, что Виолетта права! Она открыла мне глаза на мои недостатки. Плохим оправданием для меня служит то соображение, что пьеса по сути написана не мной, а Огюстом Маке. Я должен был либо внимательно прочесть её и внести свои правки, либо решительно отказаться от соавторства. Если бы Маке принёс эту пьесу только от своего имени, ему отказало бы любое издательство.

Скажу без лишнего хвастовства. Многие авторы претендовали на звание «Новый Дюма» или «Второй Дюма». Но «Первого Дюма» никогда не было и не будет, потому что есть только один «Дюма», я. Даже если появится новый писатель с точно таким же именем, ему придётся изменить литературный псевдоним. Мой сын, как я слышал, пробовал писать что-то, какие-то жалкие опусы. Что ж, издатели изобрели для него литературное имя «Александр Дюма-сын». Я не возражаю. Пусть пишет, и пусть они читают. Но подлинный «Александр Дюма» - это я, и только я.

Но я обязан прислушаться к замечаниям, если они дельные, вне зависимости от того, от кого они исходят. Да, девица намного младше, намного менее опытная, но у неё богатая фантазия и она, кроме того, очень внимательна к мелочам. Она нужна мне как секретарь, и как корректор моих произведений!

«Дюма не лги себе, - подумал я, - прежде всего ты истосковался по её любви, и ради этого ты готов и дальше терпеть позор, состоящий в том, что яйцо курицу учит, а курице остаётся лишь горестно кудахтать, потому что яйцо оказалось умней».

Я задумчиво провёл пальцем по щеке.

Небрит.

Я не побрился, потому что думаю, что Виолетта ушла навсегда и больше не вернётся ко мне.

А почему я, собственно, так решил? Не пойти ли мне побриться на всякий случай?

Я взял бритву и принялся приводить своё лицо в порядок.

Когда я свежевыбритый вышел из ванной комнаты, Виолетта сидела в комнате, улыбающаяся, весёлая и… нежная!

Что ж, я поставил точку в своём романе, но точка пролила слезу и превратилась в запятую.