Новейшая теория самоубийств

Глава I

  Мир не был тюрьмой, как ошибочно полагали гностики. Тюрьма подразумевает наказание. Мир был фермой, а точнее — гигантским майнинговым комплексом. Только добывали здесь не криптовалюту, а эмоции, перегнанные через фильтры времени в чистую энергию страдания и надежды.

  Игнат Вербицкий, старший аудитор Департамента Целостности, сидел в своем кабинете, где пахло озоном и старой кожей. За окном, в сером киселе московского ноября, пульсировал Город — исполинский реактор, пережевывающий миллионы судеб. Перед Игнатом лежало «Дело № 404/Omega». Самоубийца.

  Для обывателя самоубийца — это трагедия, слабость или безумие. Для Вербицкого это был «Несанкционированный разрыв контракта». Или, если говорить на языке внутренней кухни Департамента, — «Утечка теплоносителя».

— Вы понимаете, почему мы не можем закрыть это дело как обычную асфиксию? — спросил его начальник, человек с лицом, похожим на скомканную пергаментную бумагу.

— Понимаю, — сухо ответил Вербицкий, разглядывая фото с места происшествия. Тело, висящее в пустой квартире, выглядело не как труп, а как сброшенная куклой одежда. — Он оставил записку. Но не буквами.

— Именно. Он оставил код. Он не просто ушел. Он попытался взломать дверь с той стороны.

  Вербицкий знал: Система (или, как ее называли в кулуарах, «Архитектор») ненавидит пустоты. Каждый человек — это ячейка, генерирующая ток. Мы рождаемся с долгом. Жизнь — это выплата кредита, взятого нашей биологией у небытия. Мы платим потом, слезами, оргазмами, мыслями. И естественная смерть — это момент, когда батарейка садится окончательно. Акт списания, заверенный печатью энтропии.

  Но самоубийца... О, это совсем другое. Это бунт. Это саботаж на конвейере. Это рабочий, который вместо того, чтобы точить деталь, бросает в станок гаечный ключ.

Глава II

  Вербицкий вышел на улицу, чтобы закурить. Дым был горьким, как правда. Он размышлял о природе запрета.

  Почему все религии мира, эти древние корпоративные уставы, так единодушно проклинают суицид? Христианство, Ислам, Иудаизм — все они грозят вечными муками. Ад для самоубийц — это спецблок, изолятор строгого режима. Почему? Неужели Богу, создавшему галактики, есть дело до того, на какой минуте матча игрок покинул поле?

  Ответ, к которому пришел Вербицкий за годы службы, был циничен и прост. Религия — это отдел кадров Системы. Ее задача — удержать работника на месте до конца смены.

  Представьте завод. Условия ужасные: жара, шум, токсичные испарения. Если рабочим сказать, что за воротами их ждет свобода и покой, цеха опустеют за час. Все перережут себе вены, чтобы уволиться. Производство встанет. Энергия перестанет течь к Архитектору.

  Поэтому HR-отдел (церковь) придумал гениальный ход: он объявил, что самовольное увольнение карается переводом в цех с еще более чудовищными условиями. В Ад. «Не уходи раньше времени, — шепчут священники, — там будет хуже. Терпи здесь».

  Самоубийца — это тот, кто усомнился в корпоративной этике. Это проклятый революционер, который решил проверить, действительно ли за забором есть злые псы, или там просто тишина.

  Вербицкий докурил и раздавил окурок ботинком. Окурок был маленьким мертвецом. Вербицкий направился в морг, чтобы встретиться с «революционером».

Глава III

  В морге было тихо, как внутри выключенного телевизора. Патологоанатом, старый циник по фамилии Харон (шутка родителей или псевдоним?), выдвинул ящик.

  Объект лежал на стальном столе. Мужчина, около сорока. Лицо спокойное, даже слегка презрительное.

— Что с ним не так? — спросил Вербицкий.

— Он пустой, — ответил Харон. — В прямом смысле. Обычно, когда привозят "прыгунов" или "висельников", в тканях еще фонит остаточный страх. Биохимия ужаса. Адреналин, кортизол. Тело боролось до конца, даже если разум хотел смерти. Но этот...

  Харон постучал скальпелем по синей груди мертвеца.

— У него уровень гормонов стресса — ноль. Абсолютный ноль. Он умирал в состоянии глубочайшей медитации. Он не убивал себя. Он деинсталлировал себя.

  Вербицкий наклонился ближе. На запястье мертвеца была татуировка. Не череп, не крест. Это была формула. Ряд чисел, уходящий в бесконечность. Ошибка деления на ноль.

— Вот ваша философия, Игнат, — пробормотал Харон. — Вы спрашивали, ошибка ли это кода или бунт против шерсти?

— И что ты думаешь?

— Я думаю, он нашел баг. Он понял, что Система держится на страхе смерти. Страх — это клей. Если убрать страх, реальность рассыплется. Он выключил страх и просто шагнул сквозь текстуры.

  Вербицкий почувствовал холодок. Если это правда, то этот труп — не просто мусор. Это оружие. Если другие узнают, что можно уйти так — без боли, без страха, просто нажав «Esc», — мир опустеет. Система рухнет.

Глава IV

  Вербицкий вернулся в кабинет и запустил протокол «Некро-синхронизации». Это была запрещенная техника — попытка считать ментальный слепок мозга в первые 48 часов после распада.

  Он надел шлем с датчиками. Темнота. Шум. Скрежет шестеренок вселенной.

  И вдруг — голос. Не звук, а мысль, впечатанная прямо в кору головного мозга.

  «Ты ищешь оправдание, Аудитор?»

— Кто ты? — мысленно спросил Вербицкий.

  «Я тот, кто проснулся. Тот, кого вы называете самоубийцей. Ты хочешь знать, почему я это сделал? Ты думаешь, это акт отчаяния? Нет. Это акт войны».

  В темноте сознания возник образ. Гигантская машина, сотканная из мяса и шестеренок. Люди, подключенные к ней трубками, вставленными в затылки.

  «Система питается временем, — продолжал голос. — Ваше терпение — это ее топливо. Ваша покорность судьбе — это смазка для ее поршней. Когда вы умираете от старости, вы отдаете ей всё, до последней капли. Вы выжатые лимоны. Но когда я ухожу сам, когда я полон сил... Я уношу свой заряд с собой. Я становлюсь бомбой».

— Но куда ты ушел? — крикнул Вербицкий в пустоту. — Там же ничего нет! Церковь говорит про Ад, атеисты про небытие.

  Голос рассмеялся. Смех был похож на треск ломающегося льда.

  «О, Аудитор. Какая наивность. Нет никакого "Там". Есть только "Здесь". Смерть — это не переезд в другой город. Смерть — это переход в режим администратора. Я не исчез. Я стал частью кода. Я вирус в крови Бога. И нас таких много. Мы — легион отказников. Мы копим критическую массу. Однажды мы все одновременно нажмем "Нет", и ваша иллюзия схлопнется».

  Связь оборвалась. Вербицкий сорвал шлем. У него шла носом кровь.

Глава V

  Игнат сидел, глядя на дрожащие руки. Значит, самоубийца — это действительно революционер? Тот, кто идет против шерсти мироздания, чтобы остановить машину страданий?

  Это звучало красиво. Романтично. Героический уход, плевок в лицо вечности.

  Но что-то не сходилось. Червь сомнения точил его разум. Если они — вирусы, почему Система до сих пор работает? Самоубийства происходят тысячелетиями. Иуды, Катоны, Есенины, Хемингуэи, подростки с крыш, самураи с мечами. Миллионы «бомб». А мир стоит. Солнце встает, клерки идут в офисы, дети рождаются, чтобы страдать и стареть.

  Почему «революция» не срабатывает?

  И тут Игната осенило. Страшная, ледяная догадка.

  Он открыл терминал и запросил статистику энергопотребления Системы в моменты массовых суицидов или войн. Графики поползли вверх. Всплески. Пики мощности.

— Господи, — прошептал он.

  Он понял, в чем была ошибка мертвого философа. И в чем была главная ложь всех религий.

  Самоубийца не лишает Систему энергии. Наоборот.

  Акт самоуничтожения — это мгновенный, взрывной выброс колоссального количества психической энергии. Человек, живущий 80 лет, отдает энергию тонкой струйкой, капля за каплей. Это эффективно, но медленно.

  Человек, убивающий себя, сжигает весь свой потенциал за одну секунду. Это вспышка сверхновой. Это самый калорийный кусок для Архитектора.

  Самоубийцы — это не повстанцы. Это элитное топливо. Это форсаж.

  Когда Системе нужно совершить рывок, когда реальности не хватает плотности, она провоцирует депрессии. Она создает условия для суицида. Она шепчет: «Убей себя, стань свободным». Потому что ей нужен этот взрыв.

  А религии запрещают это не потому, что Система бережет людей. А для того, чтобы создать напряжение. Запретный плод сладок. Чтобы преодолеть инстинкт самосохранения и религиозный страх, нужно накопить чудовищное внутреннее давление. И чем сильнее запрет, тем мощнее будет взрыв, когда человек все-таки решится.

  Самоубийца — это не тот, кто идет против шерсти. Это тот, кого Система, как заботливый мясник, откормила отчаянием, чтобы забить к праздничному столу.

Глава VI

  Вербицкий стоял на краю крыши своего офисного здания. Ветер трепал полы его плаща. Внизу, в бездне огней, текла жизнь.

  Он понял Истину. И она была отвратительна.

  Нет выхода.
  Если ты живешь и терпишь — ты батарейка.
  Если ты бунтуешь и убиваешь себя — ты батарейка, которую бросили в костер для яркости пламени.

  «Ошибка кода» — это сама надежда на то, что из Системы можно выйти.

  Он достал пистолет. Но не для того, чтобы выстрелить в себя. Это было бы слишком банально, слишком выгодно для Них. Он разрядил обойму в небо. Пули ушли в серую вату облаков, не причинив вреда Богу.

— Я не дам вам этого удовольствия, — прошептал Игнат.

  Он сел на мокрый бетон, скрестил ноги и закрыл глаза.

  Если действие кормит Систему, и противодействие кормит Систему, то единственный путь революции — это Абсолютное Недеяние. Не жить и не умирать. Стать камнем. Стать серой пылью, которая не горит. Заморозить себя в точке равнодушия.

  Он начал замедлять сердце. Удар... пауза... удар... еще большая пауза.

  И в этот момент, когда его сознание балансировало на грани, он услышал, как где-то в недрах вселенной, в машинном отделении рая, тревожно завыла сирена. Впервые за вечность.

  Потому что он нашел единственный способ сломать механизм. Он не стал ни пищей, ни топливом. Он стал засором.

  Игнат Вербицкий улыбнулся мертвыми губами. Он не ушел. Он застрял в горле у Бога, как рыбья кость.

  И Вселенная поперхнулась.