Книга 3. Векселя войны

Векселя войны
Андрей Меньщиков.


СЛОВО АВТОРА

Третья повесть цикла — «Векселя войны» — это хроника того, как золото окончательно утратило свою власть над миром, уступив место крови и бумаге. Если в первых двух томах мои герои верили, что курс валюты определяет судьбу страны, то теперь они осознали: на полях Великой войны курс измеряется миллионами жизней, брошенных в жернова истории.

Это самая тяжелая часть саги. Здесь мы прощаемся с графом Витте — архитектором системы, который умирает, видя, как его детище пожирает само себя. Но перед смертью он оставляет наследство, которое станет проклятием и спасением для остальных.

Для Юнусова эта повесть — время утраты иллюзий. Он видит, как заводы, построенные для созидания, начинают штамповать смерть, а «золотой стандарт» подменяется военными займами, которые, по сути, являются векселями, выписанными на имя смерти. Теперь он не просто банкир, он — Хранитель последней тайны империи, вынужденный сменить лоск кабинетов на серую шинель санитарного поезда.

Рачковский же в этом хаосе чувствует себя как рыба в воде. Для него инфляция душ — лучший момент, чтобы перекупить будущее у тех, кто еще верит в старые идеалы. Его исчезновение в финале — это не бегство, а маневр игрока, который знает, что скоро вся страна превратится в «нулевой баланс».

«Векселя войны» — это история о том, как империя расписалась в собственном бессилии. Впереди — только крах, но именно здесь, среди окопной грязи и петроградских очередей, Юнусов делает свой главный выбор. Он понимает: когда золото перестает звенеть и начинает плавиться, единственным активом, не подлежащим инфляции, остается человеческая честь.

Добро пожаловать в мир, где заветы Витте горят в каминах, а будущее чеканится из осколков разрубленных империалов.


Векселя войны
Андрей Меньщиков.

Глава 1. Конец конвертации
20 июля (2 августа) 1914 года. Особняк С. Ю. Витте - Санкт-Петербург, Каменноостровский проспект, дом 5.

Июль четырнадцатого года в Петербурге не просто стоял — он давил. Город задыхался в липком, нездоровом мареве. Пыль на Невском поднялась вровень с первыми этажами, превращая воздух в серую взвесь; в этом мареве золотой шпиль Адмиралтейства казался тусклым латунным гвоздем, вбитым в белесое, выцветшее небо. В кофейнях, где еще месяц назад спорили о доходности облигаций, теперь стоял другой шум — вязкий шепот о сербском ультиматуме, пахнущий дешевым табаком и тревогой.

Юнусов шел к Витте пешком, и каждый шаг давался ему с трудом, будто он пробирался сквозь толщу непросохшей олифы. Газетчики срывали голоса, их выкрики вонзались в толпу, как осколки стекла. На углах пульсировали кучки людей, охваченных странным, лихорадочным восторгом — тем самым, что предшествует большой катастрофе. Юнусов смотрел на их горящие глаза и чувствовал: этот восторг — самая опасная валюта империи. Ее невозможно обеспечить ничем, кроме горы трупов, но толпа готова была принимать ее по номиналу.

Он знал то, чего не знали эти люди: в министерских сейфах уже лежал готовый указ о приостановке размена бумажных денег на золото. Витте возводил этот финансовый фундамент двадцать лет, превращая Россию в мировую державу. Теперь фундамент превращался в труху за двадцать секунд росчерка пера.

В особняке на Каменноостровском уют и величие сменились запахом тлена: пахло камфорой, лекарствами и залежавшейся бумагой. Сергей Юльевич Витте, некогда заставлявший содрогаться биржи Лондона и Парижа, теперь напоминал собственную посмертную маску. Он не сидел, а именно полулежал в кресле, почти утопая в тяжелом пледе, несмотря на уличную жару.

— Пришли посмотреть на покойника, Юсуф Исаевич? — Голос Витте надтреснул, он прохрипел это почти с издевкой. — Слышите, как они там, на набережных, радуются? Глупцы. Они думают, что война — это парад, золото на погонах и оркестры. Они забыли, что война — это прежде всего сухая бухгалтерия. А наша касса пуста. Вчера у нас были расписки, обеспеченные высшей пробой. Сегодня... — он судорожно схватил воздух, — сегодня это просто бумага, на которой напечатано наше общее поражение. Завтра этой бумагой будут оклеивать окна, чтобы они не вылетели от взрывов.

Юнусов молчал. Он смотрел на дрожащие руки Витте и чувствовал, как внутри него самого что-то обрывается. Двадцать лет «золотого стандарта» были для него не просто экономикой — они были религией, порядком, смыслом существования империи в семье цивилизованных народов. Теперь бог был мертв, и его жрецы доживали последние часы.

— Мы еще можем удержать курс на внутреннем рынке, Сергей Юльевич... — начал было Юнусов, но сам осекся. Слова прозвучали жалко, как попытка заклеить пластырем смертельную рану.

Витте желчно усмехнулся. Он медленно высвободил руку из-под пледа и указал на тяжелый сейф в углу кабинета, который всегда казался Юнусову незыблемым, как скала.

— Курс? — Витте закашлялся. — Забудьте это слово. Теперь есть только цена крови. Но я позвал вас не для того, чтобы оплакивать мои декреты. В этом хаосе, который наступает, кто-то должен сохранить не золото, а то, что стоит за ним. Смысл.

Старик сделал знак Юнусову подойти ближе. Его глаза, затуманенные болезнью, на миг вспыхнули прежним, хищным блеском. Он вытащил из кармана халата старый, потертый кожаный футляр, перевязанный простой бечевкой.

— Здесь векселя, Юсуф Исаевич. Но не те, что печатает Госбанк. Это обязательства людей, которые купили эту войну еще до её начала. Имена, счета, связи. Если Россия сгорит, эти бумаги станут единственным шансом восстановить её из пепла. Или... окончательно развеять этот пепел по ветру.

Юнусов принял футляр. Кожа была теплой и пахла так же, как сам Витте — лекарствами и обреченностью.

На дне кожаного футляра с документами, под пачками векселей, лежал тяжелый стальной ключ с необычной бородкой. Витте сказал:

-- Возьмите и это, Юсуф. Если архивы в банке сгорят, а империя превратится в пепел, этот ключ откроет вам дверь там, где золото бессильно. В Лавре есть место, которое я готовил на крайний случай. Там не деньги... там фундамент, на котором мы пытались удержать совесть России.

— Почему я? — тихо спросил он. — Есть Рачковский, есть верные престолу люди...

— Рачковский? — Витте прикрыл глаза. — Рачковский — стервятник. Он питается падалью, а империя еще жива. Ему нельзя доверять будущее, потому что у него нет сердца, только калькулятор в груди. А вам... вам еще больно. Значит, вы не предадите.

Витте вцепился в рукав сюртука Юнусова с неожиданной для умирающего силой. Его пальцы напоминали сухие когти.

— Слушайте меня, Юсуф... — прохрипел он, подаваясь вперед, так что Юнусов почувствовал его тяжелое, прерывистое дыхание. — Главное — не дайте им убедить вас, что золото — это просто металл. Когда империя начнет рушиться, они объявят «патриотизм» единственным мерилом правды. Они будут требовать, чтобы люди отдавали жизни за бумажки с орлами. Но помните: свобода человека заканчивается там, где заканчивается конвертируемость его труда. Если у человека отнимают право на честный золотой рубль, его превращают в раба. Не позволяйте им обесценить саму человеческую жизнь так же легко, как они сейчас обесценивают ассигнации.

Он сделал паузу, мучительно глотая воздух, и взгляд его стал пугающе ясным.

— И второе. Берегитесь «черных касс». Война — это великая прачечная. Под грохот пушек они будут списывать миллионы, набивая карманы и готовя почву для хаоса. Рачковский знает об этих потоках всё. Если он поймет, что у вас есть список «кредиторов смерти» из этого футляра — он не просто убьет вас. Он сотрет вас из истории.
Витте поморщился и непроизвольно коснулся повязки за ухом — воспаление мучило его уже неделю, стреляя в голову тупой, изматывающей болью.

— Все думают, что империю погубят пушки, — прошептал он, и в глазах его отразилась лихорадка.
— А её погубит гниль. Маленькая, незаметная гниль, как та, что точит меня изнутри.

Он криво усмехнулся, глядя в окно на пыльный Петербург.

— Знаете, что мне сказал «Старец»? Григорий прислал записку неделю назад. Там было всего три слова: «Уснешь, когда золото замолкнет». Я тогда не понял, злился... А сегодня утром вышел указ о прекращении размена. Золото замолкло, Юсуф Исаевич. Значит, и мне недолго осталось греть это кресло. Распутин — мужик темный, но смерть он чует, как дворовый пес. Мой отит — это лишь дверь, которую он уже видит открытой.

Юнусов посмотрел на Витте. Старик не умирал физически прямо сейчас, но в его глазах читалась смерть целой эпохи, которую он выстроил своими руками.

— Вы ведь доживете до весны, Сергей Юльевич, — тихо сказал Юнусов, пытаясь отогнать тяжелое предчувствие.

— Доживу, — горько усмехнулся Витте, кутаясь в плед. — Чтобы увидеть, как обесценится всё, чему я служил. Доживу до первой инфляционной агонии. Но бумаги возьмите сейчас. Скоро за этим домом будут следить не филеры, а контрразведка. Векселя войны не любят свидетелей.

Витте обессиленно откинулся на подушки, его рука соскользнула с рукава Юнусова.

— Идите. И помните: в мире, где больше нет золотого стандарта, единственным мерилом остается верность. Не государству — оно обречено. А своей чести. Она — единственный актив, который не подлежит инфляции.

Юнусов спрятал футляр во внутренний карман, чувствуя, как он жжет грудь. Ему казалось, что он выносит из этого дома не документы, а детонатор от бомбы, которая вот-вот разнесет весь этот пыльный, безумный июльский Петербург.

Улицы города и Невский проспект

Он вошел под арку первого же дома-колодца. Здесь воздух был другим — затхлым, подвальным, сохранившим холод зимы в самых темных углах. Шаги Юнусова гулко отдались от каменных стен. Он не оборачивался, но слух его обострился до предела.

Есть! Спустя секунду за спиной раздался мягкий, едва слышный шорох подошв по битому кирпичу. «Серый» не отставал, но и не спешил — он вел Юнусова, как охотничий пес ведет раненого зверя, выжидая, когда тот заберется в глухой тупик.

Юнусов резко прибавил шагу. Он пролетел сквозь второй двор, мимо развешанного белья и вечно пьяного дворника, и нырнул в незапертую парадную. Внутри пахло кошачьей мочой и дорогим парфюмом — странное сочетание, характерное для домов, где доходные квартиры соседствовали с меблированными комнатами для сомнительных личностей.

Он взлетел на второй этаж и замер, прижавшись спиной к холодной стене рядом с пыльным окном. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Внизу хлопнула дверь.

Шаги преследователя были размеренными. Тот не прятался. Он знал, что Юнусову некуда бежать.

— Юсуф Исаевич, к чему этот кросс? — раздался снизу спокойный, почти любезный голос. — Вы же не атлет, вы — человек цифр. А цифры говорят, что нам нужно поговорить.

Юнусов заглянул в пролет лестницы. Человек в сером пальто стоял на нижней площадке, глядя вверх. Его лицо оставалось в тени, но Юнусов увидел, как блеснули стекла его круглых очков.

— Рачковский просил передать, — продолжал «серый», медленно поднимаясь на одну ступень, — что старые долги графа Витте — это плохая инвестиция в нынешнем сезоне. Отдайте футляр, и вы успеете на вечерний поезд в Финляндию. Там сейчас... спокойнее.

Юнусов почувствовал, как по спине пробежал холод, несмотря на жару. Он медленно вытащил футляр из внутреннего кармана и занес его над глубоким, черным пролетом лестницы. Один разжим пальцев — и архив Витте улетит в подвальную шахту, где среди мусора и нечистот найти его будет почти невозможно.

— Еще одна ступень, и инвестиция обнулится, — голос Юнусова прозвучал на удивление твердо, хотя кончики пальцев дрожали. — Вы правы, я человек цифр. И я знаю, что ценность этих бумаг для вашего хозяина — в их целостности. По частям они не стоят и ломаного гроша, а в этой шахте их крысы сгрызут быстрее, чем вы спуститесь вниз.

«Серый» замер. Нога его зависла над следующей ступенью. В полумраке подъезда блеск его очков погас, сменившись непроницаемой пустотой.

— Вы блефуете, Юсуф Исаевич, — произнес он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Вы слишком дорожите порядком, чтобы устроить такой хаос.

— Порядок закончился в тот момент, когда вы переступили порог этого дома, — отрезал Юнусов, делая вид, что разжимает указательный палец. — Рачковскому нужны не бумаги, ему нужно влияние. Скажите ему: векселя на ответственном хранении. Если со мной что-то случится — копия этого списка окажется в германском посольстве. Представляете, какой курс будет у «крови», если Берлин узнает имена тех, кто предлагал им мир за спиной государя?

Это был ва-банк. Юнусов не знал точно, есть ли в списке имена предателей такого уровня, но он ставил на страх Рачковского перед неконтролируемым скандалом.

Филер молчал несколько секунд. В тишине было слышно, как на улице прогрохотал трамвай и где-то далеко снова взревела толпа «Ура!».

— Вы азартный игрок, Юнусов, — наконец выговорил «серый», медленно отступая на шаг назад.

— Но помните: в большой войне банкиров убивают первыми. Чтобы не платить по счетам.

Слова Витте о пророчестве Распутина придали Юнусову ту самую холодную решимость, которая сейчас пугала филера. Юнусов верил: если время Витте истекает по слову «Старца», то и его, Юнусова, судьба теперь связана с этим футляром намертво.

— Уходите, — повторил Юнусов, глядя на «серого» сверху вниз. — Передайте хозяину: пророчества начинают сбываться. Золото замолчало. Теперь говорит сталь. И пока я жив, я — единственный, кто знает код от этой тишины.

Филер на мгновение замер. Упоминание Распутина подействовало на него сильнее, чем угроза выбросить бумаги. В этой атмосфере 1914 года мистика пугала охранку не меньше, чем революция.

— Мы еще увидимся, Юсуф Исаевич. И боюсь, к тому времени ваше «золото» будет стоить дешевле этой грязной лестницы.

Филер медленно, пятясь, вышел из парадной. Дверь скрипнула и закрылась. Юнусов остался один в тишине подворотни, сжимая в руках «векселя войны».

Выждав пять минут, Юнусов скользнул во внутренний двор и вышел на улицу через другую арку, ведущую в темный переулок. Он не взял извозчика — в забитом пролетками городе это была ловушка. Он шел быстро, смешиваясь с толпой, которая становилась всё безумнее.

Здание Международного коммерческого банка на Невском, 58

У входа в банк на Невском стоял усиленный караул. Вкладчики уже начали осаждать двери, почуяв неладное, но Юнусова пропустили без очереди — его лицо здесь было важнее любого пропуска.

Внутри стоял гул, похожий на шум прибоя перед бурей. Клерки метались с кипами бумаг, телефоны разрывались от звонков. Юнусов прошел мимо операционного зала, не глядя на суету, и спустился в подвал.

Здесь царила тишина, за которую были заплачены миллионы. Тяжелая стальная дверь сейфовой комнаты — детище английских инженеров — встретила его холодным блеском полированной стали. Юнусов предъявил свой ключ и личную печать.

Оказавшись один в узком коридоре среди стальных ячеек, он нашел ту самую — без номера, спрятанную за панелью, о которой знал лишь он и архитектор, давно уехавший в Цюрих.

Он открыл ячейку. Внутри лежали старые акции, которые он когда-то считал своим «неприкосновенным запасом». Юнусов положил сверху кожаный футляр Витте. На мгновение он задержал на нем руку. Ему показалось, что кожа всё еще хранит тепло рук Сергея Юльевича и запах того самого отитного пластыря.

«Здесь ты в безопасности, — подумал Юнусов. — Пока стоят эти стены, ты существуешь. А когда рухнут стены, эти векселя станут единственным кирпичом, из которого можно будет построить новые».

Он закрыл ячейку и провернул ключ. В этот момент сверху, сквозь метры бетона и камня, донесся приглушенный, но отчетливый звук — далекий пушечный выстрел. Петропавловская крепость дала полуденный залп, но сегодня он прозвучал как сигнал к началу конца.

Юнусов вышел из хранилища. Теперь он был «пуст» — у него не было документов, но в его голове остался каждый пункт из напутствия Витте.

Дом Юнусова. Санкт-Петербург, Набережная реки Мойки, дом 12

Дома его ждала Софья. Она сидела у окна, и в сумерках её профиль казался вырезанным из тончайшей слоновой кости. Перед ней на столике остывал чай. Она не зажигала ламп — то ли из экономии, то ли из желания подольше сохранить уходящий день.

— Ты поздно, Юсуф, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — На улицах говорят, что завтра хлеб подорожает вдвое. А еще говорят, что мобилизация коснется всех, даже тех, кто прячется за банковскими колоннами.

Юнусов подошел сзади и положил руки ей на плечи. Они были напряжены, как натянутая струна. Он почувствовал тонкий аромат её духов — «Л’Ориган» от Коти, — который сейчас казался ему последним напоминанием о мирной, предсказуемой жизни.

— Хлеба хватит на всех, Соня. А колонны банка выдержат и не такое, — солгал он, и эта ложь отозвалась горечью во рту.

— Не лги мне. У тебя пальцы пахнут сталью и старой кожей, — она резко повернулась, и Юнусов увидел в её глазах не страх, а глубокую, пронзительную тоску. — Я видела сегодня Рачковского. Он проезжал мимо в открытом экипаже. Он остановился, поклонился мне и сказал… — она запнулась, — он сказал, что «Золотой стандарт» — это прекрасная вещь, пока его не начинают переплавлять на пули. Юсуф, во что ты ввязался?

Юнусов замер. Рачковский начал играть с его семьей — это был удар ниже пояса, типичный для «мастера сыска». Тень филера у аптеки была лишь предупреждением, а этот поклон Софье — уже прицельным выстрелом.

— Это просто дела, Соня. Старые долги Витте, которые нужно закрыть до осени.

— До осени? — она горько усмехнулась. — Григорий Ефимович был у графини Игнатьевой сегодня. Он кричал, что «кровь зальет Неву раньше, чем пожелтеют листья». Ты ведь тоже это чувствуешь?

Юнусов обнял её, пытаясь защитить этим жестом от пророчеств, филеров и надвигающейся бури. Но в голове набатом звучали слова Витте: «Берегитесь черных касс». Если Рачковский уже обозначил свое присутствие рядом с Софьей, значит, банк перестал быть надежным убежищем.

Решение созрело мгновенно. Юнусов понял: если он будет прятаться, Рачковский сожмет кольцо вокруг Софьи. В этой финансово-политической шахматной партии лучший способ защитить фигуру — атаковать ферзя противника на его же поле.

Юнусов мягко отстранился от Софьи. Его лицо, еще минуту назад полное нежности, теперь превратилось в непроницаемую маску банкира, закрывающего сомнительную сделку.

— Мне нужно уйти, Соня. Не жди к ужину. Запри двери и скажи прислуге не принимать никаких посылок. Даже от «старых друзей».

— Ты идешь к нему? — в голосе Софьи прорезался металл. Она знала мужа слишком хорошо. — Юсуф, это логово зверя. На Фонтанке стены впитывают признания раньше, чем люди успевают открыть рот.

— Я иду не признаваться, — отрезал Юнусов, надевая свежие перчатки. — Я иду напоминать о курсе валют. Рачковский ценит золото, но еще больше он ценит тишину. Я предложу ему сделку, от которой его калькулятор в груди задымится.

Фонтанка, 16. Департамент полиции.

Вечерний Петербург за окнами кабинета Рачковского казался театральной декорацией. Сам Петр Иванович Рачковский сидел за массивным столом, на котором не было ни одной лишней бумажки — только серебряный колокольчик и маленькая коробочка с леденцами.

Когда Юнусова ввели в кабинет, Рачковский не поднялся. Он лишь чуть склонил голову, и свет лампы отразился в его глазах, сделав их похожими на два мутных агата.

— Юсуф Исаевич! — голос Рачковского был патокой, в которой скрывался яд. — Какая неожиданность. Я полагал, вы сейчас заняты инвентаризацией наследия нашего общего... угасающего друга. Как здоровье Сергея Юльевича? Говорят, отит совсем лишил его сна?

Юнусов прошел к креслу и сел без приглашения, положив трость на колени.

— Сергей Юльевич передавал вам привет, Петр Иванович. И просил напомнить: когда рушится империя, жандармы становятся не нужны. Нужны палачи или кассиры. Вы ведь всегда предпочитали второе, не так ли?

Рачковский аккуратно взял леденец.

— Кассир — почетная должность. Но кассиру нужны ключи. А вы, как мне доложили, сегодня посещали свое хранилище на Невском. Очень вовремя. В воздухе пахнет экспроприациями «на нужды фронта».

— Давайте без прелюдий, — Юнусов подался вперед. — Вы напугали мою жену. Это была ваша единственная ошибка. Теперь слушайте мои условия. Векселя, которые вы ищете, заперты в сейфе, который вскроется только моим личным присутствием. Но я составил распоряжение: если я не подтвержу свою «жизнеспособность» завтра к полудню, копии определенных списков — тех самых «черных касс» — уйдут не в Берлин, как я наврал вашему филеру, а в ставку к Великому Князю Николаю Николаевичу. Он ненавидит Витте, но еще больше он ненавидит тех, кто наживается на поставках для армии.

Рачковский перестал жевать. Патока в его голосе замерзла.

— Вы играете с огнем, банкир. Николай Николаевич скор на расправу. Он повесит вас рядом со мной на первом же фонаре Невского.

— Возможно, — спокойно ответил Юнусов. — Но я умру с честью, а вы — с пустыми карманами. А теперь скажите: что именно вы хотите найти в этих векселях? Какое имя там заставляет вас так нервничать?

Рачковский уже открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли у него в горле. Тяжелая дубовая дверь кабинета, снабженная сложнейшими замками, распахнулась без стука. На пороге стоял человек, чей облик никак не вязался со строгой тишиной Департамента полиции.

Высокий, в простой крестьянской поддевке, с волосами, расчесанными на прямой пробор, и бородой, в которой запутались крошки хлеба. Но не это заставило Юнусова вцепиться в набалдашник трости. Взгляд. Глаза пришельца не просто смотрели — они сверлили пространство, будто видели не людей, а их скелеты и грехи.

— Ну, что, соколы, золото делите? — голос Распутина был густым, как мед, и одновременно колючим. — Витте в особняке своем заживо гниет, ухо ладошкой греет, а вы тут над его бумажками, как бесы над душой, кружитесь.

Рачковский мгновенно изменился. Куда делась его вальяжность? Он вскочил, едва не опрокинув коробочку с леденцами.

— Григорий Ефимович... Мы не ждали. Мы тут с Юсуфом Исаевичем... дела государственные обсуждаем.

Распутин прошел вглубь кабинета, тяжело топая сапогами по дорогому паркету. Он остановился прямо перед Юнусовым. От него пахло ладаном, чесноком и потом — запахом русской деревни, который в этом кабинете казался вызовом всей цивилизации.

— Государственные? — Григорий хрипло рассмеялся и вдруг протянул корявую руку, коснувшись груди Юнусова — как раз там, где еще пару часов назад лежал футляр. — Сердце у тебя, милай, стучит, как телега по кочкам. Золотишко-то ты припрятал, в камни зарыл. Думаешь, камни спасут?

Юнусов не отвел взгляда.

— Камни не спасают, Григорий Ефимович. Спасает верность обязательствам.

— Верность? — Распутин повернулся к Рачковскому, который замер у стола. — Слышь, Петр, банкир-то твой про верность поет. А ты его удавкой пугаешь. Не трогай его. Он — Хранитель. Ему «Папа» (так Распутин называл царя) еще спасибо скажет, когда хлебушка в Питере не станет, а из его бумажек костры жечь будут.

Распутин снова повернулся к Юнусову, и его голос упал до зловещего шепота:

— Ты, Юсуф, бумаги береги. Но помни: в том списке есть имя, которое тебе самому очи выжжет. Там не только те, кто ворует. Там тот, кому ты веришь больше, чем себе. Когда время придет — не дрогни. Золото-то замолчало, а кровь — она разговорчивая...

Он вдруг резко развернулся и пошел к выходу, бросив через плечо Рачковскому:

— А ты, Петр, леденцы свои ешь, да не подавись. Кровь на сахаре — вкус горький.

Дверь захлопнулась. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают золотые часы на жилете Рачковского. Тот медленно опустился в кресло, лицо его стало землистым.

— Ну что, Юсуф Исаевич, — проговорил он, вытирая пот со лба платком. — Кажется, у вас появился покровитель, которого боится даже мой министр. Но вы слышали, что он сказал? В вашем списке есть имя... предателя.

Ночной Петроград (город уже начали переименовывать в патриотическом угаре, но для Юнусова он оставался Петербургом) встретил его тревожным звоном трамваев и патрулями на перекрестках. Юнусов миновал Невский, стараясь держаться в тени.

Здание Международного коммерческого банка на Невском, 58

Здание Международного коммерческого банка в лунном свете казалось огромным склепом. Старый ночной сторож, узнав директора, лишь молча поклонился, не смея задавать вопросов. В банковских коридорах Юнусов не зажигал электричества — хватило мерцающего огонька керосиновой лампы, которую он взял у входа.

Спуск в подвал теперь казался схождением в ад. Шаги по каменным ступеням отдавались в ушах словами Распутина: «...очи выжжет».

Он открыл стальную дверь. Скрежет ключа в тишине прозвучал как выстрел. Юнусов подошел к тайной ячейке, его руки, привыкшие к счету миллионов, теперь подражали дрожи Витте. Он достал футляр.

Кожа папки была холодной. Он развязал бечевку и вытряхнул содержимое на небольшой конторский стол. Здесь были не только векселя. Здесь были списки личных поручительств, тайные протоколы заседаний «Синдиката пяти» и переписка, которую Витте вел в обход Министерства иностранных дел.

Глаза Юнусова бежали по именам. Сахарные короли, великие князья, французские банкиры... Все они платили Витте за «золотой покой», и все они теперь ставили на войну.

В самом конце списка, в отдельном конверте с личной печатью Витте, лежал лист тонкой папиросной бумаги. На нем рукой графа, уже нетвердой, было написано всего несколько строк о секретном транше из германского «Рейхсбанка», прошедшем через нейтральную Швецию всего месяц назад.

Юнусов всмотрелся в имя получателя, который должен был обеспечить «тихий саботаж» мобилизации на ключевых оборонных заводах.

Его дыхание перехватило. Лампа в его руке качнулась, и тени на стенах сейфа пустились в безумный пляс.

Это был не Рачковский. И не кто-то из генералов.

В списке значился Илья Маркович Левин — его ближайший компаньон по банку, человек, с которым Юнусов съел пуд соли, чей сын был крестником Юнусова, и чья подпись стояла под каждым их общим проектом последние десять лет. Левин, который еще сегодня днем убеждал его в необходимости «патриотического займа», на самом деле уже получил немецкое золото за то, чтобы этот заем пошел на строительство бракованных снарядов.

— Илья... — прошептал Юнусов в пустоту хранилища. — Значит, ты и есть тот «вексель», который предъявит мне смерть?

В этот момент за спиной, в глубине коридора, послышался тихий щелчок взводимого курка.

— Не стоило приходить сюда ночью, Юсуф, — раздался из темноты знакомый, мягкий голос Левина. — Ты всегда был слишком любопытным для банкира. Золотой стандарт учил нас доверять цифрам, но он никогда не учил нас доверять людям.

Юнусов не обернулся. Он продолжал смотреть на тонкий лист бумаги, который теперь весил больше, чем все золото в этом подвале. Лампа в его руке дрожала, отбрасывая на стальные ячейки мечущиеся, ломаные тени.

— Я ведь проверял эти счета, Илья, — тихо сказал Юнусов. Голос его был сухим, как старый пергамент. — Я видел эти переводы через Стокгольм. Но я искал руку Рачковского. Я искал шпионов, авантюристов... Кого угодно, только не тебя.

— Потому что ты романтик, Юсуф, — Левин сделал шаг из тени. Свет лампы выхватил его безупречный сюртук и ствол браунинга, который он держал удивительно уверенно. — Ты веришь, что империя — это незыблемый фундамент. А я вижу, что это гнилой сарай, который сложится от первого же залпа.

— И ты решил поджечь его первым? — Юнусов медленно повернулся. Теперь они стояли лицом к лицу: один — с символом власти прошлого, лампой, другой — с инструментом будущего, пистолетом.

— Я решил спасти то, что можно спасти! — в голосе Левина прорезалась истерическая нотка. — Посмотри на этот «золотой стандарт». Это же фикция! Мы строили мир на честном слове, а мир хочет крови. Немцы заплатят нам за то, чтобы мы остались в стороне. Когда всё рухнет, наш банк будет единственным, у кого останутся ликвидные активы. Мы станем новыми хозяевами этой пустыни.

— Ты продал мобилизационные списки за ликвидные активы? — Юнусов горько усмехнулся. — Илья, ты ведь финансист. Ты должен понимать: если нет империи, твои активы — это просто цифры в пустой книге. Кто будет их обеспечивать? Кровь тех, кто сейчас кричит «ура» на Невском?

— Мне плевать на толпу! — Левин качнул стволом. — Отдай мне футляр. Витте старый безумец, он решил напоследок поиграть в совесть нации. Но мы с тобой — реалисты. Мы выживем, Юсуф. Мы с тобой и наши семьи.

— Софья... — Юнусов прищурился. — Рачковский у её дома — это твоя работа? Ты навел его, чтобы он отвлекал меня, пока ты подчищаешь хвосты?

— Я хотел, чтобы ты испугался и уехал! — Левин почти умолял. — Уезжай в Финляндию, в Швейцарию, куда угодно. Забери Софью. Но оставь мне эти векселя. Там имена людей, которые не прощают разоблачений. Если этот список попадет к Николаю Николаевичу, нас обоих расстреляют во рву Петропавловки еще до рассвета.

Юнусов посмотрел на футляр, затем на друга. В этот момент он понял, о чем предупреждал Распутин. «Очи выжжет» — не от злости, а от осознания, что мир, который он знал, развалился прямо здесь, в тишине сейфовой комнаты.

— Знаешь, Илья, — Юнусов медленно начал опускать лампу на стол, — Витте сказал, что честь — это единственный актив, не подлежащий инфляции. Ты только что объявил себя банкротом.

— Не читай мне нотаций! — Левин взвел курок. Щелчок в замкнутом пространстве прозвучал как гром. — Папку на стол. Медленно.

Юнусов почувствовал, как время замедлилось, превращаясь в ту самую вязкую олифу, о которой он думал днем на Невском. Он смотрел в глаза Левина и видел в них не решимость убийцы, а липкий, захлебывающийся страх загнанного в угол счетовода.

Такие люди стреляют не от смелости, а от паники. И ждать больше было нельзя.

— Ты прав, Илья, — тихо произнес Юнусов, медленно сгибая руку, в которой держал тяжелую керосиновую лампу. — В этом мире больше нет правил. Есть только свет и тьма.

Левин на мгновение прищурился, пытаясь разгадать его тон, и этого мгновения Юнусову хватило. Он резко, всем корпусом, швырнул лампу не в Левина, а в стену прямо над его головой, где висела старая шелковая портьера, закрывавшая вентиляционную решетку.

Стекло разбилось со звоном, похожим на плач. Керосин вспыхнул мгновенно, превращая стену в ревущий огненный занавес. Яркая вспышка на долю секунды ослепила Левина, привыкшего к полумраку подвала.

— А-а! — вскрикнул тот, вскидывая руку, чтобы закрыться от жара.

Грянул выстрел. Пуля свистнула над плечом Юнусова, выбив искру из стальной ячейки за его спиной. Юнусов, не дожидаясь второго выстрела, бросился вперед — не в сторону выхода, а вглубь лабиринта сейфов, который он знал наизусть.

Подвал наполнился густым, едким дымом. Керосин горел жадно, облизывая сталь и камень. В этом рыжем пляшущем свете Юнусов казался призраком. Он проскользнул за массивную стойку для проверки ценностей, слыша, как Левин, кашляя и чертыхаясь, палит в пустоту.

— Юсуф! — голос Левина сорвался на визг. — Ты всё равно не выйдешь! Дверь заблокирована снаружи моим человеком! Ты сгоришь здесь вместе со своей честью!

Юнусов замер, прижавшись спиной к холодному металлу. Дым уже начал щипать легкие. Он нащупал во внутреннем кармане заветный футляр — он успел схватить его со стола в момент броска.

У него был только один путь. Маленький лифт для перевозки золотых слитков, который вел прямо в кабинет директора на втором этаже. Подъемник работал на гидравлике, и если Левин о нем не вспомнит...

— Я уже мертв, Илья! — крикнул Юнусов, перемещаясь вдоль стены, чтобы сбить преследователя с толку. — Мы все умерли еще в кабинете Витте! Просто ты решил гнить за немецкие марки, а я — за понюшку старой бумаги!

Он добрался до ниши подъемника. Стальной трос был холодным и скользким от конденсата. Юнусов полез в тесную кабину, рассчитанную на ящики с золотом, а не на взрослого мужчину. В этот момент за углом послышались тяжелые шаги Левина. Тот шел на звук, ведя стволом браунинга по стене.

Юнусов рванул рычаг. С натужным стоном гидравлики кабина дернулась вверх. В этот же миг из дыма вынырнул Левин. Его лицо, перекошенное яростью и страхом, было залито потом, по которому размазана копоть.

— Никуда ты не уйдешь! — взревел он и, отшвырнув пистолет, который заклинило от копоти, прыгнул вперед.

Его пальцы, цепкие и сухие, впились в край пола поднимающейся кабины. Левин подтянулся с отчаянием человека, знающего, что остаться внизу — значит сгореть или пойти под трибунал. Клеть качнулась. Юнусов оказался зажат в углу, а над краем пола выросла фигура его бывшего друга.

Они встретились взглядами на уровне колен Юнусова. Левин висел над бездной шахты, держась за край кабины. Снизу уже поднимались первые языки настоящего пламени — огонь добрался до кип архивной бумаги.

— Отпусти, Юсуф! Пусти меня внутрь! — хрипел Левин, пытаясь закинуть ногу. — Мы вместе выйдем, я всё исправлю!

Юнусов смотрел на руки, которые еще вчера пожимал в знак заключения сделок. Теперь эти руки были руками предателя, тянущего его за собой в могилу.

— Ты уже всё исправил, Илья, — Юнусов прижал футляр к груди. — Ты конвертировал нашу дружбу в этот дым.

Подъемник шел медленно, мучительно медленно. Кабина была рассчитана на вес золота, а не на двух мужчин, один из которых висел мертвым грузом. Трос жалобно заскрипел, металл начал тереться о металл, высекая искры.

Левин почти залез внутрь, его лицо было в сантиметрах от лица Юнусова. В его глазах Юнусов увидел не раскаяние, а расчет — Левин уже тянулся к его горлу, чтобы завладеть папкой и выбросить хозяина из кабины в шахту.

Юнусов поднял ногу и, собрав всю свою волю, нанес тяжелый удар каблуком по пальцам Левина, вцепившимся в край.

— Прощай, Илья. Векселя закрыты.

Короткий вскрик, хруст пальцев — и тяжелое, глухое падение в пустоту шахты. Секунду спустя снизу донесся лишь яростный треск пламени, поглотивший всё остальное.

Юнусов стоял у открытой дверцы лифта, тяжело опираясь на холодную дубовую панель кабинета. Легкие горели от копоти. Он посмотрел на свои руки — на дорогих кожаных перчатках остались следы гари и чего-то еще, о чем он не хотел думать.

Он захлопнул дверцу подъемника. Теперь кабинет директора напоминал капитанский мостик тонущего корабля. Из щелей в полу начал просачиваться тонкий, змеящийся дым. Векселя Витте были прижаты к груди так крепко, будто это был единственный спасательный круг в океане огня.

Вдруг в дверь кабинета постучали. Негромко, уверенно, по-хозяйски.

— Юсуф Исаевич, вы там не слишком увлеклись инвентаризацией? — раздался голос Рачковского из-за двери. — Дым из подвала уже виден с Невского. Пожарные едут, но, боюсь, они приедут спасать камни, а не вашу репутацию. Откройте, нам нужно обсудить «страховой случай».

Юнусов медленно выпрямился. Он поправил сюртук, стряхнул невидимый пепел с рукава и подошел к двери. В его движениях не было суеты — только та холодная решимость, с которой банкиры принимают неизбежный крах, подписывая бумаги о банкротстве.

Он повернул ключ.

Дверь открылась. Рачковский стоял в коридоре, прикрывая нос надушенным платком. За его спиной маячили две фигуры в штатском — те самые «тени», что сопровождали его везде. В свете газовых рожков лицо Рачковского казалось высеченным из серого камня, но в глазах плясали отблески пожара, бушующего этажом ниже.

— Чисто сработано, Юсуф Исаевич, — Рачковский бесцеремонно отодвинул Юнусова плечом и вошел в кабинет. — Пожар в подвале — классика. Сгорают долги, сгорают улики, а вместе с ними — и старые обязательства. Илья Маркович, я полагаю, тоже... «сгорел на работе»?

Юнусов закрыл дверь и прислонился к ней спиной, не выпуская футляра из рук.

— Левин сделал свой выбор, Петр Иванович. Он поставил на ту сторону, которая всегда проигрывает в долгосрочной перспективе.

— А вы? На что поставили вы? — Рачковский подошел к столу и сел в кресло директора, по-хозяйски положив руки на подлокотники. — Вы стоите в дыму, с папкой, за которую пол-Европы готово перерезать друг другу глотки. Но у вас нет армии. Нет жандармов. У вас есть только этот горящий банк.

— У меня есть то, чего нет у вас, — Юнусов подошел к окну. — У меня есть право первой подписи под приговором.

Он указал на Невский. Там, в предрассветных сумерках, уже бурлила толпа. Люди несли иконы, портреты государя и флаги. Гул сотен голосов пробивался даже сквозь толстые стекла.

— Вы слышите этот шум? Это — инфляция человечности. Завтра эти люди будут искать виноватых в том, что война не закончилась за три недели. И если в этой папке, — он поднял футляр, — окажутся имена тех, кто саботировал поставки снарядов, толпа разорвет их раньше, чем ваши следователи успеют составить протокол. И ваше имя, Петр Иванович, в списках «попечителей» этих заводов стоит не на последнем месте.

Рачковский перестал играть платком. Его веки едва заметно дрогнули.

— Это блеф, — тихо произнес он. — Витте не мог знать о моих... комиссионных.

— Витте знал всё, — отрезал Юнусов. — Он строил эту систему и знал каждое её слабое звено. Сейчас мы с вами на одном плоту. Вы обеспечиваете мне и моей семье безопасный выезд и неприкосновенность. А я... я сделаю так, чтобы эти векселя никогда не всплыли в Ставке.

Рачковский уже открыл рот, чтобы выставить встречное условие, но в этот миг здание банка содрогнулось. Это не был взрыв в подвале — звук пришел снаружи, тяжелый, раскатистый, заставивший зазвенеть хрустальные подвески на люстре.

Дверь кабинета распахнулась от удара. На пороге стоял молодой вестовой в запыленном мундире, его глаза горели тем самым безумным блеском, который Юнусов видел вчера в толпе.

— Петр Иванович! — выкрикнул он, не обращая внимания на Юнусова. — Манифест! Государь подмахнул! Война, Петр Иванович! По всему городу читают!

Вестовой махал листом экстренного выпуска газеты, еще влажным от типографской краски. Рачковский медленно поднялся. На мгновение его лицо потеряло маску всевластия — он выглядел как человек, который строил плотину, а увидел перед собой океанский вал.

Юнусов подошел к окну и рывком распахнул тяжелую раму.

В кабинет ворвался рев. Это был не просто крик толпы — это был стон тысяч глоток, слившийся в исступленное «Ура!». На Невском люди падали на колени прямо в пыль. Сотни знамен взметнулись вверх, перекрывая горизонт. Золотой шпиль Адмиралтейства вспыхнул в первых лучах солнца, и в этом свете он больше не казался латунным гвоздем. Он казался клинком, занесенным над миром.

— Слышите? — Юнусов обернулся к Рачковскому. — Это звучит реквием по вашим интригам и моим банкам. С этого момента золото — это просто металл, а ваши жандармы — просто мишени.

Рачковский быстро взял себя в руки. Он поправил галстук, бросил короткий взгляд на дымящуюся шахту лифта и направился к выходу.

— Манифест меняет декорации, Юсуф Исаевич, но не меняет режиссеров, — бросил он через плечо. — Сейчас они молятся, а через год будут просить хлеба. Вот тогда ваша папка станет дороже самой жизни. Берегите её. Теперь вы действительно — Хранитель.

Рачковский вышел, оставив Юнусова одного в кабинете, наполненном гарью и триумфальным ревом толпы.

Юнусов прижал футляр к груди. Он знал: то, что началось сегодня, нельзя будет закончить ни миром, ни деньгами. Золотой стандарт империи умер. Наступал стандарт крови.


Глава 2. «Снарядный аппетит»
Штабной вагон военного эшелона. По пути в Ставку. Июнь 1915 года.

Юнусов смотрел в окно штабного вагона, но видел не равнины Белоруссии, а серый лед Мойки в день похорон Витте. Три месяца назад, в феврале, империя прощалась с человеком, который ее создал, — и делала это с холодным облегчением.

Юнусов помнил, как стоял у гроба в особняке на Каменноостровском. Витте лежал неподвижный, с восковым лицом, избавленный, наконец, от мучительной боли в ухе и от еще более мучительного знания о грядущем крахе. Гной, убивший его, казался Юнусову метафорой: старая болезнь, на которую годами закрывали глаза, в одночасье добралась до самого мозга. На похоронах не было ни государя, ни пышных речей — только горстка верных людей и колючий питерский ветер, разносивший запах ладана и дешевого спирта, которым грелись жандармы в оцеплении.

Смерть Витте поставила точку в «золотом веке». Больше не было правил. Не было стандартов.

Поезд резко качнуло на стыке путей, вернув Юнусова в душную реальность июня пятнадцатого года. В купе пахло разогретым железом и застоявшимся чаем. Напротив него, заваленный картами и рапортами, сидел генерал Маниковский — человек, который теперь отвечал за то, чтобы у русской артиллерии были не только молитвы, но и снаряды.

— Вы спите, Юсуф Исаевич? — глухо спросил Маниковский, не поднимая глаз от ведомости.

— Нет, Алексей Андреевич. Вспоминаю, как Сергей Юльевич говорил: «Война — это прежде всего инвентаризация». Кажется, мы начали её слишком поздно.

Юнусов открыл свой портфель. Поверх стопок бумаг лежала траурная карточка с черной каймой и датой: 28 февраля 1915 года. Она была его единственным пропуском в тот мир, где обязательства еще что-то значили.

— Инвентаризация... — Маниковский горько усмехнулся и бросил карандаш на стол. — У меня в сводках дефицит в два миллиона выстрелов. Это не цифры, Юнусов. Это дыры в обороне, которые затыкают телами мужиков из Рязани и Тамбова. Армия голодает, но её аппетит — снарядный аппетит — растет с каждым часом. А ваши коллеги в Петрограде продолжают спорить о процентах по военным займам.

— Мои коллеги в Петрограде, — Юнусов выделил это слово, — знают, что золото Витте уже не работает. Они перешли на векселя, обеспеченные кровью. И я еду в Ставку, чтобы показать Великому Князю, кто именно подделывает подписи на этих векселях.

Маниковский вышел из купе, чтобы распорядиться о кипятке, и Юнусов на мгновение остался один. Стук колес на этом участке пути стал неровным — поезд шел по временным насыпям, спешно возведенным саперами.

Дверь купе, которую генерал прикрыл не до конца, медленно отъехала в сторону. Юнусов не вздрогнул — он лишь плотнее прижал локоть к портфелю.

На пороге стоял человек в форме военного санитара, но слишком чистой для поезда, перевозившего раненых. У него было бледное, «городское» лицо и холодные, цепкие глаза, которые не вязались с образом милосердного брата. В руках он держал поднос с гранеными стаканами.

— Ваш чай, господин банкир, — голос «санитара» был тихим, лишенным интонаций.

— Я не заказывал чая, — Юнусов посмотрел прямо в зрачки незнакомца. — И мой чин не подразумевает такого обслуживания в штабном вагоне. Кто вы?

Человек не ответил. Он вошел внутрь и поставил поднос на столик, прямо поверх карт Маниковского. Юнусов заметил, что пальцы «санитара» были сухими и длинными, с характерными мозолями от работы с телеграфным ключом или... тонким стальным тросом.

— В Барановичах сейчас очень пыльно, Юсуф Исаевич, — произнес незнакомец, не глядя на него.

— Пыль забивается в легкие, в замки сейфов... и в глаза тем, кто слишком много видит. Рачковский просил передать: Ставка — это место, где люди исчезают так же легко, как снаряды на фронте. Отдайте портфель, и на следующей станции вас будет ждать автомобиль до Минска. Живого.

Юнусов почувствовал, как в купе стало тесно. Санитар стоял в дверях, перекрывая единственный выход.

— Передайте Петру Ивановичу, — Юнусов медленно встал, используя трость как опору, — что я уже однажды видел, как горят его надежды в банковском подвале. Если этот портфель не попадет к Великому Князю, то завтра его содержимое будет напечатано в швейцарских газетах. Копии уже там.

Санитар едва заметно усмехнулся. Из рукава его халата скользнуло нечто острое и блестящее — не медицинский скальпель, а узкая финка с темным лезвием.

— Копии — это долго, — прошептал он, делая шаг вперед. — А смерть — это быстро. Как размен бумажки на медяк.

В этот момент в коридоре послышался кашель Маниковского и тяжелые шаги патруля. Санитар замер. Его взгляд метнулся к окну, а затем снова к Юнусову.

— Мы не в Петрограде, банкир. Здесь законы пишет свинец.

Он резко подхватил поднос, оставив один стакан на столе, и выскользнул в коридор за секунду до того, как в купе вошел генерал.

Юнусов не прикоснулся к чаю. Он дождался, пока шаги лже-санитара стихнут в грохоте тамбура, и внимательно осмотрел стакан. На дне, под слоем мутной желтоватой жидкости, белел свернутый клочок плотной бумаги.

Достав записку щипчиками для сахара, Юнусов развернул её. Бумага была влажной, пропитавшейся чайной заваркой, но карандашные наброски читались четко. Это не было официальное послание. Это была схема — план расположения вагонов в Ставке в Барановичах.

Один из вагонов был обведен жирным кругом, а рядом стоял короткий росчерк: «V».

Но больше всего Юнусова поразила приписка на обороте, сделанная тем же колючим, неровным почерком, который он видел год назад:
«Не ходи к Великому, там Иуда в золотых погонах. Ищи того, кто молчит под березой».

— Пророчества продолжаются... — прошептал Юнусов. Почерк принадлежал Распутину.

Старец, сидевший в Петрограде, каким-то мистическим образом протянул руку в этот штабной вагон, предупреждая о ловушке. Если «V» означало вагон Великого Князя, то Распутин прямо советовал туда не соваться.

Маниковский вернулся в купе, неся в руках свежие сводки.

— Юсуф Исаевич, вы побледнели. Дорога измотала?

Юнусов быстро смял записку в кулаке.

— Нет, Алексей Андреевич. Просто вспомнил одну старую банковскую истину: когда все смотрят на главный сейф, кража происходит через боковую дверь. Скажите, кто из окружения Николая Николаевича сейчас ведает распределением заказов на снаряды? Кто этот «молчаливый», о ком ходят слухи?

Маниковский нахмурился, присаживаясь напротив.

— В Ставке сейчас многие молчат, боясь гнева Николаши. Но если вы о тех, кто реально держит нити... Есть такой полковник Верховский. Сидит в отдельном вагоне под старой березой у самого края путей. Молчит, пишет отчеты, которые никто не читает. Говорят, он знает истинную цифру наших потерь, но Великий Князь не желает его слушать.

Юнусов посмотрел на стакан с недопитым чаем. Ловушка Рачковского была очевидна, но совет Распутина указывал на иной путь. Теперь ему предстояло решить: идти ли к официальной власти, рискуя встретить «Иуду», или довериться мистическому чутью Старца и искать правду в тени штабной березы.

Барановичи встретили их не торжественным маршем, а вязким мазутным туманом и лихорадочным движением. Ставка в июне пятнадцатого года не была крепостью — она была огромным, разросшимся организмом из поездов, застывших в прогалине соснового и березового леса. Около десяти составов стояли на веером расходящихся путях, превращая железнодорожную ветку в импровизированный штаб империи.

Юнусов сошел на перрон, прижимая локтем портфель. Маниковский сразу исчез в круговороте штабных адъютантов, направляясь к главному вагону-салону Великого Князя, где уже сверкали эполеты и слышался властный бас «Николаши».

Юнусов же, поправив котелок, двинулся в противоположную сторону — туда, где пути уходили вглубь леса, подальше от парадного блеска.

Он шел мимо теплушек, из которых несло махоркой и скипидаром, мимо часовых, чей взгляд был затуманен бессонницей. Пыль, о которой предупреждал лже-санитар, действительно висела в воздухе, оседая серым налетом на лакированных туфлях Юнусова.

На самом краю, у тупиковой ветки, он увидел её — старую, искривленную березу, чьи ветви тяжело ложились на крышу одинокого вагона третьего класса. Вагон выглядел заброшенным: краска облупилась, окна были затянуты плотными шторами. Никаких караулов, никаких блестящих автомобилей рядом. Только тихий шелест листвы и запах разогретой смолы.

Юнусов поднялся по скрипучим ступеням. Дверь была не заперта. Внутри царил полумрак, прорезаемый тонкими лучами света, пробивавшимися сквозь щели.

— Вы долго шли, Юсуф Исаевич, — раздался голос из глубины вагона. — В Петербурге говорят, что время — деньги, но здесь, в Барановичах, время измеряется только длиной братских могил.

За столом, заваленным бесконечными рулонами телеграфных лент и картами с черными пометками «потеряно», сидел человек. Это был полковник Верховский — в поношенном френче без знаков отличия, с глазами, в которых отражалась вся география отступления этого лета.

— Я пришел от Старца, — Юнусов поставил портфель на единственный свободный стул. — И от покойного графа Витте.

Верховский медленно поднял голову.

— Витте знал, как строить. Старец знает, как гореть. А я, Юнусов, знаю, почему мы проигрываем. У Николая Николаевича в штабном вагоне пьют шампанское за «героическое выравнивание фронта». А здесь, под березой, я считаю векселя, по которым мы никогда не расплатимся.

Он указал на пачку документов с грифом «Сверхсекретно».

— Знаете, какой «снарядный аппетит» у нашего военного министерства? Они заказали пять миллионов гильз в Англии. Золото ушло вчера. А сегодня я узнал, что эти гильзы не подходят к нашим орудиям. Ошибка калибра. Имя человека, подписавшего контракт, — в вашем списке, Юнусов.

Тишину вагона разрезал резкий, чужеродный звук — визг тормозов автомобиля и топот множества ног по гравию. В лесной глуши этот шум прозвучал как выстрел.

Верховский мгновенно погасил лампу. Вагон погрузился в густой, пахнущий пылью сумрак.

— Пришли, — коротко бросил он, приподнимая край шторы. — Две пролетки и жандармский полувзвод. Рачковский не стал ждать аудиенции, решил выкорчевать «березу» прямо сейчас.

Снаружи раздался властный голос:
— Именем Верховного Главнокомандующего! Открывай, полковник! Знаем, что гость у тебя!

Юнусов почувствовал, как сердце толкнуло в ребра. Он был зажат в стальной коробке вагона, а в портфеле жгли бумагу имена тех, кто сейчас отдавал приказ о взломе.

— Уходите через задний тамбур, Юсуф Исаевич, — Верховский схватил его за плечо, указывая в темноту. — Там тропа ведет в овраг, к расположению 4-й железнодоржной бригады. Мои люди вас прикроют. Если бумаги попадут к ним сейчас — они исчезнут в кострах или в сейфах Рачковского. А армия должна знать, за чей счет её предали.

— А вы? — Юнусов вцепился в ручку портфеля.

— Я — штабной офицер, меня не шлепнут без суда. А вот вы для них — досадная помеха в балансе. Бегите!

Юнусов нырнул в узкий коридор. Сзади уже грохотали в дверь, дерево трещало под ударами прикладов. Он вывалился на заднюю площадку, обдало запахом сырой хвои и мазута. Прыжок в высокую траву отозвался болью в колене, но он не остановился.

Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, а за спиной уже слышались крики и топот погони. Лес, который казался спасением, превращался в ловушку: лучи фонарей рыскали между стволами, как щупальца огромного спрута.

Впереди показался обрыв оврага. Юнусов замер на краю, тяжело дыша. Сзади, совсем близко, щелкнул затвор.

— Стоять, господин банкир! Дальше только небо! — Из темноты вышел человек, чье лицо наполовину скрывала тень козырька. Но Юнусов узнал этот голос. Это был тот самый «санитар» из поезда, теперь уже в мундире полевой жандармерии. — Рачковский просил передать, что под березами хорошо только спать. Вечно…

Из густой темноты оврага, пахнущей сырой землей и хвоей, раздался резкий, лязгающий звук — так затворы винтовок Мосина хором досылают патрон в патронник.

— А ну, замерли, господа столичные! — голос был грубый, прокуренный и совершенно лишенный почтения к жандармским погонам. — Здесь зона ответственности железнодорожной бригады. Чужих не звали, своих не отдадим.

Из кустарника, словно вырастая из самой земли, начали подниматься тени. Это были не вышколенные жандармы Рачковского, а окопные волки — солдаты в выцветших гимнастерках, с обветренными лицами и штыками наперевес.

«Санитар» в мундире жандарма осекся. Его рука с револьвером дрогнула. Он понимал: в Петрограде его значок — закон, но здесь, в двух шагах от передовой, закон — это пуля и «большинство штыков».

— Мы выполняем приказ Ставки! — выкрикнул он, пытаясь вернуть голосу властность. — Этот человек — немецкий шпион, похитивший секретные ведомости!

— Шпион? — вперед выступил коренастый унтер-офицер с Георгиевским крестом на груди. Он подошел вплотную к Юнусову, бесцеремонно оглядел его дорогой сюртук и вцепившийся в портфель кулак. — Видал я шпионов. У тех глаза бегают. А у этого... у этого в глазах такая тоска, будто он сам себе приговор подписал.

Унтер повернулся к жандармам и сплюнул под ноги:

— Уходите, господа хорошие. Пока мы не решили проверить ваши полномочия штыковым ударом. Полковник Верховский — наш начальник, и если он этого барина к нам отправил, значит, барин под нашей защитой.

Жандармы переглянулись. Превосходство было не на их стороне. «Санитар» медленно опустил оружие, но взгляд его, полный ледяной ненависти, по-прежнему был прикован к Юнусову.

— Вы совершаете ошибку, служивые, — прошипел он. — Завтра за этот вечер с вас спросят по всей строгости.

— Завтра будет завтра, — равнодушно ответил унтер. — А сегодня ночь длинная. Проваливайте.

Когда топот жандармов стих, унтер обернулся к Юнусову:

— Ну что, господин Хранитель? Полковник сказал, вы — человек важный. Идемте в землянку, там хоть дым пожиже. А бумаги свои... вы бы лучше в сапог засунули. За портфель нынче и убить могут, а сапоги у нас в армии — святое.

Юнусов спустился в землянку, пригнув голову под низкими накатами из сосновых бревен. Внутри пахло сыростью, махоркой и застарелым потом — тяжелым запахом войны, который не выветривался никакими ветрами. На грубом дощатом столе коптила плошка с жиром, освещая лица солдат.

Они смотрели на него без злобы, но с тем пугающим беспристрастием, с каким смотрят на диковинного зверя, попавшего в капкан.

Унтер-офицер, которого звали Федором, сел напротив и кивнул на портфель.

— Ну, показывай, барин. За что нас чуть жандармским свинцом не накормили? Что там такое, что Рачковский за тобой аки кобель за течной сукой гонится?

Юнусов замер. Он понимал: перед ним не министры и не великие князья. Перед ним те, кто платит по этим векселям жизнями. Он медленно открыл замок и выложил на стол стопку ведомостей.

— Это ведомости на поставку снарядов калибра 76 миллиметров, — голос Юнусова в тесном пространстве землянки звучал глухо. — По документам, три месяца назад на фронт должно было уйти полтора миллиона штук.

— Полтора миллиона? — переспросил молодой солдат с перевязанной рукой, сидевший в углу. Он издал короткий, лающий смешок. — Мы под Перемышлем по три снаряда на пушку в день получали. Три, барин! А немцы по нам — как из лейки поливали.

Юнусов перевернул страницу, указывая на подписи и суммы откатов, переведенные в шведские банки.

— Здесь имена тех, кто купил себе особняки на Каменном острове, пока вы грызли землю в окопах. Здесь цена каждого вашего отступления, выраженная в золотых рублях.

Федор взял один из листков. Его пальцы, огрубевшие от земли и железа, осторожно коснулись бумаги. Он не умел читать сложные банковские шифры, но он умел читать правду между строк.

— Значит, мы за их особняки кровью платим? — тихо спросил унтер. Его глаза в свете коптилки стали похожи на два глубоких колодца. — Мы-то думали — беда, снабжение не поспевает, дороги разбиты... А оно вот как. Арифметика.

В землянке стало так тихо, что было слышно, как осыпается песок со стен. Юнусов видел, как в людях просыпается что-то страшное — то самое, чего так боялся Витте. Это был уже не «снарядный аппетит» армии, это был аппетит справедливости.

— Если я довезу эти бумаги до Ставки, до Николая Николаевича... — начал Юнусов.

— Не довезете, — отрезал Федор. — Вас еще на перроне пристрелят. Или отравят, как того пса. Рачковский не даст вам рот открыть.

Унтер поднялся, его тень накрыла всю стену землянки.

— Сделайте вот что, барин. Мы вас завтра к эшелону с ранеными пристроим. Поедете в самом хвосте, в теплушке. Портфель свой бросьте — бумаги в обмотки засунем, под шинель серую.
Станьте на время одним из нас. В Петрограде сейчас только серый цвет в чести, за ним правду легче спрятать.

***

Колеса эшелона отстукивали ритм, который Юнусов читал как зашифрованную телеграмму. Он сидел на корточках в углу теплушки, чувствуя спиной вибрацию состава. Портфель остался в овраге, и вместе с ним Юнусов оставил свою наивную веру в то, что можно просто прийти к Великому Князю и восстановить справедливость.

«Распутин был прав, — думал он, поглаживая через грубую ткань шинели спрятанные бумаги. — Николай Николаевич — это меч, но рукоятку этого меча держат те, чьи имена я несу на груди. Если я сейчас войду в вагон-салон Ставки, я не успею договорить до конца первой страницы. "Иуда" в золотых погонах стоит у него за правым плечом и подает ему шампанское».

Юнусов понял: Ставка — это тупик. Чтобы векселя «выстрелили», их нужно везти обратно в Петроград. Там, в кипящем котле столицы, среди оппозиционной Думы, озлобленных рабочих и растерянных министров, эти бумаги станут не просто уликой, а детонатором. Витте учил его: если не можешь договориться с кассиром, нужно обрушить всю биржу.

«Я не предаю Николая Николаевича, — Юнусов закрыл глаза, вдыхая запах махорки и йода. — Я спасаю его от него самого. Но сначала я должен исчезнуть, чтобы появиться там, где меня меньше всего ждут».

Эшелон качнулся на стрелке, уходя на северную ветку. Юнусов, банкир в солдатской шкуре, теперь вез в Петроград не золото, а приговор старой империи.

***

Юнусов прибыл на Варшавский вокзал серым, промозглым утром. Перрон был забит: санитары с носилками, вопли женщин, ищущих своих среди раненых, и тяжелый запах угольной гари. В своей выцветшей шинели Юнусов превратился в тень — одного из тысяч «серых», на которых Петроград старался не смотреть.
Он заранее передал Софье условный знак через верного человека в Барановичах: «Закупите фураж для конюшен на Обводном». Это означало — жди у Варшавского, но не на перроне, а в тени путепровода.


Глава 3. «Варшавский узел»
Июнь 1915 года. Петроград.

Софья стояла у кирпичной стены пакгауза, кутаясь в темную шаль. Она оставила открытый экипаж на Обводном, придя сюда пешком, чтобы не привлекать внимания филеров, дежуривших у главного входа. Её взгляд метался по толпе солдат, выходивших из эшелона, пока она не наткнулась на человека, чья походка — уверенная, почти властная — никак не вязалась с поношенной шинелью и грязными сапогами.

— Юсуф… — выдохнула она, когда он подошел вплотную.

Он не обнял её. В это время и в этом месте любая нежность могла стать смертным приговором.

— Не смотри на меня так, Соня, — тихо сказал он, глядя поверх её плеча на патруль жандармов. — Сейчас я просто санитар из-под Барановичей. Как дом? Был обыск?

— Дважды, — её голос дрожал, но она держалась. — Рачковский прислал людей на следующий день после твоего отъезда. Перерыли всё, даже подкладку в твоих зимних пальто. Они искали футляр, Юсуф. Петр Иванович лично заезжал вчера. Пил чай, соболезновал «без вести пропавшему» другу и смотрел на меня так, будто я уже вдова.

Юнусов почувствовал, как под шинелью жгут грудь векселя. Рачковский играл ва-банк, не стесняясь давить на самое дорогое.

— Они думают, что я оставил бумаги в сейфе или дома, — Юнусов едва заметно усмехнулся. — Но они не знают, что я привез их на себе. Имена, счета, контракты на калибры... Софья, всё, что говорил Витте — правда. Мы воюем не с немцами, мы воюем с собственной жадностью.

— Тебе нельзя на Мойку, — Софья схватила его за локоть через грубое сукно. — Там засада. И в банке тоже. Рачковский объявил тебя «немецким связным». Если тебя возьмут с этими бумагами — суда не будет.

Юнусов посмотрел на мутное небо Петрограда. Город, который он строил и кредитовал, теперь ощетинился против него штыками.

— Знаю. Мне нужно место, где его люди побоятся даже дышать. Место, которое выше полиции и министерств.

— Царское Село? — прошептала Софья.

— Нет. Туда меня не подпустят на версту. Мне нужно к тому, кто видит сквозь стены. К Старцу. Раз он предупредил меня в поезде, значит, у него свой интерес в этой игре.

Выбор пал на Гороховую, 64. Это решение граничило с безумием: идти в самое скандальное место столицы, где у подъезда дежурят и филеры охранки, и репортеры, и просители. Но Юнусов знал логику Рачковского: тот будет искать его в подполье, в трущобах или на явочных квартирах, но не в «приемной» человека, который вхож в Царское Село.

— На Гороховую? К Григорию? — Глаза Софьи расширились. — Юсуф, это же ловушка в кубе! Там шпиков больше, чем жильцов.

— Именно, — Юнусов перехватил поудобнее невидимый под шинелью «пояс» с бумагами. — Рачковский выставил там посты, чтобы следить, кто ходит к Старцу. Но он не посмеет ворваться внутрь и устроить обыск в квартире, где завтра может пить чай Императрица. У Распутина сейчас больше власти, чем у всего Департамента полиции.

Они сели в неприметный извозчичий наемный экипаж — Софья предусмотрительно выбрала самого невзрачного «ваньку» с замученной кобылой. Город проплывал мимо серыми пятнами. Дождь, начавшийся внезапно, смывал остатки парадного блеска с фасадов.

У дома 64 по Гороховой улице, как всегда, толпились люди. Здесь были все: просительницы в черных платках, офицеры, ищущие протекции, и подозрительные личности в котелках, старательно делающие вид, что читают газеты.

— Жди в экипаже, — скомандовал Юнусов. — Если через час не выйду — поезжай к брату и сжигай всё, что осталось в моем домашнем бюро.

Он вышел из пролетки, сутулясь и пряча лицо в воротник шинели. Для толпы он был всего лишь очередным солдатиком, пришедшим к «божьему человеку» за исцелением или советом перед отправкой на фронт. Один из филеров лениво скользнул по нему взглядом и отвернулся — «серые шинели» были для охранки фоном, а не целью.

В подъезде пахло кислыми щами и ладаном. Юнусов поднялся на второй этаж. Дверь открыла легендарная «Дуня» — преданная служанка Старца.

— К Григорию Ефимовичу? — спросила она, оглядывая его с головы до ног. — Много вас таких...

— Скажи, что пришел тот, кому золото больше не звенит, — глухо произнес Юнусов.

Через минуту он уже стоял в столовой. Распутин сидел за столом, заваленным грудами писем, сухарей и полупустых бутылок. На нем была атласная рубаха, подаренная «Мамой», но взгляд оставался тем же — тяжелым, пронзающим насквозь.

— Пришел-таки, — Распутин не поднялся, лишь указал на стул. — В шинелку нарядился, а дух-то всё равно банковский, казенный. Что, Юсуф, жмут бумажки-то? Обожгли сердце?

— Вы знали, что в Ставке меня ждут, — Юнусов сел, не снимая шинели. — Зачем помогли?

Распутин хмыкнул, взял с тарелки кусок сахара и начал его грызть, глядя куда-то поверх головы банкира.

— Не тебе помогал, а Расее. Если эти воры всё золото на патроны дырявые сменяют, то и «Папе» сидеть не на чем будет. Трон-то — он не на штыках стоит, он на правде держится. А правда твоя — горькая, как полынь.

Он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось в дюйме от лица Юнусова.

— Рачковский под дверью стоит, копытом роет. Думает — я тебя выдам. А я тебя не выдам. Я тебя в Царское Село отправлю. Только не в карете, а в мыслях. Пиши, Юсуф.

— Что писать?

— Записку пиши. «Маме». Всё, что в твоих векселях есть — коротко, по совести. Чтобы сердце у неё заболело за солдат наших. Я передам. А бумаги... бумаги здесь оставь. Под иконой полежат — целее будут.

Юнусов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Оставить бумаги здесь, среди крошек и пятен вина, в руках человека, чей разум был загадкой даже для государя? Это означало бы признать поражение разума перед стихией.

— При всём уважении к вашему дару, Григорий Ефимович, — Юнусов выпрямился, и под солдатским сукном шинели снова проступила осанка директора международного банка, — Витте вверил эти документы мне, а не иконам в вашем доме. Короткая записка «Маме» не остановит эшелоны с бракованными снарядами. Нужны цифры, счета и подписи. Личное слово — это воздух, а эти бумаги — свинец.

Распутин нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы, а взгляд стал колючим, почти злым.

— Гордый ты, Юсуф. Всё в бумагу веришь, в печать сургучную. А бумага горит, и печать плавится. Думаешь, «Мама» станет твои колонки цифр разглядывать? Ей боль народная нужна, а не бухгалтерия!

— Если она увидит, сколько золота украдено у её «народа», боль станет действием, — отрезал Юнусов. — Я не отдам оригиналы. Я требую встречи. В Царском Селе или здесь, под вашим кровом, но я должен лично показать ей, кто предает государя за кулисами Ставки.

Старец долго молчал, вглядываясь в лицо банкира, будто пытался найти в нем трещину. Наконец он тяжело вздохнул и хлопнул ладонью по столу.

— Упрямый... Как Витте был, такой и ты. Ну, будь по-твоему. Только помни: Рачковский — он как лис, он не в дверь войдет, так в щель пролезет. Если до утра доживешь — будет тебе встреча. Но записку всё же напиши. Без неё тебя конвой за воротами Царского в ров положит, и никакая шинель не спасет.

Распутин пододвинул к нему листок дешевой серой бумаги и огрызок карандаша.

— Пиши: «От Хранителя — завет Самого». Она поймет.

Юнусов взял карандаш. Пальцы, привыкшие к золотым перьям, неловко сжали дерево. Он понимал: этот клочок бумаги — его последний пропуск.

В это время в прихожей раздался шум, голоса Дуни и кого-то настойчивого, властного.

— Григорий Ефимович! — крикнула служанка, вбегая в комнату. — Там из охранки... Спрашивают солдата, что только что зашел! Говорят, дезертира ловят!

Распутин вскочил, глаза его сверкнули бешеным огнем.

— Дезертира?! В моем доме?! — он повернулся к двери и закричал так, что зазвенела посуда. — Скажи им, Дунька: пущай заходят! Только пущай помнят — кто сюда с мечом за правдой идет, тот без чинов останется!

Шум в прихожей усилился, но это был не топот сапог жандармов, а странный, ритмичный стук дерева о паркет и приглушенный, властный женский голос, заставивший Дуню замолчать.

Дверь в столовую отворилась медленно. На пороге стояла женщина, чей облик в Петрограде знали все, но чье присутствие здесь, в этот роковой час, казалось вмешательством самой судьбы.

Анна Вырубова.

Она вошла тяжело, опираясь на костыль — последствие зимней железнодорожной катастрофы, из которой её, по слухам, вытащил с того света сам Распутин. Бледное, одутловатое лицо, в котором фанатичная преданность боролась с постоянной болью, и глаза — огромные, прозрачные, смотрящие на мир с кротостью жертвы.

Юнусов невольно встал. Даже в своей грязной шинели он почувствовал инерцию придворного этикета: перед ним была «тень» императрицы, единственная женщина в России, которой Александра Федоровна доверяла безраздельно.

— Григорий Ефимович, на улице неспокойно, — начала она, её голос был мягким, но в нем вибрировала тревога. — Филеры Департамента полиции ведут себя дерзко, они оцепили дом…

Она осеклась, заметив Юнусова. Её взгляд скользнул по его грязным сапогам, по воротнику шинели и замер на глазах — в них она увидела то, чего не могло быть у простого солдата: холодный блеск власти.

— Аннушка! — Распутин просиял, всплеснув руками. — Вовремя ты, голубушка! Сама Богородица тебя прислала. Вот, гляди: это Хранитель. От покойного Витте завет принес. Рачковский за ним по пятам гонится, как гончая за оленем. Хотят правду в землю закопать!

Вырубова перевела взгляд на Юнусова. Она знала это имя. В списках тех, кого императрица считала «верными друзьями престола», фамилия Юнусова когда-то стояла в первом ряду — до того, как Рачковский начал шептать об обратном.

— Юсуф Исаевич? — прошептала она, едва заметно склонив голову. — Вас называют предателем. Говорят, вы везете из Ставки немецкое золото.

— Я везу то, что дороже золота, Анна Александровна, — Юнусов сделал шаг вперед, не сводя с нее глаз. — Я везу доказательства того, что те, кто поставляет снаряды нашей армии, уже продали победу врагу. Если вы поможете мне увидеть Государыню сейчас, мы, возможно, спасем Государя от того, что готовится за его спиной.

В этот момент за дверью снова раздался треск — жандармы перешли от слов к делу. Вырубова вздрогнула, её пальцы крепче сжали рукоять костыля. Она понимала: Рачковский не посмеет остановить её экипаж, но если он найдет Юнусова в этой квартире, политический скандал похоронит всех.

В прихожей грохнуло — жандармы выбили филенку двери. Выкрики Дуни сменились сухим, приказным лаем унтера.

— Быстрее! — Распутин схватил Юнусова за плечо и буквально втолкнул его в боковую дверь, ведущую на узкую черную лестницу для прислуги. — Аннушка, иди вперед, греми палкой своей, пущай на тебя смотрят! А ты, Юсуф, за подолом её прячься, как тень за забором.

Они спускались в полумраке. Стук костыля Вырубовой по каменным ступеням казался Юнусову ударами метронома, отсчитывающего последние секунды свободы. Анна шла медленно, превозмогая боль, и в этой её немощи была странная, неодолимая сила.

У черного выхода их ждал закрытый экипаж с гербами министерства двора. Кучер в строгой ливрее, увидев хозяйку, мгновенно соскочил с козел. Но взгляд его зацепился за фигуру в серой шинели, следовавшую за ней.

— Это из лазарета, Ефим, — тихим, не терпящим возражений голосом произнесла Вырубова. — Контуженый, на перевязку в Царское везем. Помоги ему.

Кучер колебался лишь секунду, но в этот момент из-за угла дома выбежали двое филеров в котелках. Они заметили движение у кареты.

— Стоять! Кто такие?! — крикнул один, на ходу выхватывая свисток.

Юнусов замер на подножке. Он видел, как филер узнал Вырубову, как его лицо исказилось в нерешительности — остановить фрейлину Императрицы было равносильно прыжку в пасть к медведю. Но приказ Рачковского велел брать любого солдата.

— Анна Александровна, простите великодушно, — филер подбежал к карете, тяжело дыша. — У нас приказ... беглый из Ставки. Позвольте взглянуть на вашего спутника.

Вырубова обернулась. Она выпрямилась, насколько позволял поврежденный позвоночник, и в её глазах вспыхнул такой ледяной гнев, какого Юнусов не ожидал от этой кроткой женщины.

— Вы смеете сомневаться в моем слове, милостивый государь? — проговорила она, и её голос хлестнул филера по лицу. — Я везу раненого героя по личному распоряжению Её Величества. Если вы задержите этот экипаж хотя бы на минуту, завтра же будете давать объяснения не вашему начальнику, а коменданту Дворца. Пошел вон!

Филер побледнел и отступил на шаг, инстинктивно сорвав котелок с головы.

— Виноват... Ваше Превосходительство... Проходите.

Юнусов нырнул в душную, пахнущую лавандой и лекарствами темноту кареты. Дверца захлопнулась. Экипаж рванул с места, обдав жандармов грязью из-под колес.

Внутри кареты было тесно. Вырубова опустилась на подушки, тяжело дыша, и закрыла глаза. Юнусов сидел напротив, сжимая под шинелью «векселя войны».

— Теперь вы в безопасности, Юсуф Исаевич, — прошептала она, не открывая глаз. — Пока мы не пересечем ворота Александровского дворца. Там начнется война, которую не выигрывают пушками.

Карета мерно покачивалась на рессорах, унося их прочь от опасной Гороховой. В замкнутом пространстве экипажа запах лаванды смешивался с резким, невыветриваемым духом солдатской шинели Юнусова.

Вырубова открыла глаза. В полумраке они казались огромными и лихорадочными. Она долго смотрела на Юнусова, словно взвешивала — не совершила ли она сейчас самую страшную ошибку в своей жизни.

— Вы молчите, Юсуф Исаевич, — тихо произнесла Анна Александровна. — А я слышу, как шуршит бумага под вашим сукном. Этот звук пугает меня сильнее, чем крики толпы. Скажите мне правду... Старец говорит, что вы несете спасение, но Рачковский называет вас Иудой. Кто из них лжет?

Юнусов медленно расстегнул верхнюю пуговицу шинели, давая себе глоток воздуха.

— Рачковский не лжет, Анна Александровна. Он просто подменяет понятия. Для него Иуда — это тот, кто отказывается участвовать в дележе империи.

— Покажите мне, — она вдруг протянула бледную, дрожащую руку. — Дайте мне одно имя. Я должна знать, ради чего я поставила под удар репутацию Её Величества. Если там ложь — я прикажу кучеру остановить карету прямо здесь, у Обводного, и вы выйдете навстречу жандармам.

Юнусов заколебался. Доверять Вырубовой было всё равно что доверять зеркалу, в которое смотрит сама Императрица. Но без этого доверия он не доедет до ворот Дворца.

Он нащупал край вощеной бумаги и, не вынимая всего свертка, извлек лишь один узкий лист — копию счета, по которому перечислялись средства на «укрепление артиллерийского парка».

— Читайте вторую строчку снизу, — Юнусов подал ей лист. — Это поставки для фронтов Галиции. Те самые снаряды, которых не оказалось под Перемышлем.

Вырубова поднесла бумагу к тусклому свету, пробивающемуся сквозь шторки. Её губы зашевелились, беззвучно выговаривая фамилию. Внезапно она вздрогнула, и лист выпал из её пальцев на колени.

— Быть не может… — прошептала она, и её лицо стало белее снега. — Этого не может быть. Он же… он же ежедневно бывает у Государя. Он клялся в верности на крови!

— Деньги — более надежное обязательство, чем клятвы, Анна Александровна, — Юнусов поднял лист. — Этот человек обеспечивал «снарядный голод» по прямому указанию из Берлина, получая за это процент с каждой невыпущенной по немцам болванки.

— Если Александра Федоровна увидит это имя… — Вырубова закрыла рот ладонью, подавляя всхлип. — Её сердце не выдержит. Она верит ему как брату.

— Значит, пора перестать верить и начать считать, — отрезал Юнусов. — Мы почти на шоссе. Вы всё еще хотите остановить карету?

Вырубова молчала долго, глядя в окно на проплывающие мимо серые заборы окраин. Затем она решительно выпрямилась и коснулась плеча Юнусова.

— Едем. Но обещайте мне одно: когда вы предстанете перед Ней, вы не будете смягчать удара. Правда должна быть как скальпель — либо она спасет больного, либо добьет его.

На въезде в Александровский парк, там, где дорога сужается перед Египетскими воротами, карета внезапно дернулась и встала как вкопанная. Снаружи послышался топот коней и резкая команда: «Стой! Именем коменданта!»

Вырубова вздрогнула, выронив костыль, который с глухим стуком упал на пол кареты. Юнусов мгновенно сгруппировался, его рука инстинктивно легла на «векселя» под шинелью.

Дверца кареты распахнулась. В проеме, на фоне туманного июньского парка, возникла высокая фигура в безупречном мундире. Это был генерал-майор Спиридович, начальник императорской дворцовой охраны — человек, чья работа заключалась в том, чтобы чуять угрозу за версту.

— Анна Александровна, простите за беспокойство, — голос Спиридовича был сухим и официальным, как рапорт. — Но у меня приказ от господина Рачковского. Из Барановичей сообщают о беглом государственном преступнике, который может скрываться под видом нижнего чина.

Он перевел взгляд на Юнусова, сидевшего в тени. Тот не опускал глаз. В тесном пространстве кареты повисла тишина, в которой было слышно, как тяжело дышит Вырубова.

— Александр Иванович, вы забываетесь! — Анна Александровна попыталась придать голосу твердость, но её рука заметно дрожала. — Вы смеете обыскивать мой экипаж на пороге дворца? Я везу раненого, которому обещала покровительство Её Величества!

Спиридович не шелохнулся. Он медленно достал из-за обшлага фотографическую карточку — ту самую, из личного дела директора Международного банка.

— Раненые не носят ботинок из тонкой французской кожи, — негромко произнес генерал, указывая на ноги Юнусова, которые тот не успел полностью скрыть под солдатскими обмотками.

— И у них не бывает взгляда людей, привыкших ворочать миллионами. Выйдите из экипажа, Юсуф Исаевич. Добром прошу. Здесь не Гороховая, здесь Старец вам не поможет.

Юнусов понял: игра в «тень» закончена. Он посмотрел на Вырубову — она была на грани обморока. Затем он медленно поднялся и вышел на гравий дороги, прямо под прицелы казачьего конвоя.

— Я выйду, генерал, — Юнусов выпрямился, и в его осанке снова проступил «золотой стандарт» империи. — Но не как арестант, а как свидетель. У вас есть выбор: отвезти меня в камеру, и тогда через час эти бумаги сгорят, а вместе с ними — и шанс Государя узнать правду. Или провести меня к Государыне под вашим личным конвоем.

Спиридович прищурился. Он был предан престолу, а не Рачковскому, и это была слабая ниточка, за которую Юнусов решил дернуть.

— Что в портфеле? — спросил генерал, кивая на выпирающий под шинелью сверток.

— Там векселя, по которым Россия платит кровью, пока в Петрограде пьют шампанское. Одно имя в этом списке заставит вас похолодеть, Александр Иванович. Хотите рискнуть и стать тем, кто это имя скроет от Царя?

Генерал Спиридович не дрогнул. Он был слишком опытным офицером, чтобы поддаться на эмоции фрейлины, но достаточно проницательным, чтобы учуять в словах Юнусова правду.

— Взять его. Но аккуратно, — бросил Спиридович казакам. — В кандалы не заковывать, шинель оставить.

Юнусова вывели из кареты. Вырубова попыталась что-то выкрикнуть, но генерал жестом приказал кучеру ехать дальше.

— Езжайте, Анна Александровна. Успокойте Государыню. Если этот человек — тот, за кого себя выдает, он будет услышан. Если нет — он исчезнет до рассвета.

Юнусова повели не через парадный подъезд, а через боковой вход для дворцовой прислуги, мимо бесконечных коридоров, обитых темным деревом. Его привели в «черную комнату» охраны — небольшое помещение без окон, освещенное одной тусклой лампой. Спиридович вошел следом и запер дверь.

— Доставайте, — коротко приказал он, указывая на стол. — У вас есть пять минут, Юсуф Исаевич. Если я увижу там фальшивку или банковские кляузы — вы отправитесь к Рачковскому в мешке.

Юнусов, не торопясь, расстегнул шинель. Пальцы его были холодными, но твердыми. Он выложил на стол сверток с векселями.

— Смотрите сами, генерал. Это отчеты о поставках снарядов через фирму «Виккерс» и её российских посредников. Здесь суммы откатов и даты, когда эшелоны с боеприпасами странным образом «терялись» на путях.

Спиридович склонился над бумагами. Юнусов видел, как желваки заходили на лице генерала. Тот дошел до страницы с личными пометками Витте и замер.

— Вы понимаете, что здесь написано? — прошептал Спиридович, поднимая глаза. — Если это правда, то половина Ставки должна стоять у стенки. А тот, кто стоит во главе списка... — он не договорил, его взгляд упал на имя, которое ранее так напугало Вырубову.

В коридоре послышался топот сапог и громкий голос, требующий открыть дверь. Это были люди Рачковского, добравшиеся до Царского Села.

— Спрячьте это, — Спиридович рывком вернул бумаги Юнусову. — Быстро! За шкаф, в вентиляцию!

Юнусов едва успел нырнуть в тень за массивным дубовым шкафом, как дверь распахнулась. На пороге стоял Рачковский — без котелка, со взъерошенными волосами, его глаза пылали яростью.

— Где он, Александр Иванович?! — выкрикнул он, игнорируя чины. — Я знаю, что карета Вырубовой проехала здесь! Где этот вор?!

Спиридович медленно повернулся к нему, вытирая руки платком.

— Вор? Вы о ком, Петр Иванович? В этой комнате только я и моя ответственность перед Государем. А ваши шпионы, кажется, перегрелись на солнце.

Юнусов за шкафом сжал зубы, чувствуя, как под пальцами шуршит бумага «векселей». Он был в шаге от пропасти, но теперь у него был союзник, который боялся этой правды так же сильно, как и жаждал её.

Генерал Спиридович действовал быстро и бесшумно, как человек, привыкший предотвращать катастрофы за секунды до взрыва. Пока Рачковский в соседнем зале препирался с дежурными офицерами, генерал нажал на незаметный выступ в дубовой обшивке стены.

Глава 4. «Александровский алтарь»
Июнь 1915 года. Царское Село.

Панель отошла с легким вздохом. За ней открылся узкий коридор, пахнущий сухим деревом и воском.

— Идите за мной и не смейте касаться стен, — прошептал Спиридович. — Эти ходы помнят еще Александра Второго. Они ведут прямо за гобелен в Малой приемной Государыни.

Юнусов шел в темноте, ориентируясь лишь на звук шагов генерала. Солдатская шинель казалась здесь, в сердце дворца, кощунственной подкладкой к роскоши, которую он чувствовал кожей. Векселя Витте грели грудь — теперь это были не просто бумаги, а его единственный пропуск обратно в мир живых.

Они остановились перед глухой стеной. Спиридович прильнул к едва заметной щели.

— Она там. Одна. Вырубова успела подготовить почву, но Александра Федоровна в сильном волнении. Помните, Юсуф Исаевич: одно неверное слово — и вы станете для неё личным врагом. Она не прощает нападок на Семью и Ставку.

Генерал нажал рычаг. Гобелен с изображением лесной охоты качнулся, и Юнусов шагнул в залитую мягким светом комнату.

Запах лаванды и роз здесь был почти осязаемым. У окна, спиной к нему, стояла женщина в белом платье. Её фигура казалась хрупкой, но напряженной, как натянутая тетива. Услышав шорох, она резко обернулась.

— Вы… — голос Александры Федоровны был тихим, с легким английским акцентом, который всегда проявлялся у неё в минуты душевного трепета. — Анна сказала, что ко мне пришел призрак из прошлого. Хранитель, за которым охотится вся полиция Петрограда.

Юнусов вышел на середину ковра и медленно опустился на одно колено. В этом жесте не было подобострастия — только осознание тяжести момента. Он расстегнул шинель, достал сверток и положил его на низкий столик рядом с неоконченным рукоделием императрицы.

— Ваше Величество, я пришел не как призрак, а как бухгалтер, — Юнусов поднял голову. — Перед вами счета, которые оплачены не золотом, а жизнями ваших солдат.

Императрица подошла к столику. Её тонкие пальцы коснулись вощеной бумаги. Она посмотрела на грязную шинель Юнусова, на его изможденное лицо, а затем — на бумаги.

— Рачковский утверждает, что вы везете ложь, купленную на немецкие деньги, — произнесла она, вглядываясь в заголовок первой страницы. — Что Витте перед смертью лишился рассудка и доверил вам плод своих фантазий. Почему я должна верить вам, а не моим верным слугам в Ставке?

— Потому что у «верных слуг» в Ставке есть счета в Стокгольме, Ваше Величество. А у меня — только эта шинель и имя, которое Витте вписал в список последним. Посмотрите на четвертую страницу. Имя того, кто курирует закупки снарядов.

Александра Федоровна перевернула лист. Её взгляд заскользил по строчкам. Юнусов видел, как побелели её губы. Она знала это имя. Это был человек, которого она считала оплотом монархии, чей портрет стоял в её личном альбоме.

Внезапно в коридоре за дверью раздались громкие голоса и тяжелый топот.

— Аликс! Аликс, ты здесь? — это был голос Императора Николая II.

Императрица вздрогнула. Она посмотрела на Юнусова, затем на бумаги, и в её глазах мелькнула вспышка отчаяния.

— Спрячьтесь за ширму! — приказала она шепотом. — Немедленно!

***

Юнусов замер за шелковой ширмой, расшитой бледными розами. Сквозь тонкую ткань и щели в резьбе он видел, как в комнату вошел Николай II. Государь выглядел бесконечно уставшим: плечи опущены, в глазах — та особая сухая печаль, которая появляется у людей, привыкших получать плохие новости.

Николай подошел к супруге и припал лбом к её плечу. Александра Федоровна инстинктивно накрыла ладонью векселя, лежавшие на столе, но не убрала их.

— Ники, ты из Ставки? — тихо спросила она, поглаживая его по рукаву мундира.

— Да, Аликс... Там невыносимо. Генералы спорят, Николаша требует невозможного, а фронт... фронт пятится. — Император тяжело вздохнул и опустился в кресло напротив столика. — Знаешь, единственное, что дает мне силы — это верность немногих. Сегодня Сухомлинов (военный министр) снова заверил меня, что задержка со снарядами — это лишь вопрос логистики. Он сказал, что к августу мы завалим немцев сталью.

Юнусов за ширмой едва не вскрикнул. Имя Сухомлинова в списке Витте было обведено двойной черной чертой. Именно через него шли те самые шведские транши, которые Юнусов видел в подвале банка.

— Ты ему веришь, Ники? — голос Императрицы дрогнул.

— Кому же еще верить, если не ему? — Николай поднял взгляд на жену. — Он предан мне лично. Без таких людей, как Владимир Александрович, я бы совсем опустил руки. Он — мой единственный надежный кассир в этой лавке хаоса.

За ширмой Юнусов чувствовал, как шинель пропиталась холодным потом. Он слышал, как Государь превозносит человека, который уже продал его армию. Это был момент абсолютной тишины перед обвалом.

— Аликс, что это у тебя? — Николай протянул руку к свертку под её ладонью. — Снова письма от Григория?

Александра Федоровна колебалась лишь секунду. Её пальцы мелко дрожали. Юнусов видел, как она медленно убирает руку, открывая верхний лист — тот самый, где черным по белому была расписана схема «откатов» военного министра.

— Это не письма, Ники, — прошептала она. — Это приговор. Григорий прислал ко мне человека... Хранителя. Он привез бумаги Витте. Читай вторую страницу. Там, где про заводы Круппа и шведский транш.

Николай II нахмурился. Он взял лист, поднес его к глазам. В комнате воцарилась такая тишина, что Юнусов слышал тиканье золотых часов в кармане Императора.

Лицо Государя медленно менялось: от недоумения к гневу, а затем к какой-то мертвенной бледности. Он перевернул страницу, затем другую. Его руки начали дрожать так сильно, что бумага зашуршала.

— Этого не может быть... — прошептал Царь. — Это подделка. Рачковский предупреждал, что Витте перед смертью готовил провокацию...

В этот момент Юнусов понял: если он не выйдет сейчас, Николай убедит себя, что это ложь. Он должен стать живым свидетельством.

Юнусов шагнул из-за ширмы. Его появление было бесшумным, но Государь вздрогнул, инстинктивно схватившись за эфес сабли. Александра Федоровна закрыла лицо руками.

— Кто это?! — голос Николая II сорвался на крик. — Стража!

— Не зовите их, Ваше Величество, — Юнусов стоял неподвижно, не опуская головы. Его голос, спокойный и сухой, подействовал на Императора как ледяной компресс. — Те, кто стоит за дверью, служат Рачковскому. А Рачковский служит тем, кто вписан в этот список. Если они войдут, правда умрет вместе со мной прямо на этом ковре.

Николай замер. Он смотрел на грязного солдата и не узнавал в нем блестящего банкира, который еще год назад давал советы по конвертации займов.

— Юнусов? — прошептал Государь. — Что вы себе позволяете? В таком виде… в покоях Императрицы…

— Этот вид — единственное, что позволило мне донести до вас эти цифры сквозь заслоны ваших «верных слуг», — Юнусов сделал шаг к столу и указал на лист в руках Царя. — Вы назвали это подделкой, Государь. Но подделать можно подпись, а не движение капиталов. Взгляните на транш от двенадцатого мая. Пять миллионов марок через Стокгольмский банк «Энскильда». В этот же день Сухомлинов подписал отказ от закупки тяжелых гаубиц во Франции, сославшись на «дороговизну».

Николай II снова посмотрел в бумагу. Его взгляд лихорадочно метался по колонке цифр.

— Это... это может быть случайным совпадением, — упрямо произнес он, но в его голосе уже слышалась трещина. — Министр объяснял мне...

— Министр объяснял вам то, что вы хотели слышать, — Юнусов перевернул страницу. — А здесь — отчеты Витте о его личных беседах с немецкими банкирами. Немцы платили за тишину наших пушек. Сухомлинов — лишь верхушка. За ним стоят люди, которые убедили вас, что «снарядный голод» — это стихия, а не расчет.

— Вы обвиняете всё мое окружение! — Николай вскочил, сминая бумагу. — Вы предлагаете мне верить запискам покойника и человеку в дезертирской шинели?

— Я предлагаю вам верить арифметике, Ваше Величество, — Юнусов подошел вплотную к столу.

— Вы — хозяин земли русской, но вашими карманами распоряжаются те, кто уже купил себе место в будущем Берлина. Если я лгу — прикажите Спиридовичу расстрелять меня здесь же. Но прежде... прикажите сверить эти номера счетов с книгами Государственного банка. У вас есть это право. Пока еще есть.

Николай II замолчал. Он смотрел на Юнусова, и в этом долгом взгляде решалась судьба не только Хранителя, но и всей кампании пятнадцатого года.

— Если это правда, Юсуф Исаевич, — тихо произнес Царь, — то я — самый одинокий человек в этой империи.

— Вы не один, пока у вас есть те, кто говорит правду, от которой «выжигаются очи», — Юнусов вспомнил слова Распутина.

Этот стук в дверь прозвучал как удар топора. Николай II вздрогнул, а Александра Федоровна инстинктивно прижала руку к груди.

— Государь, — раздался за дверью уверенный, бодрый голос, — военный министр Сухомлинов просит экстренной аудиенции. Из Ставки доставлены депеши чрезвычайной важности!

Царь посмотрел на Юнусова. В его взгляде промелькнула почти детская беспомощность, смешанная с нарастающим гневом. Человек, чье имя только что было названо символом предательства, стоял всего в нескольких аршинах, за тонким деревом двери.

— Спрячьтесь! — Николай указал Юнусову на ту же ширму, но на этот раз в его жесте была не просьба, а приказ главнокомандующего.

Юнусов нырнул в тень. Он едва успел прикрыть край серой шинели, как дверь распахнулась.

Владимир Александрович Сухомлинов вошел в кабинет стремительно, по-военному щелкнув шпорами. Это был человек блестящий, с манерами светского льва и безупречной выправкой. На его лице сияла та самая уверенность, которая так успокаивала Государя.

— Ваше Величество! — Сухомлинов склонился в поклоне, не замечая бледности Царя. — Радостные вести! Нам удалось договориться о дополнительном транше через шведских посредников. Снаряды будут! Промышленники Тулы и Петрограда клянутся удвоить выработку к августу. Мы завалим врага металлом!

Николай II молчал. Он смотрел на министра, и Юнусов через щель в ширме видел, как рука Государя медленно легла на смятый лист «векселей», оставленный на столе.

— О каких посредниках вы говорите, Владимир Александрович? — голос Царя был подозрительно тихим. — Уж не о тех ли, что держат счета в банке «Энскильда»?

Сухомлинов на мгновение замер. Его улыбка не исчезла, но стала похожа на застывшую маску.

— Ваше Величество... Это технические детали. В условиях войны мы вынуждены использовать любые каналы...

— Любые? — Николай вдруг резко выпрямился. — Даже те, что оплачены из Берлина? Мне донесли, что за каждую вашу «договоренность» наши солдаты платят молчанием пушек под Перемышлем.

— Это клевета! — Сухомлинов пафосно прижал руку к орденам. — Кто посмел осквернить слух Вашего Величества подобной ложью? Это козни Витте, его призраки до сих пор бродят по Петрограду! Рачковский докладывал мне о немецком шпионе в форме санитара...

— Этот «шпион» сейчас здесь, — произнес Николай II, глядя прямо в глаза министру. — Выходите, Юсуф Исаевич.

Юнусов вышел. Пыльный, в грязной шинели, он выглядел в этом золоченом кабинете как сама совесть, восставшая из окопной грязи. Сухомлинов побледнел, его глаза расширились — он узнал банкира, которого считал похороненным в лесах под Барановичами.

— Ну, господин министр, — Юнусов подошел к столу. — Расскажите Государю про транш от двенадцатого мая. Только не забудьте упомянуть, что в тот день вы получили не снаряды, а личную благодарность от директоров Круппа.

Сухомлинов мгновенно перешел в контратаку. Его лицо, еще секунду назад бледное, залилось краской благородного возмущения. Он вытянулся во фрунт, и звон его шпор подчеркнул тишину кабинета.

— Ваше Величество! — голос министра гремел, наполняя комнату фальшивым металлом. — Я требую прекратить этот фарс! Перед вами — дезертир и государственный преступник, которого охранка ищет по всей империи! Вы слушаете бредни человека, чьи счета заморожены за связь с германской разведкой!

Он ткнул пальцем в сторону Юнусова, и его рука не дрогнула.

— Эти бумаги — искусная фальшивка, состряпанная в Берлине, чтобы рассорить Государя с его верными слугами. Рачковский предупреждал: Витте перед смертью окончательно впал в безумие и стал инструментом в руках кайзера. Если вы сейчас же не прикажете арестовать этого самозванца, завтра вся Россия узнает, что во дворце принимают шпионов!

Николай II замер. Вечные сомнения Государя, его привычка верить тем, кто громче клянется в верности, начали брать верх. Он посмотрел на Юнусова, затем на своего блестящего министра.

— Юсуф Исаевич... — неуверенно начал Николай, — слова Владимира Александровича имеют вес. Вы действительно в розыске. Чем вы докажете, что эти цифры — не плод воображения покойного графа?

Юнусов почувствовал, как время ускользает. Сухомлинов был мастером придворных баталий, и сейчас он выигрывал.

— Доказательство в моем кармане, — Юнусов медленно, под прицелом глаз министра, достал маленькую записную книжку в сафьяновом переплете. — Здесь — не только суммы. Здесь — номера личных сейфов в Стокгольме, открытых на имя... супруги господина министра.

Сухомлинов на мгновение запнулся, его уверенность дала трещину.

— Сверьте это с данными контрразведки, — продолжал Юнусов, не обращая внимания на ярость в глазах врага. — Или спросите генерала Спиридовича, который ждет за дверью. Он уже видел эти записи и знает, что они подлинные.

— Спиридович? — Николай II вскинул голову. Глава личной охраны был единственным, чья честность для Царя была абсолютной.

— Вызывайте его, Ники! — Александра Федоровна, до этого молчавшая, решительно встала. — Пусть генерал скажет свое слово перед Богом и Государем.
Николай нажал на колокольчик. Дверь открылась, и на пороге возник Спиридович. Его лицо было непроницаемым, но взгляд, брошенный на Сухомлинова, был взглядом палача.

Этот момент стал точкой невозврата. Сухомлинов, осознав, что «барьер» Спиридовича не преодолеть, а Николай II вот-вот отдаст приказ об аресте, утратил рассудок от ужаса.

— Вы все… вы все в заговоре против меня! — взвизгнул министр. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Шпионы! Изменники!

Его рука метнулась к кобуре. Это было движение, отработанное годами службы, молниеносное и безумное. В тишине кабинета щелчок расстегиваемой застежки прозвучал как удар хлыста.

Юнусов даже не шелохнулся. В своей тяжелой, грязной шинели он чувствовал себя странно отстраненным, словно наблюдал за падением карточного домика со стороны. Но Спиридович среагировал быстрее.

Генерал сделал шаг вперед, перехватывая запястье Сухомлинова в тот самый момент, когда вороненая сталь браунинга показалась из кожи. Раздался сухой хруст — Спиридович вывернул руку министра с такой силой, что тот вскрикнул и выронил оружие на персидский ковер.

Николай II вскочил, опрокинув кресло.

— Владимир Александрович! — голос Государя дрожал от ярости и разочарования. — В моем кабинете?! Перед лицом Государыни?!

Сухомлинов рухнул на колени, хватаясь за сломанную кисть. Его блестящий мундир смялся, ордена жалко звякнули о пол. Он больше не был «львом Ставки». Перед ними ползал старик, пойманный на воровстве и попытке убийства.

— Уведите его, — тихо, почти безжизненно произнес Николай, отворачиваясь к окну. — Спиридович, возьмите его под стражу. Без огласки... пока. И вызовите Рачковского. Я хочу видеть его через полчаса.

— Ваше Величество, — подал голос Юнусов, — Рачковский не придет за правдой. Он придет, чтобы замести следы. Если вы отдадите ему бумаги...

— Я знаю, что мне делать, Юсуф Исаевич! — резко оборвал его Царь, но тут же смягчился. — Оставьте векселя здесь. Спиридович, отведите Хранителя в гостевые покои. И найдите ему... найдите ему достойное платье. Хватит с нас этой маскарадной серости.

***

Юнусова вели по тем же тайным переходам, но теперь он не прятался. Он чувствовал, как с его плеч спадает невидимая гора. «Снарядный аппетит» предателей был притушен, но он знал: это лишь одна голова гидры.

Когда Спиридович оставил его в богато убранной комнате, Юнусов подошел к зеркалу. Из него смотрел человек в солдатской шинели с лицом, иссеченным морщинами последних дней. Он достал из кармана последнюю вещь, которую не отдал Царю — ту самую траурную карточку с похорон Витте.

— Мы сделали это, Сергей Юльевич, — прошептал он, глядя на свой портрет в зеркале. — Но боюсь, что для Империи это лекарство пришло слишком поздно.

Победа в Царском Селе оказалась горькой. Пока Юнусов смывал дорожную пыль в гостевых покоях дворца, Рачковский, почуяв политическую смерть, перешел к тактике выжженной земли. Если он не мог заполучить векселя, он должен был уничтожить всё, ради чего Юнусов затеял эту игру.


Глава 5. «Крах по номиналу»
Июнь 1915 года. Петроград.

Рачковский стоял в кабинете Юнусова в Международном коммерческом банке. На Невском уже догорал закат, и длинные тени ложились на разгромленные столы. Его люди работали быстро и методично: вскрывали потайные ящики, швыряли на пол долговые книги, рвали ценные бумаги. Но Рачковский искал не деньги.

— Чисто, Петр Иванович, — доложил филер, тот самый «санитар», вытирая со лба пот. — Подвал опечатан, но там только пепел после пожара. Ячеек, о которых вы говорили, нет.

Рачковский медленно подошел к окну. Его лицо было бледным, в руках он нервно крутил серебряный колокольчик со стола Юнусова.

— Он во дворце, — прошептал Рачковский, глядя на пустую улицу. — Спиридович переиграл нас на въезде. Сейчас Хранитель поет свою песню Самим, и Сухомлинов уже пакует чемоданы для Петропавловки. Вы понимаете, что это значит для нас?

Филер промолчал, опустив голову.

— Это значит, — Рачковский резко обернулся, и его голос сорвался на шипение, — что завтра за мной придут. Но я не уйду один. Если Юнусов думает, что бумажки Витте купят ему счастье, он забыл, что в этой империи самая дешевая валюта — жизнь.

Он швырнул колокольчик в зеркало. Осколки со звоном посыпались на ковер.

— На Мойку. Живо! — скомандовал он. — Раз Юнусов спрятался за юбку Императрицы, мы возьмем его за ту юбку, которую он оставил дома. Софья должна быть у меня на Фонтанке до полуночи. Если Спиридович не отдаст мне банкира, я обменяю его жену на молчание.

Набережная реки Мойки, 12.

Софья сидела в гостиной, не зажигая ламп. Она слышала, как к дому подкатили два экипажа. Тяжелый стук в дверь не напугал её — она ждала его с того самого момента, как Юнусов исчез в карете Вырубовой. Она знала: за честность мужа всегда платит семья.

Дверь распахнулась без предупреждения. Рачковский вошел первым, окутанный запахом ночного дождя и ярости.

— Анна Александровна не предупредила вас о визите, Софья Николаевна? — Рачковский отвесил издевательский поклон. — Ваш супруг сейчас занят — он переписывает историю России. А я здесь, чтобы помочь вам собраться. Прогулка на Фонтанку в это время года особенно полезна для тех, кто слишком много знает.

— Юсуф дошел до цели, не так ли? — Софья поднялась, глядя ему прямо в глаза. В её руках была маленькая шкатулка, которую она сжимала так же крепко, как её муж — векселя. — Раз вы здесь, значит, у вас больше нет власти над ним.

— У меня есть власть над вами, — Рачковский подошел вплотную. — И поверьте, когда завтра Юнусов выйдет из дворца героем, он найдет этот дом пустым. Собирайтесь. И не забудьте теплые вещи. В подвалах Департамента полиции прохладно даже в июне.

Этот арест не прошел бесшумно. Набережная Мойки, хоть и опустела к ночи, имела свои «глаза».

Когда жандармы Рачковского выводили Софью под локоть из парадного, на противоположной стороне набережной остановился роскошный «Делоне-Бельвиль» с флагманом на крыле. Из автомобиля вышел человек в безупречном фраке и цилиндре — Морис Палеолог, французский посол.

Он возвращался с позднего приема и замер, наблюдая, как женщину в ночном платье, наспех прикрытом манто, заталкивают в закрытую карету. Палеолог знал Софью — она была украшением многих дипломатических обедов, а банк Юнусова был ключевым партнером французских инвесторов.

— Monsieur Ratchkovsky? — голос посла прозвучал в ночной тишине холодно и отчетливо. — Что здесь происходит? Разве в Петрограде теперь принято арестовывать дам высшего света без предъявления обвинений в присутствии дипломатического корпуса?

Рачковский замер. Встреча с послом союзной державы, от которой Россия зависела в поставках тех самых снарядов, была последним, что ему сейчас требовалось. Это уже не был внутренний обыск — это пахло международным скандалом.

— Господин посол, это государственная необходимость, — Рачковский попытался изобразить почтение, но его голос выдавал нервозность. — Софья Николаевна проходит свидетелем по делу о шпионаже. Мы лишь обеспечиваем её безопасность.

— Безопасность в подвалах Фонтанки? — Палеолог иронично приподнял бровь. — Я завтра же утром буду иметь честь завтракать с министром иностранных дел Сазоновым. Надеюсь, он сможет объяснить мне, почему жена крупнейшего банкира, обеспечивающего французские транши, находится под стражей.

Рачковский понял: его «тихий» арест провалился. Палеолог не просто свидетель — он свидетель с правом голоса в Париже.

— Ваше право, господин посол, — Рачковский резко захлопнул дверцу кареты с Софьей. — Но война диктует свои правила. Едем!

Карета рванула с места. Палеолог остался на набережной, глядя ей вслед. Он достал записную книжку.

— Шпионаж... — прошептал он по-французски. — Или просто кто-то нашел ключ к слишком большому количеству сейфов.

Ситуация в Царском Селе (утро следующего дня):

Юнусов, облаченный в приличный штатский костюм, предоставленный Спиридовичем, пил кофе, когда в комнату ворвался генерал.

— Юсуф Исаевич, плохие новости. Рачковский взял вашу супругу. Его не остановило даже присутствие Палеолога на набережной. Софья на Фонтанке. Рачковский прислал записку: он требует оригинал списка в обмен на её свободу. У вас есть два часа.

Юнусов поставил чашку на столик. Рука его не дрогнула, но в глазах застыл холодный блеск — тот самый, что появлялся у него перед самыми рискованными биржевыми атаками.

— Отдать оригинал — значит признать, что кровь наших солдат стоит дешевле, чем безопасность моей семьи. Софья первая прокляла бы меня за это, — Юнусов посмотрел на Спиридовича. — Рачковский ставит на страх, но он забыл, что Россия сейчас воюет не одна.

— Александр Иванович, — обратился он к генералу, — Рачковский боится только одного: потери своей «рукопожатности» в Европе. Без французских кредитов его ведомство не сможет платить даже своим филерам. Нам не нужны пушки, нам нужен телефон.

Юнусов подошел к аппарату прямой связи.

— Соедините меня с французским посольством. Лично с господином Палеологом.

Спиридович заколебался, понимая, что звонок из Царского Села через голову Министерства иностранных дел — это нарушение всех протоколов. Но, глядя на решительное лицо Хранителя, он молча кивнул телефонистке.

— Алло? Морис? — Юнусов заговорил на безупречном французском. — Это Юсуф. Да, я жив. Благодарю вас за бдительность на Мойке... Слушайте меня внимательно. Рачковский удерживает Софью. Но дело не в ней. В моих руках — документы о саботаже французских военных заказов. Те самые пушки, которые не доехали до фронта, были оплачены вашими налогоплательщиками, а деньги ушли в карманы людей, которые сейчас держат мою жену.

На том конце провода воцарилась тяжелая тишина. Палеолог был дипломатом до мозга костей, но он также был патриотом Франции.

— Если через час Софья не будет на свободе, — продолжал Юнусов, — я передам копии этих счетов корреспонденту «Le Figaro». Весь Париж узнает, как русская охранка покрывает воровство французских денег. Правительство Вивиани падет в тот же день, и вы знаете это лучше меня.

— Юсуф, вы ставите меня в невозможное положение... — донесся глухой голос Палеолога. — Но вы правы. Франция не платит за предательство. Ждите.

Набережная Фонтанки, 16. Департамент полиции.

Рачковский сидел в своем кабинете, потирая воспаленные глаза. На столе лежал ультиматум, который он собирался отправить в Царское. Но телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Звонили не из Дворца. Звонили из Министерства иностранных дел.

— Петр Иванович? — голос министра Сазонова дрожал от ярости. — Что за чертовщину вы устроили с госпожой Юнусовой? Палеолог только что был у меня. Он заявил, что если дама не будет немедленно отпущена с официальными извинениями, Франция приостанавливает рассмотрение вопроса о новом военном займе до выяснения «коррупционных рисков». Вы понимаете, что вы наделали? Вы оставили армию без денег ради своих интриг!

Рачковский почувствовал, как воротник мундира стал тесным.

— Но, Сергей Дмитриевич... Юнусов шпион! У него архивы Витте!

— Мне плевать, чьи у него архивы! — рявкнул Сазонов. — Если через пятнадцать минут Софья Юнусова не будет сидеть в посольском автомобиле, завтра вы будете искать работу в уездном отделении полиции под Владивостоком. И это в лучшем случае!

Рачковский медленно положил трубку. Его план, такой безупречный еще час назад, рассыпался под ударом парижского золота.

— Выпустить её, — хрипло бросил он вошедшему филеру. — И подайте ей карету до посольства. Лично проследите, чтобы ни одна волосинка не упала с её головы.

Рачковский поморщился, осознавая, что «Делоне-Бельвиль» Палеолога уже ждет у ворот, рыча мотором и привлекая внимание всей Фонтанки.

— Отставить карету, — хрипло бросил он филеру, — она уедет на том самодвижущемся чудовище, на котором прибыл посол. Проследите, чтобы её вещи вынесли немедленно. И... — он замялся, желчно скривив губы, — принесите ей мои извинения. Скажите, что произошло «досадное недоразумение с документами».

Когда Софья вышла из тяжелых дверей Департамента полиции, утренний воздух Петрограда показался ей невероятно сладким, несмотря на привкус угольной гари. Палеолог лично открыл перед ней дверцу автомобиля.

— Madame, — он склонился в поклоне, — Франция счастлива служить вашей безопасности. Ваш супруг оказался более искусным дипломатом, чем многие в этом городе.

Софья оглянулась на серое здание на Фонтанке. В одном из окон она заметила силуэт Рачковского. Он стоял неподвижно, и в его позе больше не было властности — только затаенная, холодная злоба проигравшего игрока.

Автомобиль тронулся, унося её под защиту французского флага. А в это время в Царском Селе Юнусов вешал трубку телефона. Он знал: Софья спасена, но теперь он окончательно стал мишенью для всей «черной сотни» казнокрадов.

В дверь комнаты вошел Спиридович с запечатанным конвертом.

— Юсуф Исаевич, Государь принял решение. Вы назначены чрезвычайным комиссаром по проверке военных заказов. У вас есть полномочия входить в любые кабинеты, но помните: Рачковский — не единственный, кто захочет остановить ваше следствие. Теперь вам понадобится не только архив Витте, но и личная охрана из моих людей.

Юнусов понял, чтобы разбить «снарядную мафию», ему нужна трибуна. Государственная Дума в 1915 году — это кипящий котел, где зреет «Прогрессивный блок», и появление там человека с архивами Витте произведет эффект разорвавшейся бомбы.


Глава 6. «Трибуна и эшафот»
Июнь 1915 года. Петроград, Таврический дворец.

Таврический дворец гудел, как потревоженный улей. Депутаты в сюртуках и редкие военные в мундирах сбивались в группы в кулуарах. Слухи о падении Сухомлинова уже просочились из Царского Села, превратившись в лавину домыслов.

Юнусов шел по бесконечным коридорам в сопровождении двух офицеров охраны Спиридовича. Теперь на нем был безупречный черный визитный костюм, а в руках — кожаный портфель, но уже не тот, старый, а новый, из грубой кожи, который казался весомее любого оружия.

— Юсуф Исаевич, вы понимаете, что делаете? — вполголоса спросил один из офицеров. — Рачковский еще не арестован. Его агенты здесь, среди прессы и помощников.

— Если я буду молчать, они убьют меня в тишине гостевых покоев, — отрезал Юнусов. — А здесь, под куполом Думы, каждое слово — это выстрел, который услышит вся страна.

Он вошел в кабинет председателя Думы Михаила Родзянко. Громоподобный голос «самого громкого человека России» был слышен еще из-за двери.

— ...это катастрофа, господа! Мы шлем на фронт людей без винтовок, в то время как министерство... — Родзянко осекся, увидев вошедшего Юнусова.

В кабинете присутствовал и лидер кадетов Павел Милюков. Оба политика замерли, глядя на «воскресшего» банкира.

— Юнусов? — Родзянко поправил очки. — Говорят, вы в бегах, за вами охотится вся охранка...

— Охранка охотится за правдой, Михаил Владимирович, — Юнусов положил портфель на стол. — Я здесь по поручению Государя как Чрезвычайный комиссар. Но я пришел не за санкциями. Я пришел за трибуной.

Милюков, всегда осторожный, подошел ближе.

— Вы хотите огласить список «черных касс» здесь? В зале заседаний? Юсуф Исаевич, это будет политическое землетрясение. Вы обрушите не только Сухомлинова, вы поставите под удар всю систему снабжения.

— Система снабжения уже мертва, Павел Николаевич, — Юнусов открыл портфель и достал копии векселей. — Она прогнила от Стокгольма до Владивостока. И пока мы деликатничаем, немцы берут наши города. Я дам вам имена. Я дам вам цифры. А вы дайте мне возможность сказать это так, чтобы завтра ни один казнокрад не смог спокойно спать.

Родзянко взял один из листов. Его лицо медленно наливалось багровым цветом.

— Боже мой... Здесь же члены Государственного совета. Здесь люди из окружения Великих Князей...

— Именно поэтому я здесь, — Юнусов посмотрел на часы. — Через час начинается заседание. Я прошу слова вне очереди.

Юнусов ступил на широкую мраморную лестницу Таврического дворца. До начала заседания оставалось десять минут. Вокруг него плотным кольцом шли офицеры Спиридовича, но даже их присутствие не могло унять дрожь воздуха — здание Думы буквально вибрировало от предчувствия скандала.

Он уже видел двери зала заседаний, когда из-за массивной колонны, прямо наперерез группе, шагнул человек. Это был не жандарм и не филер. Маленький, невзрачный господин в поношенной визитке, с лицом, которое забываешь через секунду после встречи. Такие люди обычно служат курьерами или мелкими письмоводителями.

Офицеры охраны инстинктивно подались вперед, но человек даже не поднял головы. Он просто шел мимо, якобы по своим делам, и лишь на мгновение его плечо задело локоть Юнусова.

В ту же секунду прогремел хлопок.

Это не был оглушительный выстрел боевой винтовки. Звук был сухим и коротким, как треск лопнувшей половицы. Юнусов почувствовал резкий удар в бок, словно его ткнули раскаленным прутом.

— Назад! — закричал один из офицеров, выхватывая револьвер.

Толпа в кулуарах вскрикнула и брызнула в стороны. Невзрачный господин исчез в сутолоке так стремительно, будто растворился в воздухе. Офицеры бросились в погоню, но путь им преградила внезапно возникшая группа «случайных» просителей, создав затор.

Юнусов покачнулся. Он прижал руку к боку и почувствовал, как пальцы мгновенно стали мокрыми и теплыми. Из-под черного сукна визитки начало расплываться темное пятно.

— Юсуф Исаевич! Вы ранены! — Спиридович, оказавшийся рядом, подхватил его под руку. — В лазарет, немедленно!

Юнусов закусил губу до крови, сдерживая стон. Боль была острой, пульсирующей, но он понимал: если он сейчас уйдет, «снарядная мафия» победит. Выстрел был сделан из малокалиберного «дамского» пистолета — Рачковский не хотел убить его на месте, он хотел заткнуть его, убрать с трибуны.

— Нет... — прохрипел Юнусов, сильнее сжимая портфель. — Ведите меня в зал. Сейчас.

— Вы истечете кровью на глазах у всех! — Спиридович попытался развернуть его.

— Тем лучше! — Юнусов выпрямился, превозмогая тошноту. — Пусть видят, какой ценой дается правда о их снарядах. Если я упаду на этой трибуне, мои бумаги дочитает Родзянко. Но я войду туда сам.

Он сделал шаг, оставляя на светлом мраморе лестницы редкие, тяжелые красные капли. Двери зала распахнулись. Родзянко уже стоял на возвышении, поправляя цепь председателя. В зале воцарилась гробовая тишина, когда депутаты увидели входящего банкира — бледного как мел, в расстегнутом сюртуке, с окровавленной ладонью, прижатой к портфелю.

Юнусов взошел на трибуну, держась за дубовый край рукой, которая уже не слушалась. Зал заседаний, обычно напоминавший рыночную площадь, погрузился в такую тишину, что было слышно, как кровь мерно капает с его обшлага на светлое дерево помоста. Красный стандарт на белом фоне.

— Господа… — голос Юнусова был сухим, ломким, но он разнесся по залу, как треск ломающегося льда. — Вы ищете причины наших поражений в стратегии… А они — в бухгалтерии.

Он не стал читать всё. Дрожащими пальцами он вытащил из портфеля один-единственный лист — «золотой список» посредников. Его глаза застилал туман, но он знал этот текст наизусть.

— Седьмой пункт… Фирма «Снаряд и сталь»… — Юнусов сглотнул вязкую, соленую слюну. — Получено тридцать миллионов золотом. На фронт не отправлено ни одного патрона. Бенефициар… — он назвал фамилию одного из самых влиятельных людей империи, и зал ахнул, как один человек.

Родзянко подался вперед, его лицо было мертвенно-бледным. Юнусов чувствовал, как жизнь уходит из него с каждым ударом сердца. Холод в боку сменился ледяным безразличием.

— Эти векселя… — прошептал он, слабея. — Они выписаны на имя Смерти. И вы все… вы все подписались под ними своим молчанием. Витте… он знал…

Юнусов попытался поднять портфель, чтобы передать его председателю, но силы окончательно оставили его. Кожаная папка соскользнула с трибуны и с глухим стуком упала к ногам депутатов, рассыпав по полу ведомости с печатями шведских банков.

Сам Юнусов медленно, почти грациозно, осел назад. Он не упал — он словно растворился в пространстве. Его голова откинулась на спинку кресла председателя, глаза замерли на огромном портрете Государя на стене.

— Юсуф Исаевич! — Родзянко вскочил, подхватывая его, но Хранитель уже не отвечал.

Зал взорвался. Это был не шум — это был рев раненого зверя. Депутаты бросились к трибуне, хватая разлетевшиеся листы. Спиридович и его офицеры окружили тело Юнусова, закрывая его от вспышек магния и рук репортеров.

Правда была сказана. И цена этой правды теперь лежала на дубовом полу Таврического дворца, пропитывая бумагу «векселей» живой, неостывшей кровью.

***

Юнусова унесли на носилках сквозь строй застывших, потрясенных людей. В этот вечер Петроград перестал спать. Список Витте стал достоянием нации, и никакая цензура Рачковского больше не могла остановить пожар.

Но в госпитале Царского Села, куда под конвоем Спиридовича доставили Хранителя, врачи лишь качали головами. Пуля была отравлена «индийским ядом» — еще одним подарком из арсенала старых мастеров охранки.


Глава 7. «Инфляция души»
Июль 1915 года. Царское Село, лазарет Её Величества.

Мир для Юнусова сузился до пятна света от лампады под иконой. Яд, которым была смазана пуля, действовал медленно, превращая кровь в густой, холодный свинец. В лихорадочном бреду стены палаты раздвигались, и он снова оказывался в подвале своего банка, но вместо сейфов там стояли бесконечные ряды гробов, обитых золотой фольгой.

— Юсуф… ты всё считаешь? — Раздался голос, от которого по коже пробежал мороз.

В углу, на стопке векселей, сидел Илья Левин. Он выглядел точно так же, как в ту последнюю ночь — в безупречном сюртуке, но лицо его было обожжено пламенем, а из пустых глазниц сыпался пепел.

— Мы с тобой — просто плохие записи в бухгалтерской книге Бога, — прошептал Левин, протягивая к нему обугленную руку. — Ты думал, что правда спасет империю? Правда только ускоряет крах. Посмотри на свои руки… они в моей крови, а не в золоте.

— Я делал то, что должен был, — попытался ответить Юнусов, но вместо слов из горла вырвался лишь хрип.

Внезапно тень Левина развеялась. В палату, наполненную запахом эфира и воска, вошел другой человек. Тяжелая поступь, запах чеснока и ладана. Распутин.

Старец подошел к кровати, отодвинув в сторону военного хирурга, который пытался протестовать. Григорий положил свою огромную, горячую ладонь прямо на лоб Юнусова.

— Тише, милай, тише… — прогудел он. — Бесы за тобой пришли, за долгами тянутся. Илья твой в аду уже все котировки выучил, тебя ждет. Но не время еще. Рано тебе в землю, Хранитель. Ты еще не всё увидел.

Распутин обернулся к дверям. Там, в тени, стояла Софья. Её лицо, осунувшееся после Фонтанки, в свете лампады казалось прозрачным.

— Молись, девка! — прикрикнул Григорий. — Силу свою ему отдавай, а я его дух за подол подержу, чтоб в бездну не соскользнул.

Софья упала на колени у края кровати, схватив Юнусова за холодную руку. Она не плакала — в её глазах была та самая решимость, с которой она выходила из кареты Палеолога.

— Юсуф, вернись… — шептала она. — Рачковский бежал. Сухомлинов в крепости. Ты победил, слышишь? Ты не можешь уйти сейчас, когда золото снова заговорило правду.

В этот момент в сознании Юнусова произошло странное: он увидел Витте. Сергей Юльевич стоял на палубе корабля, уходящего в туман. Он не улыбался, он просто кивнул на сверток в руках Юнусова.

— Стандарт удержан, Юсуф Исаевич, — произнес Витте. — Но помните: за конвертацию правды в жизнь всегда платит тот, кто её озвучил.

***

Юнусов открыл глаза. Боль в боку утихла, превратившись в тупое, изматывающее нытье, но во рту всё еще стоял горький привкус яда. Первое, что он увидел — край белого фартука с красным крестом.

Он повернул голову. У окна, в ореоле холодного июльского света, стояла Императрица. Она была в форме сестры милосердия, и эта простота одежды лишь подчеркивала её отстраненность. Она не сидела рядом, как Софья, — она возвышалась над ним, как судья.

— Вы вернулись к нам, Юсуф Исаевич, — произнесла Александра Федоровна. Её голос был ровным, лишенным той теплоты, с которой она принимала его в своем кабинете неделю назад. — Врачи говорят, это чудо. Григорий Ефимович утверждает, что это воля Божья.

Юнусов попытался приподняться, но Императрица остановила его едва заметным жестом руки.

— Лежите. Вам нельзя двигаться. Ваш поступок в Думе… — она сделала паузу, и её глаза стали похожи на два осколка льда. — Вы добились своего. Сухомлинов смещен. Рачковский объявлен в розыск. Вся Россия теперь обсуждает ваши «векселя», как будто это Священное Писание.

— Я лишь хотел, чтобы Государь знал правду, — прохрипел Юнусов.

— Правда… — она горько усмехнулась. — Ваша правда разрушила покой Ники. Вы вынесли сор из дворца на площадь. Теперь каждый лавочник в Думе считает, что имеет право судить помазанника Божьего за ошибки его министров. Вы спасли армию от снарядного голода, но вы накормили народ ядом сомнения.

Юнусов почувствовал, как между ними выросла стена. Он понял: его признали спасителем, но за это же его никогда не простят. Для Александры Федоровны он стал тем, кто нарушил сакральность власти, сделав её уязвимой.

— Благодарю вас за заботу о моем здоровье, Ваше Величество, — тихо ответил он.

— Не благодарите. Вы — Хранитель, Юнусов. Но теперь вам нечего хранить. Оригинал списка Витте сожжен по моему приказу.

Юнусов вздрогнул.

— Сожжен? Но там были доказательства…

— Там была грязь, которая не должна касаться истории, — отрезала она. — Копий в Думе достаточно для следствия. Но корень, который выкопал Витте, должен был исчезнуть. Теперь вы свободны. Как только встанете на ноги — я советую вам покинуть Петроград. На время. Или навсегда.

Императрица повернулась и вышла, не оглянувшись. Юнусов остался в тишине. Он победил в войне за снаряды, но проиграл в войне за доверие.

***

Когда шаги Александры Федоровны стихли в коридоре, к кровати Юнусова подошла Софья. Она выглядела изможденной, но в её движениях появилась та странная собранность, которую дает только пережитый ужас.

— Она сказала, что всё сожжено, — прошептал Юнусов, глядя в потолок. — Она думает, что пепел не имеет памяти.

Софья наклонилась к самому его уху. Её дыхание коснулось его щеки, а в руку она вложила крошечный холодный предмет — плоский медальон на тонкой цепочке, который она всегда носила на груди.

— Она сожгла бумагу, Юсуф, — едва слышно проговорила жена. — Но она не знает про французский аппарат в твоем кабинете. В ту ночь, когда ты был в Барановичах, я провела четыре часа, перенимая каждую страницу на микропластины. Рачковский искал сверток, а я держала «векселя» в ладони.

Юнусов нащупал защелку медальона. Внутри, под слоем эмали, были спрятаны тончайшие стеклянные негативы. Вся «грязь», которую Императрица пыталась превратить в дым, была здесь — зафиксированная светом и химией.

— Витте был прав, — Юнусов сжал медальон в кулаке. — Золото можно переплавить, бумагу — сжечь. Но информация в двадцатом веке становится бессмертной.


Глава 8. Нулевой баланс
Август 1915 года. Петроград.

Юнусов еще опирался на трость, когда Спиридович заехал за ним в лазарет на закрытом автомобиле. Генерал был хмур. Его безупречный мундир казался тусклым, а взгляд — избегающим.

— Вам нужно это увидеть, Юсуф Исаевич, — коротко бросил он. — Прежде чем вы покинете город. Это… долг вежливости, если можно так выразиться.

Они ехали по пустеющему Петрограду. Город жил в тревожном ожидании — газеты кричали о падении Ковно, а на рынках уже начинались первые хлебные бунты. Автомобиль остановился у дома на Фонтанке, но не у Департамента полиции, а у невзрачного доходного дома неподалеку.

Квартира Рачковского была вскрыта. В воздухе стоял запах застоявшегося табака и дорогого коньяка. В кабинете царил идеальный, хирургический порядок, который пугал сильнее любого разгрома. В камине остывал тонкий слой белого пепла — Рачковский сжег не только документы, он сжег свое прошлое.

Спиридович поднял с массивного стола предмет, который одиноко поблескивал в лучах закатного солнца. Это был золотой империал, но изуродованный: кто-то с силой разрубил его пополам, оставив рваные, острые края.

— Он исчез, Юсуф Исаевич, — Спиридович вертел в пальцах обломок золота. — Вышел из здания за полчаса до указа об отставке. Рачковский не из тех, кто ждет ареста. Он из тех, кто его организует.

Под разрубленной монетой лежала записка. Юнусов узнал каллиграфический почерк Петра Ивановича.

«Золотой стандарт — это вера. А вера в этой стране закончилась. До встречи в мире, который будет построен на осколках. Я подожду, когда ваш "завет" станет единственной твердой валютой среди пепла».

Юнусов взял половинку империала. Острый край золота больно уколол ладонь.

— Он не бежал, генерал, — тихо произнес Юнусов. — Он просто свел свой баланс к нулю. Рачковский понимает, что старая империя — это уже не актив, а пассив. Он ушел ждать большой инфляции... инфляции государств.

— Вы тоже уезжаете? — спросил Спиридович.

— Да. Но я забираю с собой негативы. Если золото разрублено, значит, теперь мы будем торговать его осколками.

Юнусов вышел на набережную Фонтанки. Ветер трепал полы его пальто, а в кармане позвякивал обрубок монеты. Он знал: его дуэль с Рачковским не закончена. Она просто переходит в новую фазу, где не будет ни министерств, ни охранки, ни банков — только два человека и один великий секрет исчезнувшей страны.