Senex. Книга 2. Глава 21

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 21. Недостойные начальники

Вы протянули руку за яблоком, а судьба
вложила в неё скорпиона: не показывайте
своего ужаса, крепко сожмите в руке этот
дар; жало вонзится вам в ладонь — и пусть:
ладонь и рука распухнут и будут долго ещё
дрожать от боли, но со временем скорпион
погибнет, а вы научитесь страдать молча,
без слёз.
Ш. Бронте. Шерли

          Грохольский пришёл в комнату 221 и стал жаловаться Рогуленко:
          - Уже несколько месяцев на нашем сайте висит объявление о вакансии корпусника, но ни одной заявки не поступило! - И он пошутил: - Надо Порфирьича привлекать, он молодой, опытный...
          Но Василий Порфирьевич сразу охладил пыл Грохольского:
          - Не надо меня никуда привлекать, у меня уже есть работа!
          Сон у Василия Порфирьевича в последнее время был нормальный... Но каждое утро, идя на работу, он был напряжён, мысленно спорил с обитателями комнаты 221 и особенно с Рогуленко. Это внутреннее напряжение его не пугало, потому что он настраивал себя на то, чтобы ни в коем случае не проявлять слабость и не заискивать перед Рогуленко, подобно «молодым сцыкунам» Парамошкину и Костогрызу. Василий Порфирьевич накачивал себя агрессией, чтобы защититься от агрессии Рогуленко. Но как только он приходил на работу, сразу успокаивался, потому что злобный вид Рогуленко избавлял его от желания открывать ей душу. А иногда она даже сама помогала Василию Порфирьевичу, снова и снова навязая Чухнову разговор о том, какие мерзкие эти молодые «девки»: она им даже ничего не сказала, а они сразу побежали жаловаться начальнику. А поскольку Чухнов с удовольствием поддерживал эту тему, то его поведение тоже было продолжением агрессии Рогуленко против Василия Порфирьевича, и ему было довольно легко соблюдать новый стиль своего поведения. Упорство Рогуленко было понятно Василию Порфирьевичу: обливая грязью Капелькину, которой он оказывал поддержку, Рогуленко пыталась косвенно убедить его в том, что он ошибся в своём выборе, потому что Капелькина очень плохая… Всё это она рассказывала о Капелькиной, которая никогда и ни с кем не шла на конфликт, даже если её обижали. Но Рогуленко этого было мало, и она дошла до того, что даже такое качество Капелькиной, как неконфликтность, постаралась обернуть против неё: она стала обвинять Капелькину в том, что та безропотно терпит унижения от Касаткиной.
          Рогуленко старалась найти поддержку в начальнике, потому что не чувствовала своего безусловного преимущества в войне против Василия Порфирьевича за психологическое превосходство, хотя на её стороне была целая армия союзников в лице Парамошкина, Костогрыза и Кондратьевой. А Василию Порфирьевичу поддержка не требовалась, хоть он был в полном одиночестве, и в этом заключалось его превосходство над врагами. Рогуленко начинала разговор о плохих «девках», когда Василий Порфирьевич выходил из комнаты, но стоило ему вернуться, разговор о плохих «девках» прекращался, и воцарялась мёртвая тишина. Этим «милым и добрым» людям не о чем было говорить, кроме как о том, что их обидели эти злые, дерзкие «девки». И сильнее всего их обидела Капелькина – тем, что терпела унижения от своей подруги Касаткиной. 
          Видя, что Чухнов охотно поддерживает негативное мнение Рогуленко о Касаткиной и Капелькиной, Василий Порфирьевич понял, что ему уже не хочется чувствовать себя виноватым ни в чём. Даже если обвинения против него будут справедливыми, Василий Порфирьевич не желал больше чувствовать себя виноватым, потому что реальность, которую создала Рогуленко и поддерживали сослуживцы, была основана на вопиющей несправедливости. Поскольку Чухнов оказался настолько бестолковым руководителем, что не знал, что происходит его бюро, то Василий Порфирьевич позволил себе в душе выражать своё недовольство - в том числе и поведением своего недалёкого начальника, который допустил конфликт в коллективе. В этом случае Гайдамака был совершенно прав, когда обмолвился, что Чухнов у себя под носом ничего не видит. Ситуация стала меняться таким образом, что Гайдамака теперь становился идейным союзником Василия Порфирьевича, у которого появилась потенциальная возможность идти на конфликт даже с Чухновым. Когда Чухнов сидел в отдельном кабинете, Рогуленко не имела влияния на него, и он вёл себя вполне адекватно. Но теперь словесный понос, которым Рогуленко в изобилии поливала своих соседей по комнате, помог ей обработать Чухнова до такой степени, что он стал почти таким же простофилей, как «желторотый» Начальник бюро МСЧ Лёня Парамошкин, и уже не мог быть защитником Василия Порфирьевича от агрессии Рогуленко и её своры.
          Василий Порфирьевич продолжал замещать Кондратьеву, и когда настало время отчётов, цеха фирмы «Машиностроение» завалили его актами о сданных работах. Надо было сканировать эти акты, но Василий Порфирьевич боялся этой работы. Во-первых, потому, что сканер находился рядом с Рогуленко, во-вторых, потому, что не он умел сканировать. Он всё-таки отважился, сел за компьютер возле сканера, но на мониторе было такое высокое разрешение экрана, что Василию Порфирьевичу пришлось надеть очки.
          «Это символично, - подумал Василий Порфирьевич. - Рядом с Капелькиной я чувствовал себя молодым, а рядом с Рогуленко я мгновенно постарел. Значит, злоба старит человека».
          У него возник вопрос, как правильно сканировать, он задал его Лёне, тот ответил - и дело пошло. Когда у Василия Порфирьевича стало получаться сканирование, он успокоился, и близкое присутствие Рогуленко его уже не смущало. Василий Порфирьевич освоил и этот процесс. Он одержал очередную победу над собой!
          Василий Порфирьевич понёс акты и накладные в бухгалтерию, ожидая такого же вежливого приёма, как в прошлый раз… Но Начальница бюро стала разговаривать с ним высокомерно, более того, встречая его в коридоре, она уже не здоровалась.
          «Всё понятно! – догадался Василий Порфирьевич. - Кондратьева постаралась облить меня грязью в её глазах. Кроме того, дочь Рогуленко работает в бухгалтерии, и мама с радостью сообщила ей “нужную” информацию о моём “плохом поведении”».

          * * *
          Рогуленко, почувствовав поддержку со стороны Чухнова, начала новую игру. В 17 часов заканчивался рабочий день, и в это время все, в том числе и Рогуленко, начинали собираться домой. В последнее время администрация завода под давлением Генерального директора Уткина стала ужесточать трудовую дисциплину, и некоторых сотрудников Отдела Главного Технолога даже наказали за уход с работы на одну минуту раньше времени. Однажды Рогуленко, собрав вещи, осталась сидеть на рабочем месте и, развернувшись к Василию Порфирьевичу, очень пристально, с «доброжелательной» улыбкой, уставилась на него. Лёня и Рома, глядя на неё, не посмели встать и уйти, хотя рабочее время истекло. Они переглядывались между собой и выжидали… И Василий Порфирьевич понял, что означает «доброжелательная» улыбка Рогуленко. Теперь, когда на него внимательно смотрела вся злобная свора во главе с Чухновым, было психологически очень трудно встать и уйти домой на глазах у всех. Именно это испытание приготовила «доброжелательно» улыбающаяся Рогуленко. В комнате 221 были настенные электронные часы, но Василий Порфирьевич им не доверял. Он сверил время по часам в своём компьютере, и когда они показали ровно 17 часов, он выключил компьютер, встал, попрощался со всеми, оделся и ушёл. При этом он точно знал, что Рогуленко обязательно обратит внимание Чухнова на то, что он ушёл раньше всех, прекрасно зная, что Василий Порфирьевич ушёл вовремя и трудовую дисциплину не нарушил. Для неё время не имело никакого значения, она старательно акцентировала всеобщее внимание на том, что он ушёл «раньше всех». 
          Василию Порфирьевичу было неприятно чувствовать себя насильственно отторгнутым от «коллектива», но он должен был отделиться от злобной своры, в которую деградировал бывший дружный коллектив, поэтому каждый раз, когда часы в компьютере показывали 17 часов, он выключал его, вставал, прощался со всеми, одевался и уходил, сопровождаемый взглядами злобной своры во главе с заместителем начальника ПДО по машиностроению Чухновым.
          Совесть Василия Порфирьевича была чиста. Начало деградации коллектива положил не он. Сначала от коллектива отделились Чухнов и Парамошкин, которые, ради участия в корпоративе, не захотели пожертвовать комфортной поездкой на работу на машине. Потом Рогуленко не захотела пожертвовать своими амбициями ради сохранения коллектива и начала войну против молодых девиц. А потом уже началась цепная реакция, и Василий Порфирьевич был всего лишь очередным «атомом» в этой цепной реакции. Всё стало разваливаться под напором злобы, и даже Грохольский, заходя в комнату 221, вместо приветствия уже говорил другие слова:
          - Никому не здрасьте!
          Василий Порфирьевич сначала переживал, что вынужден был прекратить общение с сослуживцами… Но потом он понял, что это всего лишь новая форма общения, и всем нужно время, чтобы привыкнуть к ней. И Василий Порфирьевич - не первый, кто общается в такой манере, её давно используют куратор корпусных цехов Старшинов и Начальник бюро внешних заказов Дьячков, и все спокойно относятся к их стилю общения.
          Уходя с работы раньше других под «доброжелательной» улыбкой Рогуленко, Василий Порфирьевич проявлял самостоятельность… Но эта самостоятельность далась ему нелегко. В электричке он представил, что Чухнов теперь пойдёт на поводу у Рогуленко и будет делать ему замечание за ранний уход… Потом Василий Порфирьевич пошёл дальше и вообразил, что Чухнов вообще будет унижать его перед молодежью за недостойное поведение… Его сердце тревожно забилось в груди, подскочило давление. «Что же со мной происходит? – заволновался Василий Порфирьевич. - А происходит то, что из глубин моей души наружу вылез страх наказания строгой мамой, и этот страх спровоцировала Рогуленко, которая взяла на себя роль строгой мамы. Но ведь когда-то же этот страх должен покинуть меня? Не тащить же его вместе с собой в могилу! И сейчас для этого самый подходящий момент.
          После очередного злобного выпада Рогуленко я снова почувствовал особенную теплоту к жене, к её неизменному чувству любви ко мне. Рогуленко своей злобой словно подталкивает меня к жене. Общение на работе с озлобленными женщинами помогает мне по-новому ощутить, насколько моя жена своей духовностью превосходит этих фурий. Жена была права, когда сказала, что эти злобные женщины недостойны того, чтобы я веселился с ними, оставив её в одиночестве. Злобная эмоция, которую послала мне Рогуленко, у меня превратилась в эмоцию нежности к жене. Поэтому злобная энергия принесла мне пользу, а не вред. – В этот момент Василий Порфирьевич увидел, что рядом с ним стоит пожилой мужчина с палкой, и подумал: - Когда человек теряет равновесие, он ищет опору. Я нашёл опору в жене».
          На следующий день Василий Порфирьевич проснулся в 5 часов утра и уже не смог заснуть… И в этот момент к нему пришло знание: «Страх и злоба – это два полюса одной эмоции. Прекратив общение с Рогуленко, преодолев страх перед её подлостями, я преодолеваю остатки страха перед строгой мамой, которую сейчас олицетворяет Рогуленко, разрываю эту эмоциональную пуповину. А это значит, что я избавляюсь от остатков злобы в душе. В том числе и от злобы по отношению к своей жене. Это дорогого стоит, поэтому мне надо потерпеть.
          Ещё вчера я был обижен на Рогуленко за её несправедливую злобу против меня, но бессонная ночь всё изменила. Сегодня я понял, что давно хотел избавиться от неестественной для меня роли шута, которую начал играть ещё в детстве, как только выходил из-под контроля мамы. Играть эту роль меня заставляла моя детская душевная боль, порождённая физическим насилием со стороны родителей. Но сейчас я, наконец, воспользовался удобным случаем, который представила мне злоба Рогуленко, и начал привыкать к новой форме общения с людьми. И теперь каждое новое проявление злобы Рогуленко укрепляет мою решимость довести до конца начатое. Я поставил перед собой новую цель, которая делает меня хозяином ситуации, и я могу спокойно, монотонно, не совершая агрессивных действий, не идя ни с кем на конфликт, гнуть свою линию. На каждую злобную выходку сослуживцев я могу сказать: “Спасибо за поддержку! С вашей злобой я смогу осуществить задуманное”. Раньше, когда меня обижали, я говорил себе: “Ничего, злее буду!” Сейчас я уже не хочу быть злее, потому что рядом со мной сидит самое безобразное воплощение злобы – Рогуленко. Она уже не может контролировать себя, не может удержаться от злобы.
          Но и я от неё недалеко ушёл, ещё недавно я тоже не мог сдержаться от желания быть шутом. А если я сам себя не мог контролировать, значит, меня контролировали сослуживцы? Так и есть. Они постоянно провоцировали меня играть роль шута, чтобы иметь возможность смеяться надо мной. Я наивно полагал, что они смеются над моими шутками, а на самом деле они смеялись надо мной.
          Недавно мне приснился странный сон. В пансионате, где мы отдыхали с женой, я первый пришёл на завтрак и обнаружил, что наш столик заняли какие-то дедушка и бабушка. Я попытался объяснить старику, что это наш стол, даже показал ему наши канцелярские принадлежности, но он ответил, что они всё равно не уйдут. Я пожаловался официантке, но она ответила мне: “Вы кривляетесь, как мартышка!” Значит, сон в руку.
          А Касаткина и Капелькина сразу отказались принимать участие в общении, и это означало, как я теперь понимаю, что они не позволили смеяться над собой.
          Сейчас злоба Рогуленко вынуждает меня контролировать себя и свои эмоции. Если ещё недавно каждый мощный заряд энергии, поступавший вместе со злобой Рогуленко, едва ли не расплющивал меня, то сейчас вместе с этой энергией я получаю знание, делающее меня непобедимым, несокрушимым. Так я и иду - от победы к победе».
          А Рогуленко изо всех сил старалась показать себя во всей красе. Когда Кристина пришла к ним сканировать документ, Рогуленко спросила у неё:
          - Как там наши девочки, на месте?
          - На месте.
          - Работают? Или делают вид, что работают?
          - Не знаю...
          - У нас все заказы остановлены, - не унималась Рогуленко, - что они там могут делать? Теперь всё видно, ширмы нет, за которую можно спрятаться!
          Но Кристина и на это ничего ей не ответила.
          Прибежал Грохольский и предложил:
          - Ну, что - по рублю за пионерию? – намекая на корпоратив по случаю дня основания пионерской организации… Но его горячий призыв упал в пустоту. Василий Порфирьевич молча печатал в смартфоне, и Грохольский сказал:
          - Порфирьич, ты что-то совсем плохой!
          Но Василий Порфирьевич ничего ему не ответил.
          На отдел выдали три пачки бумаги для принтера, и в комнату 221 Таня дала всего одну пачку. Самокуров, как обычно, пришёл сделать копии протоколов совещаний, но Рогуленко сказала ему, чтобы он взял бумагу у Тани, а то у них мало. Самокуров убежал и больше не приходил.
          В 12.15 Рогуленко демонстративно стала обедать:
          - Надо пообедать, а в обед почитать интересную книжку… Ха-ха… Ха-ха-ха…
          Но Василий Порфирьевич на подобные провокации не поддавался, он делал всё по закону, чтобы лишить сослуживцев лишнего повода для справедливых претензий. А если кто-то предъявит ему несправедливые претензии, то за них будет наказан сам предъявитель, ибо так действует Закон Кармы. 
          Рогуленко, пообедав, стала демонстративно читать бесплатную газету и болтать с Чухновым… А Василий Порфирьевич вынужден был работать, потому что ему нужно было срочно отсортировать новые технологические наряды. Все видели, что он даже в обеденный пер6ерыв погружён в работу, и у него было законное оправдание своего молчания.
          Василий Порфирьевич размножил копии актов за сданные фирмой «Машиностроение» работы на старых бланках отчёта, поскольку были проблемы с чистой бумагой, и раздал всем сотрудникам бюро МСЧ. Все поняли, что это именно акт, а не отчёт, который никому неинтересен, и ни у кого не возникло вопросов, ибо все понимали, что этот акт будет подшит в папку, и о нём никто никогда больше не вспомнит… Но молодой Начальник бюро МСЧ Лёня Парамошкин придрался и устроил выговор Василию Порфирьевичу недовольным, капризным голосом:
          - Василий Порфирьевич, Вы бы хоть зачеркнули свой акт, а то мне совершенно непонятно, что за документ Вы мне дали!
          Василий Порфирьевич молча зачеркнул обратную сторону уже приготовленных для работы черновиков… Но при этом ему стало не по себе от выговора молодого начальника: «Из-за какого-то пустяка Лёня, ничтоже сумняшеся, снова унизил меня перед всеми обитателями комнаты. Всем всё было понятно, а если ему что-то непонятно, то он мог бы просто зачеркнуть обратную сторону листа, не делая из этого пустяка проблему вселенского масштаба. У каждого человека есть право выбора… И Лёня выбрал злобу, он использовал пустяковую ситуацию, чтобы меня унизить – и тем самым заслужить расположение Рогуленко… Опять за мой счёт. Я должен признать, что Лёня - достойный ученик Рогуленко. Спасибо ему за этот заряд злобы, он поможет мне быть упорным в достижении своей цели».
          Лёня своей выходкой настолько разозлил Василия Порфирьевича, что тот начал придумывать, как отомстить этому «желторотому» хаму. Он пошёл в туалет, закрылся в кабинке и начал делать упражнения для шеи, которые он обычно делал именно в туалете, чтобы не видели сослуживцы, иначе они примут его за сумасшедшего… Но он был настолько возбуждён выходкой Лёни, что ударился рукой об стену и набил синяк.
          «Значит, я не совсем прав! – опомнился Василий Порфирьевич, разглядывая синяк. – Мне не надо брать на себя роль палача Лёни, его палачом будет кто-то другой – тот, у кого окажется достаточно злобы для наказания. Рогуленко специально меня оскорбляет, чтобы я вёл себя так же разнузданно, как и члены своры, то есть чтобы я тоже оскорблял их, произнося грязные слова. Но я молчу в ответ на их оскорбления, и они чувствуют, что я не такой, как они. Моё поведение для них непонятно, оно выше их понимания.. А я прекрасно понимаю мотивы их поведения. Значит, я выше своих сослуживцев по уровню культуры, поэтому недосягаем для их злобы. Я веду себя с членами злобной своры, как аристократ крови с холопами, с чернью. Я смотрю на них так, как будто не вижу ни их, ни их злобных выпадов, и это их бесит.
          А что касается наказания… Достаточно будет того, что я признаюсь саму себе в том, что Лёня Парамошкин недостоин чести быть моим начальником. И Чухнов недостоин чести быть моим начальником. Это всё, что в моей власти».

          * * *
          Таня сообщила, что у Королёвой подтвердился диагноз на туберкулёз.
          «Вот и сходила на приём к Генеральному директору! – позлорадствовал Василий Порфирьевич. — Маниакальное стремление Королёвой установить тотальный контроль над Генеральным директором уже давно стало для неё табу, но она никак не может это понять, и продолжает биться головой о стену, пытаясь пробить её. И только туберкулёз смог остановить её. Не слишком ли высокая цена за знание?
          Королёва всегда подчёркивала свои эксклюзивные способности, поэтому требовала к себе особого внимания, особенных прав. Туберкулёз, да и вообще любая болезнь, тоже требует к себе особого внимания, только негативного.
          Для примитивного Елистратова стремление стать Директором по производству тоже было табу, но он этого не смог осознать, поэтому заболел туберкулёзом. Он тоже заплатил слишком высокую цену за это знание.
          А для меня недостижимой целью, то есть табу, была должность Начальника БАП, я, слава Богу, вовремя осознал это, поэтому мне не пришлось платить своим здоровьем за это знание.
          Свора Гайдамаки, которую он подбирал так тщательно, тает на глазах. Остался только шалопай Емелин».
          Всех сотрудников ПДО собрали в диспетчерской, и врач СЭС прочитала лекцию по поводу туберкулёза Королёвой. Она сообщила, что в группу риска входят люди с ослабленным иммунитетом, то есть те, кто выпивает, у кого диабет и другие. У Рогуленко был диабет. А Грохольский был алкоголиком.
          Лёня стал настойчиво твердить:
          - Надо всем ехать в Крым, дышать морским воздухом!
          А для Василия Порфирьевича болезнь Королёвой стала подтверждением его решения дистанцироваться от злобной своры, чтобы не заразиться злобой.
         - Из-за участившихся в заводоуправлении случаев туберкулеза вам теперь придётся изменить привычный, сложившийся десятилетиями ритм прохождения флюорографии с двухгодичного на одногодичный, - подвела итог врач СЭС.
          «Это уже чрезвычайная ситуация, и это значит, что мы теперь живём в атмосфере страха и недоверия друг к другу… Что я сейчас и испытываю на себе, - подумал Василий Порфирьевич и снова вспомнил сцену унижения от Рогуленко, произошедшую в начале мая, когда Рогуленко сидела в окружении молодых сослуживцев, которые были в её полной власти, и публично унижала его, а „молодые сцыкуны“ смеялись над ним… Казалось, ещё чуть-чуть — и они начнут показывать на него пальцем… - Потому что Рогуленко разрешила им так вести себя… Но за что? За то, что я молод и душой, и телом и могу позволить себе флиртовать с молодыми красивыми женщинами. Королёва тоже хотела быть молодой, и для достижения этой цели решила установить контроль над молодежью комнаты 220, чтобы с её помощью унижать меня. И чем это закончилось? Молодёжь её бросила, её семья развалилась, а сама она заболела туберкулёзом и находится в больнице. Неужели это и есть молодость? Рогуленко пошла тем же путем: чтобы считать себя молодой, решила установить контроль над молодежью в нашей комнате и с её помощью унижать меня, своего ровесника. Она недовольна, что я её игнорирую... Но ведь она получила то, что хотела. Она изгнала молодых женщин из нашей комнаты, а вместе с ними она изгнала и молодость из своей души. Она отстояла своё право быть старухой, а я отстоял своё право быть молодым. Поэтому нам не о чем разговаривать.
          В Отделе Главного Технолога меня презирали молодые сослуживцы, и я был стариком. В ПДО меня ненавидят старики за то, что я флиртую с молодыми красивыми женщинами. Значит ли это, что я стал молодым?»
          На следующий день комнату 216 должны были дезинфицировать, Смирнов пришёл в комнату 221 и предложил на хранение цветы, но все категорически отказались:
          - Чужая зараза нам не нужна!
          «Нам своей заразы хватает!» - подумал Василий Порфирьевич, глядя на Рогуленко.
          Комнату 216 обрызгали гадостью от туберкулёза, и её обитатели разместились в других комнатах. Кристина переехала в комнату 221 на место Дьячкова, который был в отпуске. Остальных подселили к Грохольскому.
          Наблюдая за Рогуленко, Василий Порфирьевич воочию убеждался в том, как опасна злоба для человека… Он физически ощущал злобу соседей по комнате… Однажды, когда он шёл на работу, перед ним шли двое парней. Один из них пил пиво, потом бросил пустую бутылку на газон. От него за несколько шагов разило тошнотворным пивным перегаром, но ему этого оказалось недостаточно, он закурил, и Василия Порфирьевича стало окутывать не менее тошнотворное облако дыма. Этот человек был олицетворением злобы, и от Рогуленко исходила такая же тошнотворная злоба. В ПДО Василий Порфирьевич испытал на себе два вида злобы. Сначала была Королёва, и это была явная злоба, она не скрывала, что желает уничтожить его, и не прикидывалась доброй и заботливой в общении с ним. Потом он ощутил на себе злобу Рогуленко, и это была скрытая злоба, которую она тщательно старалась прикрыть своим постоянным смешком: «Ха-ха… Ха-ха-ха… Ха-ха...»
          Испытывая психологическое давление со стороны Рогуленко, Василий Порфирьевич невольно сравнивал его с психологическим давлением, которое он испытывал со стороны Королёвой. Она вела себя, как настоящая хищница: никогда не скрывала, что хочет «отжать» у Морякова должность Начальника БАП, поэтому Василию Порфирьевичу неуютно было находиться рядом с матёрой хищницей. Все её «проветривания» и другие капризы были лишь поводом создать для своей жертвы невыносимые условия. Несмотря на то, что Королёва оказывала на него мощное эмоциональное давление, реально навредить ему она ему не могла… Но если учесть, что ресурсом Королёвой был Гайдамака, который под её давлением вполне мог понижать Василию Порфирьевичу зарплату, то это уже было покушение на захват его территории, которая давала ему ощущение безопасности, и это оказывало мощное давление на его психику. Но Василий Порфирьевич выдержал это давление. Ресурсом Рогуленко являлись молодые сослуживцы, она создала вокруг Василия Порфирьевича вакуум общения, это было очень неприятно... Но влиять на его зарплату она никак не могла, и его территория была неприкосновенной.
          Незавидная судьба Королёвой полностью подтвердила предположения Василия Порфирьевича, насколько злоба, гнев опасны для человека. Страх и гнев — это противоположные полюса одной энергии. Чтобы излечиться от страха, человек должен избавиться от гнева. Гнев – это крепостная стена, за которой прячется страх. Каждый человек, делающий что-то назло окружающим, лелеет, холит и укрепляет этим свою злобу. Когда душу поражает страх, надо сократить свою плоть до минимума. Когда Василий Порфирьевич был парализован страхом, он избавился от машины и дачи, и это позволило ему стать ближе к своей душе и у слышать её зов. Когда душа излечена, можно увеличивать свою плоть. Но это уже будет другая плоть.
          Королёва постоянно гневалась, значит, она охвачена страхом. И её лёгкие оказались разъедены туберкулёзом. Из этого выходило, что причиной туберкулёза является страх… А защитой от страха является злоба, гнев...
          Но в то же время Василий Порфирьевич понимал, что вообще обойтись без внутренней злобы в этом жестоком мире нельзя, и, судя по его мысленным спорам с сослуживцами, у него ещё остался некий резерв злобы, который он использовал для того, чтобы надёжно отгородиться от запредельной злобы сослуживцев, которая заставляла их превращаться из добропорядочных людей в бешеных собак. В противном случае они его уничтожат, как уничтожили совершенно беззлобную Капелькину.
          Эмоции – это первичная форма энергии. Находясь в социальной среде, люди обмениваются эмоциями, а, значит, они обмениваются энергиями. Когда сослуживцы Василия Порфирьевича, не стесняясь в выражениях, унижали и оскорбляли его, у него было два варианта ответной реакции. Он мог бы отвечать им так же агрессивно, как они обращались с ним. Но он почему-то этого не делал, наверное, потому, что интуиция подсказывала ему, что подобное поведение в обществе – ненормальное. И он всегда избирал второй вариант ответной реакции, то есть старался осмыслить агрессивное поведение сослуживцев, докопаться «до самой сути, до базальтовой плиты». Этим он накапливал некий эмоциональный потенциал, который давал ему возможность изменить себя к лучшему.
          Но поведение сослуживцев Василия Порфирьевича возникло не на пустом месте. Их агрессия стала следствием его поведения: сослуживцев и начальника раздражало его поведение, и у них, как и у Василия Порфирьевича, тоже было два варианта поведения. Либо выплёскивать на него свою злобу, тем самым опустошая свой эмоциональный потенциал, либо накапливать этот потенциал. Сослуживцы Василия Порфирьевича тоже могли бы спросить самих себя, почему их так раздражает его поведение, но они этого не сделали, потому что это очень сложный путь. Василий Порфирьевич выбрал для себя самый сложный путь, а сослуживцы и начальник пошли самым простым путём. Кто-то мог бы сказать, что Василий Порфирьевич - простофиля, потому что предпочёл сложный путь вместо простого… Но на этот вопрос давным-давно ответил сам Иисус Христос в своей «Нагорной проповеди»: «Узкими входите вратами; ибо просторны врата и широк путь, ведущие к погибели, и много тех, что входят ими. Hо тесны врата и узок путь, ведущие к жизни, и мало тех, что находят их». Выбрав более сложный путь, Василий Порфирьевич надеялся заполучить энергию своих врагов.
          А тот небольшой запас злобы, который он сохранял в своей душе, позволял Василию Порфирьевичу питать неприязнь к людям, которые испытывали истинное наслаждение, унижая его. Если для Королёвой показателем озлобленности было её отношение к коту Викентию, то для Василия Порфирьевича таким показателем было его отношение к жене.
          А вскоре Василий Порфирьевич испытал необычные ощущения. Войдя утром в заводоуправление, он вдруг почувствовал, что комната 221, которая когда-то была для него «комнатой мечты», стала совершенно чужой, и в ней сидят чужие для него люди. Они стали такими же чужими, как и временные попутчики в метро по дороге на работу или с работы. У Василия Порфирьевича с людьми, находящимися в комнате 221, уже не было ничего общего, потому что его эмоциональная связь с ними оборвалась. А поскольку с попутчиками в метро Василий Порфирьевич никогда не шёл на конфликт, то и с обитателями комнаты 221 он теперь должен разговаривать так же вежливо-отстранённо, как с попутчиками в метро.
          В 10 часов Чухнов и Щеглов ушли на разные совещания, Лёня тоже куда-то ушёл, и Василий Порфирьевич остался наедине с Рогуленко. У неё появилась возможность покаяться за свои злобные выходки... Но она не была способна на это. Оба были заняты: строгая блюстительница порядка и дисциплины Рогуленко смотрела видео в своём планшете, а злостный нарушитель порядка и дисциплины Василий Порфирьевич Моряков работал в поте лица.
          На алжирском заказе, который курировала Рогуленко, возникли серьёзные проблемы: не вращались валы. Было принято решение поставить заказ в док и капитально разбираться с проблемой.
          В обед Василий Порфирьевич пошёл на прогулку, а когда вернулся, то Рогуленко сидела одна в пустой комнате, а Рома в коридоре разговаривал по телефону.
          В конце дня Василий Порфирьевич позволил себе немного побалагурить с Чухновым, чтобы начальник не подумал о своём подчинённом ничего плохого… Но только с ним, с начальником! Если бы к разговору подключилась Рогуленко, Василий Порфирьевич немедленно замолчал бы. Так он решил.
          Другой строгий блюститель порядка, Лёня, в 15 часов отпросился у Чухнова и ушёл с работы. Через несколько минут ушёл с работы и сам Чухнов. А Рогуленко стала демонстративно читать книгу.
          Василий Порфирьевич тоже решил немного расслабиться... И ему удалось увидеть по-новому обстановку в комнате, возникшую после переезда Лёни. Костогрыз и Щеглов развернули свои мониторы, хотя в этом не было никакой необходимости, и теперь не только Василию Порфирьевичу, но и всем остальным не было видно, чем они занимаются. Это означало, что они полностью убрали доверительность в общении не только с Василием Порфирьевичем, но и со всеми обитателями комнаты. Они отделились от всех сослуживцев. В такой ситуации новая форма поведения Василия Порфирьевича была полностью оправдана. Василий Порфирьевич понял, что перестановка, затеянная Костогрызом и Щегловым, изначально являлась знаком, но он его сначала не понял, и ему потребовалась лошадиная доза злобы от Рогуленко, чтобы осознать эту перемену. Это говорило о том, что Василий Порфирьевич, даже находясь в окружении злобной своры, всё ещё продолжал думать о людях хорошо… Даже о тех, кто его оскорблял. 
          Рогуленко, после переезда Лёни, теперь сидела почти рядом с Чухновым, она получила возможность накачивать его своей злобой. Василий Порфирьевич стал опасаться, что Чухнову не понравится его новый стиль поведения, и он, заподозрив неладное, будет придираться к нему в вопросе дисциплины. Но в пятницу Чухнов и сам ушёл с работы на час раньше, и Лёню отпустил раньше, потому что у Чухнова начался дачный сезон, и теперь каждую пятницу он будет уходить на час раньше. Василий Порфирьевич понял, что Чухнов не будет придираться к нему в вопросе дисциплины без веских оснований, как это делает Рогуленко, и ему можно не опасаться начальника.

          * * *
          Рогуленко не повезло с агитацией Чухнова против Морякова… В последнее время ей не везло. Поскольку у Королёвой обнаружили туберкулёз, всем сотрудникам ПДО было предписано срочно сделать флюорографию. Для Василия Порфирьевича это была большая морока, потому что поликлиника в его районе, где делали флюорографию, находилась довольно далеко от дома и работала очень ограниченное время…  И вдруг Чухнов среди рабочего дня пригласил Рогуленко, Таню и Василия Порфирьевича съездить в местную поликлинику на его машине и сделать флюорографию. Он видел, что блюстительнице порядка Рогуленко неловко было вместе с ним отлынивать от работы ради флюорографии, потому что это совместное нарушение трудовой дисциплины во главе с Чухновым автоматически снимало с Василия Порфирьевича все её претензии и уравнивало его с Рогуленко… Но она всё равно поехала, потому что выгода была слишком очевидна. А Василия Порфирьевича не надо было уговаривать, он с радостью согласился, и за полтора часа все четверо получили результат: туберкулёз у них не обнаружен. У Василия Порфирьевича свалилась гора с плеч.
          Едва они вернулись на работу, как Рогуленко позвонили из магазина, сообщили, что ей сейчас привезут мебель, и она поехала домой, а сразу после обеда вернулась. Ей не пришлось оформлять полдня отгула, то есть она снова нарушила трудовую дисциплину.
          «Так Бог наказывает высокомерных! – злорадно подумал Василий Порфирьевич. – И восстанавливает справедливость!»
          Рогуленко продолжала заискивать перед Василием Порфирьевичем, он позволял себе нехотя отвечать на её вопросы, но уже без прежней эмоциональной доверительности, и ей пришлось смириться с подобным общением.
          «Рогуленко ведёт себя так, как будто она по неосторожности сломала игрушку, теперь понимает, что её уже нельзя починить, а купить другую такую же больше негде, потому что она существует только в одном экземпляре… Игрушка оказалась эксклюзивной», - подумал Василий Порфирьевич… Но облегчить страдания Рогуленко у него не было ни малейшего желания.
          Василий Порфирьевич привыкал к новому стилю общения, но уже не с сослуживцами, а со случайными попутчиками, с которыми он был вынужден какое-то время двигаться в одном направлении, и с которыми по истечении этого времени обязательно должен будет расстаться, потому что у них разные цели. И он постепенно приучал своих попутчиков с новому стилю общения. Сначала к нему начала привыкать Рогуленко. Потом Василий Порфирьевич начал приучать к нему Лёню. Когда «желторотому» начальнику, изнывающему от безделья, в голову пришла гениальная мысль экономить электричество, выключив свет в комнате, Василий Порфирьевич сказал, что ему недостаточно освещения на рабочем месте, и заставил Лёню включить свет. Вскоре из отпуска вышла Кондратьева, и настала её очередь привыкать к новому стилю общения Василия Порфирьевича. А через два дня ожидалось возвращение из отпуска Костогрыза. И Василий Порфирьевич уже нашёл средство, которое поможет ему хоть немного уменьшить злобу попутчиков. Когда их злоба начнёт зашкаливать, он может сказать, например, что у него болит нога, и тогда они сначала испытают радость, что у него всё так плохо, и эта радость уменьшит их злобу. Можно было бы, конечно, помечтать о том, что они испытают сострадание к человеку, у которого болит нога... Но Василий Порфирьевич понимал, что этого можно и не дождаться.
          Когда начался обеденный перерыв, Василий Порфирьевич пошёл на прогулку, а когда вернулся, стал обедать.
          - Василий Порфирьевич сначала идёт на прогулку, нагоняет аппетит, а потом садится обедать, - так Рогуленко возобновила свои попытки вернуть доверительное общение, надеясь на поддержку Кондратьевой.
          - Правильно, - подхватила Кондратьева, - сначала надо аппетит нагнать!
          А Василий Порфирьевич молча ел свой бутерброд, потому что у него тоже был вопрос, на который он очень хотел бы получить ответ: «Почему мы должны публично обсуждать мой обед, если мы никогда не обсуждаем ни обед Рогуленко, ни обед Кондратьевой, ни чей-то другой обед? Сдаётся мне, что подобное поведение – это наследие коллективизма: поскольку в нашей стране формируется капитализм по дикому американскому образцу, то каждый гражданин для себя почему-то решил, что он теперь имеет право влезать в чужую жизнь с ногами. Но я не хочу идти у них на поводу, и мне кажется, что в глазах сослуживцев, которые привыкли к моему шутовству, я сейчас похож на двигатель, который раньше заводился с полуоборота, а теперь упрямо не желает заводиться. Мне снова вспоминается реклама в метро: "Без внимания мы чувствуем себя незаметными". Вот почему так забеспокоилась Рогуленко! Она не может смириться с тем, что я демонстративно её игнорирую. Это значит, что я своим невниманием лишаю сослуживцев их плоти».
          Кондратьева решила зайти с другого фланга:
          - Василий Порфирьевич, спасибо Вам, что поливали цветочки!
          Василий Порфирьевич и на это ответил молчанием: «Ну, спасибо и спасибо, что тут ещё можно добавить. Ничего у них не получится, потому что моё доверительное общение с попутчиками - это огромная дыра, через которую в мою душу проникает их злоба. Пусть их злоба остаётся с ними».

          * * *
          Вскоре у Василия Порфирьевича появилось новое испытание – вышел из отпуска провокатор Костогрыз. Увидев Морякова, он по привычке заулыбался и попытался шутить, копируя Грохольского:
          - Порфи-и-и-рьич!..
          Василий Порфирьевич посмотрел на него, как на идиота, давая ему понять: «Нет больше Порфирьича!» А в конце дня он столкнулся с Костогрызом в туалете, тот пристально смотрел на Василия Порфирьевича, пытаясь понять причину его странного поведения. Василий Порфирьевич сначала опустил глаза… Но уже в следующее мгновение интуитивно почувствовал, что ему ни в коем случае нельзя прятать глаза от подлых людишек, ни в коем случае нельзя показывать им свою слабость, и он тоже стал пристально смотреть в глаза своему подлому обидчику, посылая ему чёткий сигнал, что если он будет подлизываться, то его ждёт та же участь, что и Рогуленко. Костогрыз не выдержал и отвёл взгляд.
          Обитатели комнаты 221 стали обсуждать предстоящий отпуск Рогуленко, Парамошкина и Щеглова, которые уходили в одно время, и Рогуленко, развалившись в кресле, стала решать, кому отдать заказы отпускников.
          - Я не справлюсь с таким количеством заказов! - возмутился Костогрыз, когда она назвала его самым достойным кандидатом на замещение.
          - А кто же тогда возьмёт заказы?
          - Может, Василий Порфирьевич? - тихо, чтобы не услышал тугоухий Моряков, спросил провокатор Костогрыз.
          - Не-е-т, что ты! - многозначительно и так же тихо ответила Рогуленко, как будто точно знала, что Василий Порфирьевич настолько «плохой человек», что непременно откажется, и её ответ означал, что этот кандидат на замещение окончательно потерян для общества.
          - Конечно, куда там! - поддакнула Кондратьева таким тоном, что любой мог понять её слова однозначно: «Не царское это дело!»
          «И это говорит человек, которого я только что замещал, дав ему возможность спокойно отдохнуть в отпуске, не думая о работе! – возмутился в душе Василий Порфирьевич. – Кондратьева, в угоду Рогуленко, мгновенно забыла доброе дело, которое я сделал для неё. Злоба затмила её разум… Это обидно… Но ещё обиднее то, что я был таким же, как она: не помнил добро, которое мне делали люди, и не ценил доброе отношение жены ко мне. Я был прав, злоба моих попутчиков никуда не делась, и Рогуленко, снова назначив себя самой главной, умышленно создала ситуацию, в которой я сам должен предложить свои услуги по замещению. Ей очень хочется, чтобы я заискивал перед ней… Как будто у нас нет начальника, который и должен распределить заказы отпускников. Если бы я сказал, что могу взять заказы, то это уже было бы заискиванием перед злобными людишками, которые не отдают себе отчёта в том, что они говорят: неужели Чухнов допустит, чтобы все заказы достались одному Костогрызу? Он на такое не способен».
          Сослуживцы, словно причитав мысли Василия Порфирьевича, что они делают что-то не то, немедленно продемонстрировали своё «человеколюбие», а именно стали хором уговаривать Рому перенести свой отпуск... Раз уж так получилось… Ради интересов «коллектива»… При этом у Лёни не возникла мысль показать подчинённым пример, то есть перенести свой отпуск. Эта сцена показала Василию Порфирьевичу структуру негласной иерархии в бюро МСЧ, основанной на готовности его сотрудников заискивать перед Рогуленко. Василий Порфирьевич понял, что он находится на самой низшей ступени этой структуры, а Рома – всего лишь на одну ступеньку выше него, и свора в любой момент может принести его в жертву. Попутчики Морякова без колебаний вознамерились решить свои проблемы за счёт покладистого Ромы, потому что злобными людьми добрые и беззлобные воспринимаются как слабые и беззащитные люди. 
          Попутчики своим звериным нутром чувствовали, что Василий Порфирьевич всем своим видом выражает неодобрение их поведением, и это ещё сильнее распаляло их злобу. Ведь любой конфликт - это форма неодобрения, подобного тому, которое родители выражают провинившимся детям. Василий Порфирьевич вёл себя с сослуживцами как строгий родитель с провинившимися детьми. С его стороны это был огромный риск потерять всё… Но ему терять было нечего... Кроме злобы.
          С появлением Костогрыза, как и предполагал Василий Порфирьевич, члены своры объединили свои усилия, и он получил новый мощный заряд злобы, который расплющил его, и он почувствовал себя одиноким и брошенным... Как ребёнок, которого родители лишили своей любви… Но это длилось недолго, всего лишь несколько минут. Решимость стать самим собой одержала верх, Василий Порфирьевич успокоился и восстановил равновесие. В такой ситуации спасением является работа, и у него, на счастье, было очень много работы.
          Рогуленко снова попалась на провокацию Костогрыза. Видимо, она это почувствовала, потому что сделала малюсенький примирительный жест. Когда Кондратьева спросила, есть ли кипяток в чайнике, она ответила:
          - Есть... Василий Порфирьевич только что вскипятил.
          Но Василий Порфирьевич не собирался восстанавливать доверительно эмоциональное общение с попутчиками: «Почему мои попутчики оказались в панике? Потому, что при доверительном эмоциональном общении очень легко произносить слова, которые означают, что тот, кого они назначили своим врагом, плохой человек, что он гораздо хуже их всех, и на этом фоне довольно просто повышать свою самооценку. Доверительное общение опасно для того, кого назначили на роль жертвы, эта форма общения вынуждает жертву пропускать болезненные удары ради сохранения самого общения. И вдруг я, кого они назначили своим врагом и своей жертвой, вышел из доверительного общения, и они уже не могут повышать свою самооценку за мой счёт, то есть за счёт моего доверия к ним. А предъявлять мне прямые претензии они не могут, потому по работе ко мне нет нареканий. Такое положение дел может стать причиной разрушения структуры своры, поэтому им надо срочно переструктурировать своё общение и назначить нового врага, новую жертву, за счёт которой они смогут повышать свою самооценку во время доверительного общения. А сейчас они полностью лишены возможности повышать самооценку. Даже бесконечные рассказы Рогуленко о своих великих достижениях не дают результата. Они пытаются по привычке повышать самооценку за мой счёт, но из-за отсутствия доверительного общения, которое способно завуалировать злобу, растворить её в потоке слов, их попытки сразу видны невооружённым глазом. Их злоба остаётся неразбавленной, и они сами же её пугаются. Они вдруг увидели, что их общение со мной по новому стереотипу, который я им навязал - это сплошная злоба. Я только сейчас понял, что эти злобные сущности, которых я когда-то считал людьми, процветали за мой счёт, поскольку я добровольно вызвался стать их шутом.
          Рогуленко после каждого произнесённого предложения коротко смеётся: “Ха-ха… Ха-ха-ха… Ха-ха…” - и этим она производит впечатление доброй женщины… Но эта “доброта” обманчива! Постоянный смех Рогуленко создаёт иллюзию доверительности, которая помогает ей “разбавлять” огромное количество злобы в общении. Рогуленко постоянно хихикает… А её глаза при этом зорко следят за своей жертвой… Сколько раз, наливая воду в чайник, я замечал, что Рогуленко очень внимательно, изучающе смотрит на меня... Как хищник, выслеживающий добычу...
          Поскольку постоянный смех является прекрасной маскировкой злых намерений, то Костогрыз перенял эту привычку у Рогуленко, и теперь он, как его учительница, хихикает после каждой произнесённой фразы: “Ха-ха… Ха-ха-ха… Ха-ха…”».

          * * *
          С появлением Кондратьевой и Костогрыза у сослуживцев появилась новая игра: в отсутствие Василия Порфирьевича в комнате царила идиллия оживлённого общения, но когда он входил в комнату, все сразу замолкали.
          «Таким способом они поддерживают мой имидж человека, которому нельзя доверять секреты, - догадался Василий Порфирьевич. – Этот ярлык они навесили на меня в ответ на мой отказ от доверительного общения с ними. Я исключил их из своего доверительного общения, а они исключили меня из своего доверительного общения. Это логично. Но теперь вопрос самооценки выходит на первый план, и каждой из враждующих сторон придётся повышать свою самооценку по-своему. Мои попутчики объявили мне бойкот, не понимая, какую мину я заложил под их самооценку: я лишил их возможности повышать свою самооценку за мой счёт. Можно сколько угодно говорить за глаза гадости о другом человеке, но повысить самооценку таким способом невозможно. Самооценку можно повысить только в прямом общении с человеком. Поэтому у меня есть перед ними преимущество: я свою самооценку повышаю только за счёт собственных резервов. А они такой способностью не обладают».
          Рогуленко строго следила за тем, чтобы тема нехороших «девок», которые выносили сор из избы, никогда не уходила из их доверительного общения. Когда она начинала разговор о Касаткиной и Капелькиной, Костогрыз принимал в этом разговоре самое активное участие. Едва разговор заканчивался, Костогрыз брал рекламные журналы косметической фирмы «Avon» и бежал к Касаткиной и Капелькиной, чтобы предложить им косметику, которой торговала его жена. Поведение попутчиков всё больше напоминало Василию Порфирьевичу игру… Но это была очень злая игра… И когда Василий Порфирьевич входил в комнату, он ощущал токсичный сгусток злобы, которая сочилась из глаз этих людей. Если раньше комната 221 была для Василия Порфирьевича «комнатой мечты», то теперь она превратилась в Прокрустово ложе.
          Однажды, когда молчание в комнате стало невыносимым, Кондратьева решила оживить разговор:
          - У американцев два самолета разбились! – сообщила она новость, о которой прочитала в Интернете. 
          - Нехорошо радоваться чужому горю, - мягко, но назидательно, сказал Чухнов.
          - Я не радуюсь, - стала оправдываться Кондратьева. - Просто я хочу сказать, что не только у нас падают самолеты.
          В конце мая сослуживцы работали в субботу, а Василий Порфирьевич не работал. И в понедельник Рогуленко похвасталась, что в субботу после работы она ходила пить пиво с Костогрызом и Грохольским.
          «Что за чудеса творятся на свете! – удивился Василий Порфирьевич. – Когда я ходил в кафе с Грохольским и Костогрызом, Рогуленко обвинила меня в том, что я, на старости лет, решил стать молодым… А теперь сама Рогуленко совершила то, в чём обвиняла меня. Запретный плод сладок. Рогуленко пошла пить пиво с молодёжью, потому что хочет стать такой же молодой, как я. Но мой жизненный опыт гласит: "Нельзя превзойти того, кому подражаешь". Злобная Рогуленко никогда не станет молодой. И это меня радует. Меня радует ещё и то, что мои попутчики уже налаживают своё общение без меня. Когда я представил эту троицу, то понял, что злобные Грохольский и Костогрыз недостойны пить пиво со мной, беззлобным человеком, не сказавшим в их адрес ни единого злого слова, поэтому вынуждены пить пиво со злобной старухой».
          Май закончился, и все занялись планированием работ на июнь. Обстановка была спокойная, Василия Порфирьевича после обеда и от жары разморило, и он стал временами проваливаться в сон. Вдруг Лёня громко сказал:
          - Прикольно!
          От этих слов Василий Порфирьевич вздрогнул, проснулся, посмотрел на Костогрыза, и ему показалось, что этот молодой интриган не только наблюдает за ним, а ещё и передразнивает, показывая Лёне, как он проваливается в сон. Василий Порфирьевич допускал, что мог ошибиться… Но на губах Костогрыза он отметил едва заметную, такую характерную для него презрительную улыбочку, и эта улыбочка его возмутила до глубины души: «Вместо того, чтобы работать, Костогрыз выслеживает меня, как охотник дичь. Он настолько вошёл в азарт, что уже не в состоянии себя контролировать. Костогрыз, придя к нам, не был таким распущенным, как теперь. Я спровоцировал его своей мягкостью, я старался не озлобляться, видя его злобные выходки против меня, и он стал мне подражать в моём стремлении веселить сослуживцев. Он перенял мои самые худшие черты характера, и теперь эти качества станут его характером. Судьба человека - это его характер, и теперь, глядя на Костогрыза, я вижу своё отвратительное отражение в зеркале. Костогрыз выслеживает меня, чтобы сообщить о моих промахах Парамошкину и Рогуленко и получить их одобрение… То есть любовь родителей… И повысить свою самооценку… За мой счёт… Выходит, самооценка человека — это имитация любви и одобрения родителей. – Вместо сна Василий Порфирьевич мгновенно ощутил бодрость, потому что он разозлился на этого молодого негодяя… И сразу спохватился: - Нет, я не должен быть таким же злобным, как мои попутчики!.. Хотя… Наверное, я всё же должен оставить для себя небольшую порцию злобы, чтобы выдержать до конца все нападки злобной своры. Конечно, смотреть на Костогрыза мерзко, неприятно… Но ведь он таким образом раскачивает злобу сослуживцев и свою собственную злобу, а это именно то, что мне нужно. Их запредельная злоба не позволяет мне сблизиться с ними. Я даже с Ромой не пытаюсь заигрывать, хотя он совершенно беззлобный и безобидный парень. Сейчас мне не нужны союзники - до такой степени я хочу стать самостоятельным.
          Но почему сослуживцы утратили способность контролировать себя? Потому что они очень хотят контролировать других. А человек может либо контролировать самого себя, либо контролировать других людей. Рогуленко пытается контролировать всех. Я же стараюсь контролировать только самого себя».
          И Василий Порфирьевич вскоре получил подтверждение своих мыслей. Рогуленко принесла на работу огромное количество мороженого, но сама не стала есть его, а лишь угощала им Костогрыза, Щеглова и Парамошкина, который больше всех любил мороженое. Потом не выдержал Чухнов и присоединился к молодёжи. Рогуленко нашла ещё один способ контролировать всех, особенно своих начальников.