Удачный период в жизни Аркадия Скромникова

От автора

Хотя у всего написанного есть определённая биографическая основа, а у всех персонажей есть реальные прототипы, я бы призвал не обижаться всех тех, кто неожиданно узнает себя при чтении моей книги (если она чудом им попадётся). Всё, что описано, и в сути, и в деталях далеко от того, что происходило на самом деле, а иногда и вовсе противоположно. С годами реальная жизнь в моей голове замылилась, прошла художественную обработку и стала не более чем материалом для творчества. У меня нет ни к кому никакой личной обиды, я не хотел бы никого этой книгой поддеть, высмеять или в чём-то обвинить. Поэтому все совпадения здесь пускай и не случайны, но в реальности ничего не значат – я всех люблю, вспоминаю добрым словом и скучаю по каждому без исключения, особенно по тем людям, кому посвятил здесь больше двух слов.

Глава I.
Удачный период в жизни Аркадия Скромникова

I

Солнечный и мучительно жаркий июль тиранил Москву. От жары нельзя было спастись, от неё негде было укрыться. Веранда кофейни на Лубянке была редким островком прохлады, хотя солнце заливало её прямыми лучами, а столики были даже не защищены зонтиками. Но Лубянка узка, а кофейню с двух сторон притесняло два устрашающих каменных здания, с карнизов которых свешивались совершенно нерусские средневековые готические горгульи. Архитектура улицы создавала сквозняк, и всю тепловую силу солнечных лучей уносило ветром куда-то в сторону Китай-города.

И всё-таки было жарко. Может быть, внутри кафе благодаря кондиционеру было и прохладнее, но Аркадий Скромников за всю рабочую неделю так насиделся в тесном и душном офисе, что теперь готов был смириться с любой жарой, лишь бы не запирать себя вновь в четырёх стенах. Тем более капли пота, едва только они успевали появиться у него на лбу, сразу же стирал ветер, а от сухости во рту его спасал ледяной чай каркаде, которому, на вкус Аркадия, немного недоставало сахара, но сахар в холодной воде не размешивался.

Когда Аркадий допивал одну чашку, он сразу же заказывал другую. Периодически он просил принести ему двойной эспрессо, хотя кофе, заставляя сердце биться быстрее, разогревало Аркадия и, таким образом, уничтожало достижения сквозняка и ледяного каркаде. После кофе Аркадию становилось жарко, капли пота вновь выступали у него на лбу, и ещё минут тридцать он не мог вернуть себе ощущение температурного комфорта. Но кофе был Аркадию необходим – выпив кофе, он чувствовал себя чуть менее потерянно. Его мысли выстраивались в какой-то более стройный ряд, чувство апатии ненадолго отступало, и Аркадию начинало казаться, что он способен прийти к какому-нибудь решению. Иногда этим решением было открыть книгу – в сумке Аркадия лежал недавно купленный им сборничек Трумена Капоте, куда входил всем известный «Завтрак у Тиффани» и два-три небольших и не столь прославленных рассказа. «Завтрак у Тиффани» Аркадий прочитал вчера за ланчем – произведение произвело на него невероятное впечатление: романтическое ощущение жизни, которого у Аркадия уже очень давно не было. Теперь же, после двойного эспрессо, в душе Аркадия поселилась надежда, что и рассказы Капоте обладают тою же бодрящей, освежающей силой. Но уже несколько раз на дню Аркадий открывал белоснежно чистый сборничек из серии Pinguin Books и всякий раз застревал на пятой странице рассказа о каком-то цветочном доме, героиня которого была ему совершенно не интересна и не близка. Книга открывалась и закрывалась, после чего убиралась в сумку до следующей порции эспрессо.

Когда Аркадий понял, что из рассказов Капоте ему ничего не выжать, он пришёл к другому решению – он достал из сумки листок бумаги, на обратной стороне которого была напечатана вчерашняя смета на закупку видеомонтажного оборудования, и уже был готов писать стихи, как вспомнил, что свою последнюю пишущую ручку он оставил на работе. Аркадий посмотрел по сторонам – официантки, у которой можно было попросить ручку, нигде не было. Время же на месте не стояло, кофе выветривался, а вместе с ним и улетучивалось вдохновение Аркадия. Тогда Аркадий решил пойти на отчаянный шаг – напротив него сидели две уже как два часа назад замеченные им девушки. У одной волосы были ярко-красного цвета, у другой – синего, но это как раз Аркадию и не понравилось; привлекла же его говорливость синеволосой девушки, которая увлечённо, громко и многословно повествовала о чём-то своей подруге. Аркадий всегда питал страсть к разговорчивым девушкам и считал их особенно темпераментными. Но по натуре Аркадий был скромным, как встрять в разговор двух подруг, не знал, а прерывать его не решался. И вот нашёлся замечательный предлог – попросить у девушек ручку, в которой он так отчаянно нуждался.

Чтобы попросить ручку, Аркадию даже не понадобилось вставать – так девушки близко сидели. Синеволосая доброжелательно улыбнулась и, как-то таинственно понизив голос, ответила ему: «Да, конечно же», после чего суетливыми руками залезла в сумочку и протянула Аркадию ручку.

Реакция синеволосой девушки невероятно порадовала Аркадия. Вдохновлённый её доброжелательным ответом, он написал такое длинное стихотворение, что его пришлось продолжать на обороте уже другой сметы. Аркадий находился в настолько хорошем расположении духа, что ему даже понравилось только что написанное им стихотворение.

Естественные позывы повлекли Аркадия в туалет. Количество выпитого кофе и чая заставляло его особенно торопиться. Дойдя до туалета кофейни, Аркадий заметил, что синеволосая девушка идёт за ним. Он вспомнил, как один его старый знакомый говорил, что если девушка следует за тобой в туалет, то это неспроста. В туалете было занято, Аркадий встал перед дверью, а девушка села за ближайший столик в ожидании своей очереди. В том, как она сидела, было что-то невероятно сексуальное. Стоя около двери туалета, Аркадий неоднократно бросал на неё взгляд. Девушка казалась всё такой же доброжелательной и сексуальной. Когда за дверью туалета зашумел слив, Аркадий уже решил, что, как настоящий джентльмен, пропустит девушку первой. Когда туалет освободился, он жестами показал синеволосой, что он её пропускает. Вновь доброжелательная улыбка девушки наполнила Аркадия такой решимостью, что он осмелился заговорить с ней. Но пока он думал, с чего начать разговор, девушка уже закрыла дверь в туалет, что не остановило уже набравшегося решимости Аркадия. Через закрытую дверь туалета он крикнул:

– Скажите, вы случайно не в Высшей школе экономики учитесь?
– Нет, я из РГСУ, – ответил приглушенный голос девушки.
– А, я подумал, вы сидите в этом кафе, потому что поблизости учитесь.
– Не-е-ет, – ответила девушка, и даже по тому, как звучал её голос, было слышно, что она продолжает доброжелательно улыбаться Аркадию.

На этом разговор оборвался, так как и ситуация к беседе не располагала, и Аркадий, не угадав, где учится девушка, потерял решимость. Девушка освободила туалет, Аркадий справил нужду и снова вышел на веранду. К своему расстройству, он увидел, что девушки взяли счёт и собрались уходить. Неужели это он их напугал? Аркадий поспешил вернуть синеволосой девушке ручку, поблагодарил её, она вновь ему улыбнулась, после чего вместе с подругой пошла вниз по Лубянке в сторону метро. Аркадий остался без девушек и без ручки. Он вновь почувствовал себя совершенно потерянным.

Не в силах больше пить эспрессо на жаре, Аркадий одиноко сидел за своим столиком, вновь погружённый в апатию. Написанное им стихотворение тоже перестало ему нравиться. Он перечитывал свой верлибр и не мог ни к чему в нём придраться, однако чего-то в нём не хватало, и Аркадий никак не мог понять, чего именно. Это было первое стихотворение, написанное им с тех пор, как он пошёл на работу. А работал он уже два года. Страшно подумать, два года Аркадий – взрослый, устроенный человек с ежемесячной зарплатой! И что? Что-то поменялось в его душе? Что-то поменялось в его отношении к самому себе? Что-то поменялось в его отношении к окружающему миру? Что-то поменялось в отношении окружающего мира к нему? Стал ли Аркадий счастливее за эти два года? Нет, нет, нет, счастливее он не стал – только стихи перестал писать, что, конечно же, сомнительное счастье.

А ведь когда-то Аркадий был поэтом, причём влюблённым поэтом. Он писал стихи не то что каждый день – каждый час! Не все стихи были удачными, но все – вдохновенными. А это стихотворение – пусть оно идеально, пусть оно не хуже всех тех, что уже были написаны другими поэтами, но в нём нет ни души, ни энергии, ни влюблённости.

«Неужели я так рано состарился?» – подумал Аркадий, и, смешно, ему было всего 25 лет, а что в нём осталось от молодого человека? Мечты? Надежды? Страсть к жизни? Вера в себя и в других людей? Всё это уже было для Аркадия в далёком прошлом. Он не верил, не мечтал, не надеялся, не влюблялся. Он жил, как живут все те, кто каждый день добирается до офиса на метро, забиваясь в серые и душные вагоны, стараясь не смотреть друг на друга, отсчитывая станцию за станцией, зная наизусть, куда надо идти во время пересадок и куда надо поворачивать, когда поднимаешься в город; или как те, кто стоит каждое утро в пробках и каждый вечер снова в пробках возвращается домой, чтобы, полностью вымотавшись, бездумно лечь спать и проспать до следующего утра без снов, чтобы снова повторить ежедневный цикл. Два года Аркадий работал, и у него элементарно не было времени ни на мысли, ни на мечты. Он работал потому, что надо зарабатывать деньги. Он работал потому, что надо работать. Он работал потому, что надо. Надо работать и не надо задавать вопросов. Так живут все. И так надо жить. И вот спустя два года Аркадию дали отпуск. Неделя отпуска, и эта неделя начиналась сегодня, в пятницу, когда его отпустили с работы пораньше. «Отдыхай, – сказал Аркадию начальник. – Развейся!» И теперь Аркадий был обречён сидеть за столиком кофейни и искать решение: он должен был решить, как провести эту неделю и не сойти с ума. У Аркадия не было девушки, с родителями он давно рассорился (именно эта ссора и побудила его два года назад пойти на работу), коллеги Аркадия все были старше его и в дружеские отношения с ним не входили. Путешествовать Аркадий не любил; на кино, театр, живопись, музыку настроения у него не было, а писать стихи он, похоже, давно разучился. Оставались кофейни и бары, но для баров было ещё слишком рано – всего четыре часа дня, надо было дождаться хотя бы шести вечера. Аркадий приходил в ужас от мысли о том, сколько у него свободного времени. Аркадий нуждался в помощи. Аркадий нуждался в чуде.

«Насколько было бы проще, если бы я влюбился!» – подумал Аркадий и вспомнил, как незаметно время текло, когда он пять лет назад был безответно влюблён в свою сокурсницу. Безответная любовь всегда невероятно мучительна для поэта, и Аркадий исключением не был: это было время страданий, мук и истерик, но сейчас он отдал бы всё, чтобы вернуть пусть и безответное чувство. Лучше чувствовать боль, чем не чувствовать ничего; лучше страдать, чем плавать в пространстве без единой мысли, без единой эмоции, развлекая себя только разными сортами кофе и алкоголем. Но в кого влюбиться? Где найти ту, с которой могла бы начаться такая история, которая была бы способна перевернуть Аркадию душу и заставила бы его вновь почувствовать вкус жизни? Допустим, можно было влюбиться в эту синеволосую. Но она покинула кафе, и Аркадий уже никогда её не увидит, а ведь он даже не попытался с ней познакомиться. А если бы попытался? Как всегда, она бы ответила, что спешит куда-нибудь по делам или на встречу со своим молодым человеком. И что на него нашло, около туалета? Что за джентльменство? Откуда такая смелость? Такая решительность? Зачем было разговаривать с ней? Только заставил её с подругой искать другую кофейню для продолжения беседы! Они всегда так делают. Всегда боятся тех, кто с ними знакомится. Бегут от них на другой конец города или вообще в другой город, или в другую страну… Как и та, в которую Аркадий когда-то был влюблён. Она скоро уедет – во Францию, может, на долгие годы, может быть, навсегда. Пять лет он не видел её, но внимательно читал её страничку. Следил за тем, с кем она и где, следил за сменами её имиджа, за тем, какие причёски она выбирает, за тем, какие книги она читает, и сам, только у него освобождалось время, читал эти книги, чтобы только знать, о чём она думает. Нет, он уже давно её не любил. Все эти действия вошли у него в привычку, в которой он не отдавал себе отчёта. Привычка следить за ней стала для Аркадия смутным напоминанием о том, кем он когда-то был и что он когда-то чувствовал.

И почему, почему за все эти пять лет он не попробовал снова? Да, тогда она отвергла его, но он изменился. Возможно, изменилась и она. Теперь они взрослые люди, а не студенты-романтики, мечтающие стать великими поэтами. Они относятся к жизни намного проще. Есть мужчины и женщины, есть секс и сожительство, есть отношения и брак – во взрослой жизни нет места глубоким душевным дилеммам, философским и психологическим спорам. Почему, почему он не попробовал?

Дрожащими руками Аркадий достал телефон и нашёл её номер. Вдруг он сможет её отговорить от поездки? Или хотя бы просто встретиться с ней?  Увидеть её? Провести с ней хотя бы один вечер? Эмоций от такой встречи хватило бы на всю неделю отпуска! Аркадий дозвонился и услышал её голос. Разговор был короткий – она никогда не любила болтовни по телефону. И – о чудо! – она сказала, что приедет к нему сегодня. Она явится сюда, в это кафе. Она озарит Лубянку своим светом, своей красотой. Она окрасит июль в цвета весны, ибо она всегда была для него – весна. Весна, свежесть, вдохновение, воплощение всего прекрасного и женственного. И он увидит её. Спустя пять лет.

Обрадованный предстоящей встречей, Аркадий хотел было написать ещё одно стихотворение, как вспомнил, что у него нет ручки. Наконец-то на веранду вышла официантка, Аркадий попросил у неё ручку, заказал себе ещё кофе, на этот раз большую чашку американо, и стакан холодной воды. Одна мысль о ней освежала Аркадия. Ему даже стало немного прохладно, что и позволило ему заказать ещё одну чашку кофе. Американо взбодрил Аркадия ещё больше, стихотворение, намного лучше предыдущего, было написано одним вдохновенным порывом. С чувством облегчения, которое может испытать лишь поэт, только что изливший свою душу в стихах, Аркадий вновь достал из сумки белоснежного Капоте, рассказы которого на этот раз должны были ему покориться.

Вдруг случилось то, чего Аркадий никак не мог ожидать. Синеволосая девушка, которую, он думал, никогда больше не увидит, возвращалась от метро в сторону кофейни. На этот раз – без своей красноволосой подруги. Она села за тот же самый столик, который был так близок к Аркадию, и принялась что-то рассматривать в своём телефоне.

«А вдруг она вернулась ко мне?» – осмелился подумать Аркадий. То, что девушка вернулась специально к нему, ещё было спорно, но уже само её возвращение, даже если оно и было случайным, можно было воспринять как знак свыше. Аркадий подумал, что если он упустит возможность с ней познакомиться и в этот раз, то попросту оскорбит судьбу. Жизнь подбрасывает ему испытания, через которые он должен пройти. Избегать их – непростительная трусость. К тому же, когда та, в которую он был влюблён, уже  согласилась встретиться, возможную неудачу при знакомстве с синеволосой будет пережить гораздо легче.

Проворачивая в голове варианты того, как синеволосая девушка ему откажет, Аркадий подошёл к её столику и спросил:

– Ты не против, если я с тобой сяду?

Удивительно, но она не была против. Аркадий сел напротив неё и без лишних церемоний начал беседу.

– Вы так увлечённо с подругой говорили. О чём?
– О!.. – улыбнулась синеволосая. – Мы недавно приехали с «Вархаммера».
– Откуда?
– Ну, с ролевой игры по «Вархаммеру». Выезжали за город. На полигон. И играли.
– То есть изображали из себя гномов, орков и прочее?..
– Да. Только там не гномы были. Вот, посмотри, какой мне костюм подруга сделала.

Так Аркадий и познакомился с синеволосой девушкой, которая оказалась поклонницей ролевых игр. Она действительно была очень разговорчивой. Только говорила она исключительно о своих впечатлениях с игрового полигона. О том, как она с другими ролевиками захватывала замок; о том, как она спрыгивала со стены; о том, как она два дня работала шлюхой…

– А это как? – заинтересовался Аркадий.
– Ну, ты ходишь по полигону и за игровые деньги и подарки даёшь мальчикам на себе отжиматься.
– Отжиматься?
– Обычно, когда на тебе кто-то отжимается, – это изнасилование, но когда ты шлюха, это твоя работа.

– Ещё я заработала сотрясение. Хокгард случайно врезал мне по лбу своим мечом.
– Так это ещё и травмоопасно?
– Да нет, такое изредка бывает. Ну, одному чуваку чуть не отрубили палец. Там недалеко медпункт есть.

После этого Аркадий молча слушал синеволосую девушку и ничему не удивлялся. Значение половины слов в её рассказе Аркадию было неизвестно, а рассказывала она так темпераментно, что ему не хотелось прерывать её уточняющими вопросами. В историях синеволосой девушки Аркадий нашёл что-то вроде толкиновского колорита, и это помогало ему почти час слушать их и изображать интерес в надежде на то, что, найдя в Аркадии терпеливого и увлечённого слушателя, синеволосая девушка сделает о нём положительные выводы.

Периодически синеволосая девушка показывала Аркадию фотографии с полигона, что дало ему повод подсесть к ней поближе, а заодно получше её разглядеть. Одета она была очень забавно: фиолетовая тонкая кофточка на белую майку и светло-серые полосатые брюки в обтяжку причудливо сочетались с ярко-синим цветом её волос. Но подростковая одежда не могла скрыть округлых форм её женской фигуры, и Аркадий, слушая её красочные рассказы, предавался фантазиям о том, как бы сногсшибательно она выглядела, если её приодеть, причесать и перекрасить.

На фотографиях, которые ему показывала синеволосая девушка, присутствовали фрики всех мастей – своим скромным лексиконом Аркадий мог определить их как эльфов, гномов, орков, панков, средневековых юродивых, бородатых монахов, клоунов, металлистов, хиппи и просто оборванцев.

– Тебе нужно обязательно к нам!
«Не дай бог», – думал Аркадий, стараясь не связывать свою собеседницу с этой толпой уродов.
– Ты знаешь, – отвечал Аркадий, – я очень боюсь боли. И травм. Я даже в футбол поэтому в школе не играл…
– Да там нет травм!..
– Ты же сама говорила: сотрясение мозга, отрезанные пальцы…
– Ну так это изредка…
– Не хочется мне испытывать теорию вероятностей.
– Зря ты так! Ты бы только попробовал. Люди, которые побывали на игре, говорят, что только там они почувствовали себя живыми.
– Судя по всему, там можно почувствовать себя и мёртвым.
– Неужели ты правда не хочешь почувствовать себя живым?
– Я и так чувствую себя живым, – соврал Аркадий. Эх, как бы хотел он, чтобы беготня с игрушечным мечом и отжимания на ненастоящих шлюхах заставили его почувствовать себя живым!

Совершенно незаметно за их столик сел молодой человек в просторной майке, которая обнажала его подкачанные руки. Весь он был словно вытянут вверх, подобно широкоэкранному фильму, показанному на экране, этот формат не поддерживающем.

– Привет, Рит!
– О, Костя! Ты всё-таки приехал! – ответила синеволосая девушка и улыбнулась ему так же доброжелательно, как когда-то улыбалась Аркадию.

«Начинается, – подумал Аркадий. – Это, наверное, её парень».

– Это кто? – спросил Костя и рывком головы указал на Аркадия.

Рита развела руками и всё так же невинно улыбнулась. Действительно, ей было нечего ответить, так как за увлеченной беседой о ролевых играх она не успела ничего узнать об Аркадии. Аркадий и сам ничего не знал о Рите, кроме того, что она обожала ролевые игры. Смешно, до прихода Кости Аркадий даже не знал, как зовут Риту. А Рита до сих пор не знала, как зовут Аркадия.

Аркадий понял, что из положения надо как-то выходить. Не мог же он сказать, что он тот, кто двадцать минут назад «спикапил» Риту, потому что она улыбнулась ему около туалета. Аркадий помнил о той боли, которую ему доставляла та, в которую он был влюблён, когда она при нём знакомилась с другими мужчинами в кафе. Она знала, что он ревнует, и всё равно делала это – назло или из безразличия. Как ему было больно обнаружить во время встреч с ней, что она присела за столик к другому или, ещё хуже, незнакомец подсел к ним и общается с ней так, будто знает её всю жизнь. Аркадий всегда ненавидел сальность таких «пикаперов», их самоуверенность и высокомерие перед тем, кого девушка давно знает, кто давно любит эту девушку, кто общается с ней, не чтобы весело провести час, не чтобы затащить её в постель. И вот – сам Аркадий, загнанный в угол неожиданно пришедшим Константином, который мог оказаться кем угодно – влюблённым другом девушки, её возлюбленным или даже мужем, сам Аркадий с его фривольными мыслями о едва знакомой Рите стал сальным и как минимум из инстинкта высокомерно смотрел на юношу, который был способен отбить у него лакомую самку. Скорее всего, взгляд Аркадия выражал всё, о чём он в этот момент думал: о том, как бы отшутиться, чтобы ситуация выглядела менее пошло; о том, как бы в двух словах представить себя в выгодном свете; о том, насколько неказист этот молодой человек в сравнении с ним, и о том, как от этого неказистого молодого человека избавиться.

Все ждали, что же скажет Аркадий, и в замешательстве он не придумал ничего лучше, чем ответить:

– Я – помощник генерального директора.

Рита и Костя рассмеялись, приняв ответ Аркадия за шутку. Воспользовавшись ситуацией, Аркадий действительно решил всё обставить как шутку и, пока его не воспринимают серьёзно, вкратце рассказать о себе.

– И чем занимается ваша фирма? – спросил Константин, когда Аркадий закончил.
– Медиапрезентациями, видеообеспечением различных выставок государственного масштаба, медиаподдержкой различных государственных и полугосударственных структур.
– И ты работаешь здесь, на Лубянке? – подозрительно спросил Константин.
– Да.
– Круто, – сказала Рита.

Воцарилось молчание.

– А вы… нигде не работаете? – неуверенно задал вопрос Аркадий.
– Я курьер, – ответил Константин.
– А мне так нужна работа!.. Подруги говорят: «Иди репетиторствовать», да всё как-то не складывается… Я раньше переводчиком работала, потом накрылось. А мне же деньги нужны на костюмы и на выезды. Осенью же тоже будет «Вархаммер». Тридцать тысяч будет один выезд стоить. Я уж не говорю про костюм! Если только Саша мне поможет… Всегда только друзья и помогают. Как меня в прошлом году спасла Настя с её доспехами, я потом в них… – начавшую говорить о ролевых играх Риту уже было не остановить, что было на руку Аркадию, который своим рассказом вызвал только замешательство.

«Неужели они мне не поверили?» – подумал Аркадий и даже не знал, что лучше – если ему поверят и будут считать его успешнее себя, или если его примут за жалкого хвастуна, который, не в силах чего-либо добиться в жизни, придумывает про себя небылицы. Пока что Аркадий решил оставить всё так, как есть, и, раз его не спрашивают, о себе не рассказывать, благо у Риты, судя по всему, историй о ролевых играх наберётся на целую книгу.

Слушая темпераментные рассказы Риты, Аркадий совершенно забыл о той самой, которая обещала приехать в полшестого. Аркадий вспомнил о ней, посмотрел на часы и увидел, что уже без двадцати шесть, а той самой всё нет. Чтобы не прерывать без умолку говорившую Риту, Аркадий тихо встал из-за стола и прошёл внутрь кафе для того, чтобы позвонить той самой. Она подошла так же быстро, как и в первый раз, и сказала, что из-за срочных дел приехать к Аркадию не сможет.

«Ну и чёрт с ней!» – подумал Аркадий. Теперь, когда у него получилось познакомиться с Ритой, очередной отказ от той самой ему было принять гораздо легче. Та самая была уже не очень и нужна, ведь вечер можно было провести и с новыми друзьями! Обнадёженный этой идеей, Аркадий вновь вышел на веранду, сел за столик к своим новым знакомым и решительно предложил:

– Друзья, может, в бар?
– В бар? – недоверчиво оскалился Костя. – Если только ты платишь.
– Хорошо, заплачу, – простодушно ответил Аркадий.
– За всех? – удивилась Рита.
– За всех.
– Тогда можно и в бар, – согласился Костя.

Аркадий взял счёт, заплатил за себя и за своих новых знакомых и в предвкушении предстоящего вечера чувствовал себя как никогда счастливым и совершенно не одиноким и не потерянным.

Трое вышли на Лубянку, прожигаемую лучами заходящего солнца, и направились вверх, в сторону Чистых прудов, на поиски подходящего бара.

В целом, это был удачный период жизни Аркадия Скромникова. Он работал на престижной работе. Получал хорошие деньги. Снимал квартиру и жил отдельно от родителей. При этом у него оставалось много денег, которые он мог бы на что-то откладывать, но Аркадию не на что было откладывать; Аркадий ни в чём не нуждался.

Работа отнимала почти всё его время. Аркадий не завтракал, обедал в офисной столовой, ужинал в Макдональдсе или Бургер Кинге, иногда заказывал пиццу. По выходным читал книги и изредка выбирался в центр выпить кофе или чего-нибудь покрепче. Ни жены, ни девушки у Аркадия не было. Родители в его помощи не нуждались. Аркадий зарабатывал больше, чем ему было нужно, а в благотворительность он не верил.

Да, это был удачный период жизни Аркадия Скромникова.

После долгих лет юношеских страданий и влюблённостей, после бесконечных ссор с родителями, после бесчисленных разочарований на творческом поприще существование Аркадия приобрело умеренный, спокойный и по-взрослому ровный характер. Темперамент молодого человека устоялся, бывший романтический максимализм сменился холодным и трезвым взглядом на этот мир – Аркадий стал стабильным, совершенно не девиантным членом общества, рутинный образ жизни которого всякий другой член общества мог взять за эталон.

Как долго, как упорно родители боролись с его непокорной душой! Целый год после университета Аркадий не хотел никуда идти на работу в надежде на то, что ему как поэту ещё удастся прославиться. Один успешный сборник стихов – и Аркадий мог бы доказать своим родителям, что и на творчестве можно заработать. Но поэзия Аркадия так и не вышла за пределы любительских сайтов. Аркадий и сам увидел, что дело безнадёжно, и, не в силах больше терпеть упрёки родителей, объявил им, что готов устроиться на работу, лишь бы от них съехать. Отец Аркадия не растерялся и, пока сын не отказался от этой идеи, устроил его на фирму к одному своему знакомому, который был директором одной полугосударственной организации, чей офис располагался на Лубянке.

Занималась эта организация не пойми чем. Даже спустя два года Аркадий не смог бы объяснить, какие именно услуги оказывала эта фирма. Функции Аркадия в компании были также расплывчаты – он созванивался с высокопоставленными людьми, составлял сметы, делал презентации в PowerPoint и таблицы в Excel, снимал рекламные ролики, организовывал фуршеты, устанавливал компьютерные программы и даже координировал действия других сотрудников. По связям отца должность Аркадий сразу занял высокую и на фирме гордо назывался помощником генерального директора. Правда, в этой компании каждый назывался помощником генерального директора. Но для 23-летнего молодого человека занимать такую высокую должность и курировать такие серьёзные проекты – это уже повод для гордости.

Однако Аркадий собой не гордился. В работу он вкладывал всю энергию, но считал своё дело, да и дело всей фирмы, совершенно бесполезным и бесцельным. Что все эти презентации и совещания в сравнении с высокой поэзией? Аркадий выполнял свои функции максимально точно, а вдохновения от него и не требовалось. Платили Аркадию щедро, а работа, в принципе, была несложной – большую часть сил он тратил на то, чтобы добраться до офиса и вернуться домой. Зарплата позволила Аркадию уже на второй месяц работы снять себе аккуратную квартиру в спальном районе. Машину Аркадий так и не приобрёл, хотя зарплата ему это позволяла, – он попросту боялся садиться за руль.

Жизнь Аркадия приобрела взрослую, прагматичную цикличность. Каждое утро – метро. Летом в метро потеешь, потому что на улице жара; зимой – потому что на улице холодно и на тебе тёплая куртка. Работа – повторение одних и тех же бездумных, механических действий. Коллектив на работе был совершенно мужской и безнадёжно застойный. Каждый день Аркадия на работе ждала привычная компания из гомосексуального художника 43 лет, толстого полусумасшедшего программиста 37 лет, шестидесятилетнего хромого и седого координатора, а также завхоза 57 лет, отставного военного, который каждые полгода ложился в больницу на очередную операцию на сердце. Довершал картину совершенно сумасшедший начальник 50 лет, который изображал из себя американского босса, ходил в тёмно-синем велюровом пиджаке, курил в кабинете сигары и ежечасно устраивал планёрки. И ни одной женщины! Однажды начальник решил попробовать взять секретаршу. Но она уволилась после первого же дня работы, да и было ей 63 года.

Разговаривали на работе мало и только о работе. Заканчивали всегда в одно и то же время. После работы все разбегались домой – все на машинах, один лишь Аркадий на метро. Путь Аркадия домой был зеркальным отражением его пути на работу. Можно было взять такси, но так было как-то не принято. Поэтому всё то же метро. Те же люди, которые так тесно жмутся к тебе в вагоне. Они так близко к тебе – и так от тебя далеко. Аркадий выходил из метро весь в поту и не столько устало, сколько опустошённо брёл до своей съёмной квартиры. Солнце к тому времени чаще всего уже заходило за крыши домов. Становилось неуютно и одиноко.

Тем временем каждый месяц счёт Аркадия в банке увеличивался, а идеи о том, куда потратить эти деньги, не появлялось. Казалось бы, теперь Аркадий мог воплотить свою мечту – издать книгу стихов. Но Аркадий перестал писать стихи, а старые теперь казались ему сырыми, незрелыми, не для печати. К тому же Аркадий потерял желание показывать себя всему миру. Он не считал себя лучше других настолько, чтобы другие его читали, чтобы им восхищались. Аркадий не думал, что он и его подростковые переживания будут кому-либо интересны. Как в поэта он уже в себя не верил.

Единственной мечтой Аркадия было найти ту самую, единственную, ту, которую он смог бы полюбить так же сильно, как ту, в которую когда-то был влюблён. Однако с девушками у Аркадия совершенно не клеилось. В университете его со своей поэзией считали несерьёзным кандидатом в женихи. Аркадий верил –  стоит ему устроиться на работу, и многие девушки увидят, что он остепенился, и будут готовы выстраивать с ним отношения. Однако, сразу заняв такую высокую должность, Аркадий вызвал только зависть у знакомых девушек, у которых были свои амбиции и которые предпочитали чувствовать себя выше своего мужчины. Когда Аркадий был поэтом, у него не было точек пересечения со знакомыми девушками. Теперь, находясь с ними на одной линии, он воспринимался как конкурент на пути карьерного роста. По крайней мере, так себя утешал Аркадий, который не мог найти иной причины, почему у него до сих пор не было девушки. Он был успешен, устроен и, пожалуй, не так уж дурён собой. Почему же нет? Почему же он одинок?

Все два года на фирме он обзванивал всех знакомых девушек, приглашал их на свидания и даже предлагал устроить их на хорошую должность (и он действительно мог переговорить с начальником и устроить знакомую). Но никто не соглашался на встречу, никто не устраивался через Аркадия. Все его будто бы избегали. Хотя далеко не у всех дела шли так хорошо. Маша, Кристина, Наташа, Оля – все были безработные, Аркадий знал это со слов их подруг и с их же собственных страничек в социальных сетях. Однако они врали ему в лицо, что они уже устроены и работают в престижных компаниях. Спустя два года Аркадий отчаялся. Его звонок той самой был только подтверждением этого отчаяния, так как в своё время он поклялся никогда больше ей не звонить – так много боли она ему доставила. К тому же она ясно дала ему понять, что он – последний, к кому она может испытывать какие-либо чувства, кроме дружеских. Но очень часто человек, загнанный в тупик, начинает верить в вероятность самого невероятного. Чуда не произошло. Аркадий получил очередной отказ.

Попытка познакомиться с синеволосой девушкой – это тоже отчаянный шаг. Аркадий никогда не знакомился в кафе, барах и клубах. Он был довольно скромен, а также не верил, что современные девушки достаточно раскрепощены, чтобы познакомиться на улице. А даже если они и знакомятся на улице, то такие знакомства никогда не бывают длительными. В лучшем случае такой «пикап» может привести к одноразовому сексу. Но Аркадию в отношениях с девушками секс никогда не казался главным. Аркадий жаждал эмоций и чувств, а что можно испытывать к человеку, которого ты увидел первый раз в жизни, не знаешь, чем он живёт, чем интересуется, каков его характер?

К синеволосой Рите Аркадий тоже ничего не испытывал. Он хотел влюбиться в неё с первого взгляда. Хотел найти что-то милое в её синих волосах, детской манере одеваться и в её длинных, по-детски насыщенных ненужными подробностями рассказах о ролевых играх, – да, Рита была ребёнком, притом милым, активным ребёнком, но Аркадию такое не нравилось. Уже на веранде кофейни на Лубянке Рита стала Аркадия бесить. Он не понимал, как взрослый человек может фантазировать, что он гном или эльф, надевать на себя доспехи и бродить по грязному и пыльному полигону, размахивая самодельным игрушечным мечом. Аркадий считал всё это инфантилизмом, эскапизмом и просто глупостью. Он никогда бы не смог раскрыть такой девушке свою душу. Она никогда бы не поняла его боли. Никогда бы не поняла его разочарования в жизни. На всё у неё был один ответ:

– Поехали с нами на полигон. Там ты почувствуешь себя живым.

Даже в этой фразе было что-то ненавистное для Аркадия. Мало того, что она – штамп, шаблон, сворованный из какого-нибудь недоделанного пресс-релиза, так ещё и кем она была произнесена? Человеком, который часами может рассказывать о воображаемых рейдах, битвах и изнасилованиях, когда она находится в самой гуще настоящей жизни. Нет ничего удивительного в том, что запертый в гардеробном шкафу ребёнок выдумывает себе Нарнию. Но сидеть в разгар июля на веранде венской кофейни на Лубянке и не видеть красоты улицы, не чувствовать вкуса кофе, не вдыхать жадно летний воздух, которому осталось только полтора месяца жизни, не наслаждаться тем, что светло почти весь день, и даже когда темно, не так темно, как зимой! Кто здесь живее – она или Аркадий, который так хотел бы всё это передать, но не может; который так хотел бы влюбиться, пусть даже и в эту нелепую Риту, если бы только она сделала хоть один шаг ему навстречу; который даже в апатии чувствует сладкую горечь эспрессо, насыщенный ароматом города сквозняк и предвкушение летнего вечера; Аркадий, который готов обойти все бары, все кофейни, все столичные улочки, чтобы найти что-то или, даже ничего не найдя, просто насладиться самим поиском? Но Аркадий никого не учит, он не прерывает Риту, не разрушает её веры в вымышленный мир. Он сидит рядом с ней и страстно хочет её полюбить, но не может, потому что в любви – всегда двое, а Рита не видит его. Она может рассказывать о ролевых играх ему, может рассказывать о них этому Косте, может вообще говорить в пустоту, ей не важно, слушает её кто-то или нет. Аркадий готов её слушать – долго, бесконечно долго, – если бы она хотя бы намекнула, что когда-нибудь она выслушает и его. Но ей без разницы, кто он. Ей важно только затащить его в эти чёртовы ролевые игры, потому что тогда он сможет покупать ей костюмы и оплачивать её выезды – такое впечатление о Рите составил тогда Аркадий.

– Знаешь, я могу тебе помогать. Если нужны будут деньги. У меня их слишком много, – говорил ей Аркадий в пабе на Чистых прудах, который был совершенно не в его вкусе, зато очень нравился Косте и Рите. Он уже порядочно выпил; язык у него развязывался. Этим вечером он решил разыграть из себя большого папочку – ни капли не романтичного, ни капли не чувственного, зато зрелого и богатого. Он решил почувствовать себя полной противоположностью самому себе.

На этот раз Рита сидела с Костей. Аркадий сидел напротив Риты.

– Сейчас ещё подъедет Вася, – объявил Костя.
– Вася? Кто такой Вася? – спросил Аркадий.
– О, Вася. Сейчас будет весело! – многозначительно сказала Рита.
– Пусть приезжает. Я и его напою! – бросил Аркадий, который после восьмой рюмки клюквенной настойки был на всё согласен.

Несколько раз Аркадий пытался завести с Ритой чуть более интимный разговор, намекая ей на его возможности, связи и на то, что у него действительно много денег. Рита пропускала всё это мимо ушей. Аркадий чувствовал себя нелепо. Во всех фильмах такое работало. Почему не работает в жизни?

После девятой рюмки Аркадий начал осыпать Риту комплиментами.

– У тебя очень красивые руки. Ты не играешь на музыкальном инструменте? – это был дежурный комплимент у Аркадия.
– Да, играю, – улыбнулась Рита.
– На чём?
– На гитаре.
– Давно играешь?
– Давно, но хотелось бы ещё подучиться.
– Я могу тебя научить. Я с детства играю.
– О, ну здорово. Буду рада.

Какой-то диалог наконец-то наладился. Аркадию удалось показать Рите, что он может быть полезен.

– И, кстати, по поводу костюмов и выездов – я не шучу. Я правда могу помочь.
– Это правда было бы здорово. На самом деле, на следующей неделе у нас будет фестиваль зомби.
– Ты будешь зомби?
– Да, я буду самым лучшим зомби на полигоне.
– Круто. Хотелось бы посмотреть.
– Вот только взносы нужно вносить уже сейчас…
– Сколько?
– Первый взнос – десять тысяч.
– Пожалуйста.

В кошельке Аркадия было двадцать тысяч, которые он на всякий случай снял сразу же после работы, зная, что первый вечер отпуска проведёт в барах, где могут не принимать карточки. Десять из них он мог без всякого ущерба для себя пожертвовать, совершив тем самым своеобразный рыцарский подвиг.

– Это что?! – возмутился Костя.
– Это мой подарок. Самой прекрасной синеволосой девушке на планете. Так выпьем же за неё!

Ещё одна рюмка настойки была опустошена. Это была поворотная точка, после которой всё погрузилось в лёгкий туман. Мысли Аркадия спутались – оставалось только горючее ощущение в теле где-то ниже живота. Больше всего Аркадию в Рите нравились её обтянутые полосатыми брюками ноги. Её попка в них выглядела выпукло и аппетитно. Ляжки Риты были немного полноваты, но это ему нравилось. Всё, что вертелось в голове у Аркадия, вертелось вокруг Риты, представленной обнажённой. Её причёска, то, как были уложены её волосы, теперь напоминали Аркадию что-то древнегреческое.

– Ты Афродита! Ты самая настоящая Афродита! – шёпотом убеждал он то ли её, то ли самого себя.

Это было сладкое, медовое состояние. Его не разрушила даже выплывшая из тумана голова Васи, который оказался в очках и с усами. У этого Васи была такая манера говорить, которая обыкновенно свойственна людям, претендующим на остроумие. Аркадий совершенно искренне смеялся над его шутками и, непонятно почему, старался показать Васе, что они с ним на одной волне и что они запросто могут стать друзьями. Вася воспринял дружелюбие Аркадия как издевательство и стал над Аркадием подшучивать. В компании Аркадий уже заслужил репутацию человека офисного и, очевидно, недалёкого. Все за столом, кроме, пожалуй, Риты, считали Аркадия недообразованным выскочкой, который своим положением прикрывает собственное невежество. Всё это ужасно льстило Аркадию, который все свои предыдущие неудачи в общении со сверстниками списывал на то, что его считали чересчур заумным. Аркадий совершал ошибки в произнесении имён известных личностей, путал факты, удивлялся тому, что рассказывал Вася, который очень любил блеснуть вырванной из Википедии информацией, – в общем, Аркадий делал всё, чтобы развеселить Костю и Васю, и тем временем аккуратно продолжал растапливать Риту.

– Кстати, совсем забыл, – сказал Вася, прерываясь от подшучиваний над Аркадием, – у меня для тебя подарок, Риточка.

После этого неожиданно нежного обращения Вася достал из своей пыльной чёрной сумки маленькое малиновое пирожное и передал его Рите.

– Спасибо, спасибо, Вася, – отвечала Рита, – и спасибо за то, что помог мне с костюмом. Мне самой не хватило бы на него денег.
– Не за что, не за что, Риточка. Ты всегда можешь на меня положиться.
– Я знаю, Вася, спасибо.

Аркадий почувствовал, что попал в ловушку. Похоже, у Васи были те же планы насчёт Риты, что и у него самого.

– Я хочу покурить.
– Ты знаешь, я не курю, но с тобой выйду, Риточка, – пролепетал Вася.
– Я тоже не курю, но с удовольствием подышу воздухом, – как-то отчаянно произнёс Аркадий. Он чувствовал, что навязывается, но ничего не мог с собой поделать.
– Я тогда останусь здесь, – сказал Костя. – Я не курю, и воздухом дышать мне не хочется.

Втроём Рита, Вася и Аркадий вышли из паба. Рита зажгла сигарету и спиной прислонилась к огромной зеркальной витрине паба.

– Напомни мне потом отдать тебе книжку. Я купил тебе ту самую, которую давно советовал тебе почитать.
– Спасибо, спасибо, Вася. О, Аркадий… Или Аркаша… Как тебя зовут коротко?
– Как тебе удобно.

Совершенно позабыв о Васе, Рита повернулась к нему спиной и обращалась уже только к Аркадию:

– Я не показала тебе фотки с предыдущего выезда, ты видел только тот, что проходил в июне, а предыдущий-то был в разы круче!
– Покажи. Очень интересно посмотреть.

Аркадий зацепился за предложение Риты и, тесно к ней прижавшись, с показным интересом начал рассматривать фотографии на её телефоне. Рита перелистывала фотографию за фотографией.

– Я тебя и не узнал с другим цветом волос.
– Да, я всего месяц назад перекрасилась.
– Это твой натуральный?
– Не-ет. Я уже и не помню, какой у меня натуральный. Я каждые два месяца перекрашиваюсь.
– Любишь над собой экспериментировать?
– Да-а!
– Тебе идёт синий.
– Спасибо.
– Да, синий тебе действительно идёт, – вставил Вася, который всё это время стоял в стороне и морщился от дыма Ритиной сигареты, которая дымила ему прямо в лицо.

Когда Рита докурила, они втроём снова зашли в паб. Алкоголь в организме Аркадия немного осел, и в его мозг ударила вторая волна опьянения. Неожиданно к нему пришло осознание того, что он сидит один в окружении трёх совершенно незнакомых ему людей, которые видят его первый раз в жизни и, возможно, больше не увидят никогда. Аркадий почувствовал власть делать всё, что ему вздумается. В самом деле, кто эти люди? Ничем не примечательный Костя, претенциозный и смешной в своей претенциозности Вася, погружённая в вымышленный мир Рита – кто они? Что он с ними забыл? Почему его должно волновать, что они о нём думают? Откуда уже взялся какой-то любовный треугольник? Всё это было смешно, ужасно смешно. Вася начинал ревновать; Рита, возможно, издеваясь над Васей, стала заигрывать с Аркадием. И в воле Аркадия было повести этот сюжет туда, куда ему хочется, или прервать его, когда он ему надоест. От этой мысли Аркадию стало хорошо. Минут на тридцать он выпал из разговора и молча наслаждался ощущением маленькой власти над этими людьми. Он может накормить их, напоить, отвоевать у Васи Риту и даже затеять с ним драку. Все вокруг Аркадия разыгрывали перед ним спектакль, который он сам же и режиссировал. Аркадий был как никогда уверен в себе, поэтому, когда Вася вышел в туалет, Аркадий шепнул Рите:

– Ты не хочешь покурить?
– Хочу.
– Я могу с тобой выйти.

Рита и Аркадий вдвоём вышли из паба. Наконец они снова остались наедине. Испугавшись того, что Вася выбежит вслед за ними, Аркадий предложил Рите прогуляться, и она так же покорно согласилась. Аркадий вёл Риту, контролировал её, как дрессированного зверька. Они зашли в переулки и сели на заборе у детской площадки. Аркадий над чем-то шутил, и Рита смеялась. Аркадий попросил Риту ещё рассказать о себе. Любит ли она музыку? Да, любит и любит петь. Рита напела какую-то неизвестную Аркадию песню. Припевы запоминались легко, и Аркадий подхватил их своим баритоном. Рита сказала, что у Аркадия красивый голос. Это уже было явное движение ему навстречу, и Аркадий решил перейти в наступление. Он подсел к Рите поближе, своим бедром прижался к её бедру – мягкому, словно ватному, аппетитному бедру. Она вся была как плюшевая игрушка – милая, мягкая и разноцветная, так и просила, чтобы её сжали в руках и хорошенько помяли. Аркадий был так близко к Рите, что чувствовал её дыхание – пахло мятой и сигаретами. Рита улыбалась Аркадию, излучая тепло. Она была податлива и словно околдована Аркадием. Он уже потянулся к её губам, как всё разрушил гнусавый, срывающийся на фальцет голос Васи:

– Что это такое?! Куда вы пропали?!

За Васей бежал Костя и кричал:

– Что за чёрт!
– За такое бьют в морду! – срывался Вася.
– Мы просто отошли подышать воздухом, – оправдывалась Рита.
– Это какой-то кошмар! Вы куда-то пропали! Ты увёл её!
– Ребят, не беспокойтесь, – старался урегулировать ситуацию Аркадий, хотя сам он был не прочь с Васей подраться.
– Не беспокойтесь?! Да за такое в морду бьют!
– Вась, Кость, ну не надо! Аркадий ничего такого не сделал.
– Ладно, я… шучу, – остыл Вася, который даже с помощью Кости не вышел бы из драки победителем.

– Мы взяли счёт, – доложил Вася.
– Зачем? – спросил Аркадий.
– Вы куда-то пропали.
– Сколько там было?
– Неважно, мы заплатили.
– Ну я за себя-то заплатить должен. К тому же я угощал Риту, – отметил Аркадий, что больно кольнуло Васю.
– Я угостил Риту, – ответил Вася, что было, конечно же, неправдой.

Аркадий улыбнулся и сделал вид, что согласился с этим:

– Но за себя я всё-таки заплачу!
– Три тысячи.
– Держи.
– И, Рит, верни ему деньги.
– Какие деньги? – удивилась Рита.
– Те, что он дал тебе. Взносы на следующий выезд.
– Но это был мой подарок!
– Верни их.

Покорно Рита протянула Аркадию десять тысяч, которые он подарил.

– Бред какой-то… – возмутился Аркадий.
– Пойдёмте в другое место, – перевёл тему Вася.
– Куда?
– Давайте в тот же Кофешоп, – предложил Костя.
– Да, там же рядом «Республика». А ты хотела купить себя стикеры.
– Какие стикеры? – спросил у Риты Аркадий.
– На тетрадку, с моими рисунками.
– Ты ещё и рисуешь!
– Так, пойдёмте! – скомандовал Вася.
– Я могу с вами? – спросил у него Аркадий.
– Как хочешь.

Четверо шли по Сретенке. Рита, как довольный ребёнок, шла вприпрыжку. Вася старался от неё не отставать и то и дело брал её за руку, но она шаловливо ускользала от него и прыгала вперёд одна. Аркадий шёл позади и, не стараясь ни догнать её, ни прикоснуться к ней, молча любовался ею. Тем временем небо, до этого ясно-пурпурное, нахмурилось и покрылось дождевыми облаками. Погода переменилась в одно мгновение – летний вечер, обещавший быть тёплым и сухим, грозил закончиться бескомпромиссной летней грозой.

– Сейчас пойдёт дождь, – констатировал Аркадий.
– Да, наверняка пойдёт. Главное – не простудиться Рите, она так прохладно одета! У меня, если что, есть дождевик.
– А у меня зонтик, – парировал Аркадий.
– Здорово! Я люблю дождь! – воскликнула Рита, по-детски счастливая оттого, что за неё борются двое. Аркадию было приятно наблюдать её такой радостной; он знал, что этот день и этот вечер благодаря ему надолго запомнятся этой синеволосой девушке. И, что бы дальше ни произошло, он сам ей запомнится тоже – как богатый соблазнитель, как взрослый мужчина, готовый пожертвовать деньги и время только на то, чтобы её развлечь. Аркадий не держал в своём сердце ни ревности, ни сильных чувств к Рите. Это умиротворённое безразличие было откровением для Аркадия. С лёгкой грустью он думал о том, что все эти люди – лишь прохожие на его жизненном пути. Он знал, что не получится никакой любовной истории с Ритой. Ей не стать его женщиной. Ей даже не стать его подругой. Но вдруг что-то из этого всё-таки выйдет?

Пошёл дождь, и сразу – проливной. Вася достал дождевик, но он оказался мал даже для него и едва прикрывал его голову и спину. Аркадий открыл зонт и предложил Рите укрыться. Рита прижалась к Аркадию, взяв его за руку. Вася бросил идею с дождевиком и сам пошёл под зонт Аркадия. Вася вцепился в Риту, и в такой связке, втроём они пересекали Сретенский бульвар. Константин шёл впереди и единственный мок под проливным дождём.

Вода потоками стекала с зонта Аркадия и ударяла по спине шедшего с краю Васю. Вся его футболка покрылась мокрыми пятнами.

– Здорово! Как же здорово! – всё повторяла Рита.

Внутри книжного магазина «Республика» было светло и тепло. Его окна не пускали ни нагло стучащийся дождь, ни шум вечерней, возвращающейся с работы Мясницкой. Вася подвёл Риту к стенду со стикерами и щедро заявил, что она может выбирать любые, это будет его подарок. Аркадий бродил по отделу иностранной литературы и не находил ничего, что могло бы его заинтересовать. Параллельно он думал о том, насколько же велико его невезение в отношениях с девушками – только он стал финансово независимым и решил покорить сердце девушки подарками и дорогими развлечениями, как на горизонте появляется некто Вася, обхаживающий Риту стикерами и малиновыми пирожными. Аркадий ни разу в жизни не видел, чтобы его знакомые дарили девушкам столько подарков: все эти книжки, пирожные, пронесённые в сумочке через весь город, – всё это было ужасно мило, трогательно и совершенно Аркадию незнакомо. Будь девушка человечной, она выбрала бы Васю – да, у него меньше денег, но он тратит последнее. Они давно знакомы. Он по-настоящему влюблён в неё. Для него она – та самая, вокруг которой вертится трагедия его жизни. Он ревнует её. Он делает всё, чтобы быть хоть на шаг к ней ближе. Ради неё он готов преодолеть любые расстояния, готов искать её по всему городу. От её улыбки он становится счастливым, от её безразличия – несчастным. Аркадий ничего подобного к Рите не испытывал. И всё же она с ним заигрывала. И чуть не поцеловала его, когда они остались наедине. Зачем ей это?

Стикеры были куплены, и четверо вышли на залитую дождём Мясницкую. Солнце уже зашло, загорелись вывески и фары автомобилей – город надел свой вечерний костюм. До кофейни было идти всего минуту, поэтому зонт Аркадия никому не был нужен – трое его новых знакомых решили добежать до кафе под дождём. Аркадий открыл зонт и шёл позади них. Аркадий никогда никуда не бежал. Когда ты бежишь, картина в твоих глазах от скорости размывается. Не остаётся деталей. Воздух бьёт тебе в лицо, и ты не чувствуешь запахов. Аркадий шёл медленно, под зонтом, и в который раз за свою жизнь поражался тому, насколько тёплым может быть летний дождь. Мы так привыкли к дождю осеннему, зябкому и промозглому, что уже с трудом представляем его тёплым – тёплым, как море или как вечерняя ванна. Дождь сразу же наполняет улицы своим ароматом – намокает асфальт, мокнет камень домов, и даже у вечернего света как будто другой запах. Аркадий смотрел вслед своим новым друзьям и наблюдал их бег, как явление, совершенно ему непонятное, однако достойное того, чтобы им любовались. Бег, молодость, смех. Аркадий старше их всего на несколько лет, но он никогда не чувствовал себя таким молодым. В его влюблённости почти не было трогательных подарков. Только разговоры, разговоры, разговоры. Любая попытка свернуть с этой дорожки каралась презрением со стороны той, в которую он был влюблён. Победить её можно было только разговорами и безразличием. В разговорах Аркадий стал силён уже после того, как они перестали видеться. А безразличию к ней он так и не научился. Хотя благодаря ей стал безразлично относиться почти ко всему в этой жизни. Особенно к людям. Люди, когда ты испытываешь к ним эмоции, чувствуют свою власть над тобой. Власть развращает. Из друга ты превращаешься в слугу. Из влюблённого – в раба. Если ты испытываешь эмоции к группе людей, то эта группа непременно превратит тебя в посмешище. Можно любить улицу, книгу, хороший кофе, крепкий напиток, звук резиновых шин на мокром асфальте, треск вечерней неоновой вывески, мягкость ткани хорошо сшитой рубашки на теле, ощущение защищённости под зонтом в эпицентре проливного дождя. Людей же любить очень, очень опасно. Нужно годами присматриваться к ним, чтобы позволить себе полюбить их. Чаще всего лучше стоять в стороне. Почти всегда – в стороне.

– Рита, что с тобой? Что с тобой? – сквозь потоки дождя дрожал голос Васи.
Силуэт Риты покосился и упал на руки Васи и Кости, которые бежали рядом с ней.
– Мне плохо, плохо…
– Что такое? Что такое?
– Это, наверное, то сотрясение… С игры.
– Ты заработала сотрясение?
– Да, меня ударили посохом…
– И ты не поехала в больницу?
– Да всё в порядке… Всё… – Рита попыталась встать и снова рухнула – на этот раз прямиком в объятия Васе.
– Что случилось? – спрашивал ускоривший шаг Аркадий.
– Рита в обмороке! Рита в обмороке! – отвечал Вася, и голос его заглушал шум ливня и проезжающих мимо машин.
Аркадий хотел спросить, не нужна ли его помощь, но не успел – Вася взял Риту на руки и понёс сквозь дождь.

– Ты в порядке? Ты в порядке? – нервно шептал Рите Вася.
В кофейне он сел рядом с ней, обнял её, укрыл её пледом, который принесли заботливые официанты, заказал ей горячего чаю.
– Всё… хорошо… – слабым голосом отвечала Рита.
– Как же так?! Как же ты могла не поехать к врачу?! Ты видел, как она упала, Костя?
– Конечно же видел, я же был рядом.
– Что, если бы нас рядом не было? Что, если бы рядом не было меня? Бедная, бедная Риточка!

Он нежно гладил её и трогательно целовал в макушку.

– Бедная, хорошая моя Риточка…

Синеволосая девушка грелась на его груди, как уставший, вернувшийся в свою норку лесной зверёк. Это был до боли знакомый Аркадию сюжет, но теперь он персонажем в нём не был. И не хотел быть. Он устал.

Аркадий даже не присел к ним за столик. Он только стоял в стороне, наблюдая за ними, и думал о том, действительно ли стало плохо Рите, или это тоже была – ролевая игра. Что бы это ни было, Аркадий должен был сбросить карты. Сегодня вечером ему не стать победителем.

Никто не заметил, как Аркадий вышел из кафе, открыл зонт и пошёл в сторону метро. Одному в дождливую ночь в городе делать нечего.


II

Если это был удачный период в жизни Аркадия Скромникова, то каков же был неудачный? О, это, конечно же, детство и юность! Но из той поры, о которой Лев Толстой написал не один, а три романа, Аркадию было вспомнить практически нечего – ранние, самые чистые, невинные и впечатлительные годы своей жизни он прожил как настоящий отличник – от лингвистического детского сада для одарённых детей, художественной и музыкальной школы для дошкольников до лингвистическо-экономического лицея, в котором он отбыл, как наказание, 11 лет, не видя белого света между беспощадным школьным расписанием, занимавшим всю солнечную половину дня, и полуночными попытками угнаться за неиссякающим потоком домашних заданий. Тогда Аркадию казалось, что так жизнь и выглядит, и другой жизни нет, – уроки, контрольные, обед на скорую руку, а после – бесконечные исписанные тетрадки под светом настольной лампы, и всё на разную тематику: одни были разрисованы треугольниками всех форм и пропорций, другие – числами, иксами и игреками, в третьих были помещённые в таблицу эпохи развития культуры, эпохи Возрождения и Средневековья, в четвёртых мерещились каллиграфически переписанные рассказы Пришвина и Паустовского, в пятых были заметки о распределении натуральных ресурсов по территории России и так далее. Установить связь между разными предметами не представлялось возможным, да и времени совершенно не было – лишь бы успеть доделать хоть часть, пока не влепили роковую тройку, которая могла бы испортить четвертные (не дай бог, годовые!) оценки. Ведь после одной тройки уже не получить пятёрку в четверти! Так, по крайней мере, Аркадию рассказывала его мама. Сам он за все школьные годы ни одной тройки не получал. Была у Аркадия и другая тетрадка, которую он втайне от всех завёл лет в 14. Тетрадка со стихами.

О чём же писал Аркадий, откуда находил он в себе поэзию? Ответ прост – в себе он, конечно же, найти её не мог (что видел он в своём затворничестве?), но её было предостаточно в классиках, которых Аркадий, как молитву, заучивал с самых ранних лет своей жизни. И вот у него рождались стихи о Прекрасной Даме (о какой – он сам не знал), о Дороге (ох уж эти русские стансы!) и даже о притеснённых крестьянах. Каждое стихотворение тогда Аркадию казалось непременно гениальным, и так он с 14 до 18 лет написал целых три полновесных книги стихов, ценность которых, пожалуй, была лишь в том, что, возможно, только они не давали ему сойти с ума от монотонности школьной рутины.

Но 11 лет трудов и учений прошли. Отзвенел последний звонок, промелькнул выпускной с пьяными лицами одноклассников и одиноким стоянием на школьном дворе летней ночью (кто мог подумать, что школьный двор способен существовать в таком антураже!) – бессонные ночи Аркадия не прошли даром: он окончил школу круглым отличником, золотым медалистом и стобалльником по русскому и литературе. Аркадия называли не иначе как гордостью школы, тем большей, что он в том году был единственным золотым медалистом. За день до выпускного состоялось торжественное вручение медали – ему, Аркадию, впервые оказавшемуся в центре внимания всей школы. Ну, как всей? Почему-то на эту церемонию из его одноклассников пришло заметно меньше, чем на выпускной на следующий день. Может быть, все действительно приболели, а за ночь чудесно выздоровели, а может, на вручение медали просто нельзя было пронести с собой пакетированное вино и несколько мешочков дешёвой травки. Зато присутствовало много родителей, причём учащихся из других классов. Попали на церемонию и трое ребят, замешанных в громкий тогда скандал с подтасовкой результатов ЕГЭ – все уроженцы Кавказа, они прогремели на всю страну как взяточники и обманщики, их даже в «Пусть говорят» приглашали. Возможно, если бы этот скандал не развязался, Аркадий вовсе бы не был единственным медалистом в том году, но к этой троице было настолько приковано внимание публики, а они настолько явно этих медалей не заслуживали, что директор не рискнула дразнить общественность ещё более, что, однако, ей совсем не помогло – чудом избежав тюремного срока, она всё равно была уволена, стоило выпускным закончиться.

Но всё это было не важно, ведь Аркадий был отличник совершенно честный. Возможно, единственный в своём роде честный отличник. Гордость школы была неподдельна. Некоторые чужие родители тоже почему-то гордились. Чья-то незнакомая мама даже пустила слезу. Несчастная кавказская троица также выказала уважение Аркадию – по-горски они пожали ему руку, обнялись и потрепали по плечу, хотя за все 11 лет вряд ли обменялись и приветствием.

Что же чувствовал Аркадий в этот вечер? Ничего! Разве что усталость и какое-то опустошение. 11 лет, и – закончилось, словно раба выпустили на свободу. Да, надо было спешить записаться к новому «хозяину», сдать вступительные, поступить и снова начать учиться, но что это будет за жизнь, Аркадию было совершенно неизвестно и даже страшно было представить.

В каком-то оцепенении Аркадий принял медаль и поздравления. Всё в том же оцепенении он пребывал весь выпускной вечер и всю выпускную ночь. Но совершенно иначе наутро он принял от родителей известие о том, что его приглашают на всероссийский Бал медалистов в Гостином дворе. О, как это звучало! Гостиный двор, Бал – всё это в мыслях Аркадия представлялось невероятно поэтически, как у его любимых классиков. Даже странная, немного зловещая улыбка появилась на его лице, когда фантазии зашли ну уж слишком далеко – там, где Бал, там и Прекрасные Дамы, а где Дамы, там, очень может быть, и дуэль! Да, Бал медалистов должен был быть чем-то совершенно иным, нежели школьный выпускной, на то он и Бал. Скопление такого количества медалистов в одном месте непременно должно было быть высшей концентрацией молодых умов: вот они – друзья, единомышленники, достойные дружбы; вот они – юные, прекрасные девушки, достойные любви. 11 лет безнадёжных трудов вдруг отошли в тень и обрели новый, вселяющий веру смысл.

К Балу был приготовлен прекрасный костюм – дорогой итальянский пиджак, а под ним розовая рубашка. В карман пиджака Аркадий даже хотел вложить розу, но мама сказала ему, что это перебор. Скромников, вопреки своей фамилии, решил одеться совсем не скромно и пусть и официально, но отчасти неформально, как бы по-журналистски, поэтому вместо костюмных брюк были предпочтены бежевые матовые джинсы на подтяжках. Это было смело и элегантно, достойно поэта и медалиста. Неизвестно зачем, Аркадий выпросил у родителей приличное для тех лет количество денег – пять тысяч. Какое развитие этому вечеру он предрекал, известно лишь ему самому.

Перед выездом Аркадий долго разглядывал себя в зеркало и рассуждал несколько лихорадочно, словно влюблённый: «Интересно, по тому, как я выгляжу, видно, что я поэт? Каков я по сравнению с другими медалистами? Много ли среди них поэтов? Когда они меня увидят, они поймут, что я поэт?» Откуда взялись эти мысли и почему они вдруг стали так для Аркадия важны? Что за новые чувства будоражили его кровь? Какое-то ожидание, предвкушение, причём как будто чего-то определённого, ожидание кого-то конкретного, словно встреча уже назначена и отсчитываются последние минуты до неё. Кто должен прийти? Она? А кто она? И как всё пройдёт? Такое событие больше не повторится! Или сейчас, или никогда – там непременно должна быть она!

Ох уж эта она! Сколько боли она доставляет, ещё даже не явившись, а сколько боли доставит, если не явится вовсе!..

В этих мечтах Аркадий провёл всю поездку в такси, пока не высадился неподалёку от Кремля. Как прекрасен июньский вечер в центре Москвы! Оранжевое закатное солнце падало на крыши малоэтажных домов, которые не способны были отбросить слишком длинные тени на улицы. В новом костюме Аркадию было немного жарко, но ради такой элегантности можно было и потерпеть дискомфорт. Воздух был удивительный – немного пыльный, но пыль была совершенно иная, нежели возле шоссейных дорог, перерезающих спальные районы, – пыль была старинная, пыль веков! Всё было так хорошо, так возвышенно, что переступать порог Гостиного двора было страшно и, наверное, и вовсе не стоило его переступать. Но Аркадий сделал неуверенный шаг, окинул старинную улицу будто бы прощальным взглядом и вошёл внутрь.

Внутри Гостиный двор совершенно не соответствовал представлениям Аркадия. Несмотря на старинные балюстрады и изящно оформленные под классические колонны стены, Аркадия неприятно поразил стеклянный купол, который больше подходил какому-нибудь мебельному магазину или автомобильной выставке, нежели старинному Гостиному двору. Сам зал лишь усиливал похабное ощущение выставки – повсюду были расставлены самые дешёвые стенды и шатры с чай- и кофемашинами, возле которых красовались ряды пластмассовых стаканчиков. Где-то в отдалении была сцена, на которой исполнялось что-то несуразное, даже непопулярное, а тем более не соответствующее духу Гостиного двора. Медалисты же составляли серую, прыщавую, одинаково одетую массу: все мальчики – в не подогнанных под размер костюмах, все девочки – в белых платьицах. Аркадий довольно-таки быстро пришёл к выводу, что медалисты по большей части – довольно-таки уродливый люд. «Неужели и я так выгляжу?» – задумался Аркадий, но тут же поймал свой образ в случайном зеркальном отражении – нет, он выглядел совсем не так, но лучше от этого почему-то не становилось.

Какое-то время Аркадий так и стоял посреди зала в недоумении. Все окружающие люди были ему совершенно незнакомы, и даже хуже – все они были совершенно чужие. При этом, удивительно, многие как будто знали друг друга – собирались в кучки, а кучки собирались в ещё большие кучки. Но примкнуть к ним Аркадий не умел, да и хотел ли? Наверное, хотел, но ждал, что его кто-нибудь позовёт, кто-нибудь с ним столкнётся, заговорит, вовлечёт во что-то, и сюжет вечера наконец-то сдвинется с мёртвой точки. Он даже невольно пожалел, что кавказская троица из его школы так и не была удостоена честно купленных медалей, так бы он был чуть меньше один.

Никто Аркадия не замечал. В страхе, что он так и простоит весь этот знаменательный вечер, Аркадий не нашёл ничего лучше, кроме как пойти и сделать себе кофе. Отстояв небольшую очередь, он не без брезгливости взял простоявший весь день на столе стаканчик и за копеечную плату сделал себе самый обыкновенный чёрный кофе. В стаканчик вылилось что-то уж слишком горячее, что держать в руке было решительно невозможно (стенки стаканчика были чрезвычайно тонкие, а схватить сразу несколько Аркадий не додумался). Позади Аркадия уже накапливалась очередь, а руки просто отказывались этот стаканчик брать. Кое-как, с риском всё разлить (кофе был налит чуть ли не «с горочкой»), Аркадий перенёс его из автомата на стол и, хотя всё равно немного загораживал подходящим проход, по крайней мере вышел из катастрофически нелепого положения. Кофе при этом никак не остывал. Аркадий простоял так рядом с многострадальным стаканчиком минут пятнадцать (или ему так показалось), после чего решил бросить всю затею с кофе и поспешил в противоположный конец зала, нервно оглядываясь на бесхозный стакан, как на оставленную после совершённого преступления улику.

Оказавшись значительно ближе к сцене, Аркадий увидел, что, несмотря на гордое слово Бал в названии мероприятия, не танцует совершенно никто. Около сцены, правда, была молодёжь поразвязнее и получше одетая. Кто-то стоял, прислонившись, вдоль стен, кто-то сидел прямо на полу (никаких скамеек или стульев предоставлено не было). Некоторые девушки картинно держали в руках свои прекрасные вечерние туфельки.

Одна из них чем-то понравилась Аркадию – она была в золотом платье, ткань которого была фактурой и цветом похожа на оборотную сторону фантика от конфетки. Волосы её были такого же золотистого цвета, а (как он потом о себе узнал) у Аркадия была врождённая слабость к блондинкам. Аркадий подошёл к девушке, она была с подругой. Какое-то время он молча и неловко стоял рядом с ними, а потом, в очередной раз осознав нелепость своего положения, решился наконец заговорить, но не выдумал ничего лучше, чем тривиальное «Как вам бал?». Золотистая блондинка в ответ бросила на Аркадия такой взгляд, что он сразу же пошёл прочь, вновь ощутив себя каким-то преступником.

Возможно, всё это было лишь начало вечера. Возможно, настоящий бал с кадрилями и вальсами был впереди, а она, та самая, ещё даже не пришла. Ведь если бы она была в зале, то он непременно бы её заметил. А она бы заметила его.

Но такая грусть вдруг овладела Аркадием, такой печалью дышали эти белые девичьи платьица, этот несуразный потолок, выставочные стенды, эта сцена с безголосыми певцами, которых даже никто не слушает, которых не особо-то и слышно, – всё это было таким разочарованием, что если бы Аркадий, смяв пригласительный билет в руке, не метнулся бы прочь из Гостиного двора, он там же, посреди зала, закричал бы и разревелся.

Но старый город успокоил его. Центр Москвы всю жизнь действовал на нервы Аркадия успокоительно, пусть и служил декорацией ко всем самым печальным и одиноким минутам. Вечер ещё только начинался. Солнце ещё не зашло. Оно даже как будто не сдвинулось с места. Сколько же он провёл внутри? Двадцать минут? Тридцать? В самом деле, не поспешил ли он? Но назад уже пути не было, поэтому Аркадий, не в силах больше стоять, пошёл вниз по улице, в сторону Красной площади, мимо собора Василия Блаженного – столько счастливых людей, туристов и просто приезжих, и все в кучках, все в парочках, и лишь он – один, в своём прекрасном костюме, которому для полноты образа недостаёт только розы в кармашке. «Я человек этого города, но не этого века», – так думал про себя Аркадий, и, на мой взгляд, очень насчёт себя ошибался. Не знаю, кто все эти счастливые люди, кто проходил мимо Аркадия, улыбаясь и картинно фотографируясь на фоне достопримечательностей, не знаю, сколько таких мгновений у них в жизни было и насколько искренними были их улыбки. Но кто, если не Аркадий, человек своего города и своего века? Сколько таких, одиноких в толпе, не находящих себе места на московских улицах? Жизнь шутит и никогда не сталкивает их друг с другом, а даже если и сталкивает, то это ровным счётом ничего не меняет – потерянные странники так и остаются потерянными и, разминувшись, продолжают свой одинокий путь. Не один Аркадий был одинок, но лучше ли от этого?

Миновав собор Василия Блаженного, Аркадий очутился возле Bosco Caf; с открытой верандой и открытыми окнами. Внутри выступала группа Jukebox Trio. Аркадий знал о них, но никогда не понимал такого акапельного пения, когда инструменты изображают с помощью голоса. Но в этот вечер, услышав их вживую, Аркадий поразился их изобретательности. Кавер на Route 66 увлёк его внутрь кафе, словно волшебный дудочник из немецкой сказки. Аркадий сел за столик неподалёку от музыкантов и с удовольствием их слушал. Зал был подозрительно пустой, хотя на веранде было народу предостаточно. Аркадий заказал кофе, и это был прекрасный, вкусный кофе – капучино с толстой ванильной пенкой, присыпанной корицей.

«Это гораздо лучше бала медалистов», – подумал Аркадий, и на мгновение даже разочарование и одиночество стали ему не так тягостны. Он достал из кармана брюк свой любимый блокнот – чёрный молескин, который завёл специально для поэтических минуток. Но ничего не писалось, кроме самых банальных и прозаичных верлибров.

Неожиданно вышел администратор в чёрной рубашечке и почему-то попросил Аркадия удалиться:
– Извините, это частное мероприятие. Пересядьте, пожалуйста, на улицу.

«Какое частное мероприятие? – подумал Аркадий, – Кафе-то пустое».

– Я могу купить билет.
– Нет-нет, это частное мероприятие. Мы просим вас удалиться.

Аркадий пересел на улицу и оказался под прямыми лучами палящего закатного солнца. Jukebox Trio стало почти не слышно, их заглушала музыка из соседних кафе и магазинов. Аркадий расплатился и ушёл.

Долго шёл Аркадий по городу. По Камергеру, Кузнецкому, Лубянке – всё вниз и вниз… Аркадий не замечал, что происходит вокруг. Он от всего отстранился, чувствовал себя потерянным и брошенным в душе, и ему хотелось потеряться на самом деле, потеряться в этих улицах, чтобы его искали, но не нашли.

«Мама за меня испугается… Она меня любит, она испугается…»

И поначалу его как-то радовало, что мама за него испугается и будет судорожно его искать на улицах города. А потом ему стало маму жалко. И тогда он как будто очнулся.

Уже стемнело. Синяя табличка гласила: «улица Сретенка». Прямо перед Аркадием кроваво-красно сияла столь знакомая всем буква М, но домой Аркадию не хотелось. Он оглянулся по сторонам. Рядом была кофейня, в которой ещё горел свет. Аркадий подошёл к двери, потянул ручку на себя, но дверь не поддалась. На вывеске было написано «Круглосуточно», но она, очевидно, врала. Аркадий огляделся по сторонам ещё раз. По другую сторону улицы светилась тоже ярко-красная вывеска бара Crazy Daisy.

«Это-то, наверно, работает».

Аркадий подошёл к бару, хотел зайти внутрь, но его остановил охранник.

– Вам есть 18?
– Да, – соврал Аркадий.
– Тогда проходите.

Аркадий оказался внутри. В баре было темно, громко играла рок-музыка. На барной стойке танцевала девушка в ковбойской шляпе, лифчике и коротких шортах, из-под которых виднелись лямки трусиков. Аркадий сел у бара и увидел, что вся деревянная стойка покрыта картинными плевками и липкими пятнами, очевидно, от разлитого алкоголя. Аркадию вдруг стало чрезвычайно брезгливо, и он бегом бросился из бара. На улице, по счастливому совпадению, уже стояло готовое принять его такси. Аркадий сел в такси и поехал домой.


III

Все эти воспоминания невольно возникали в голове Аркадия, пока он ехал в метро. Та же Сретенка, то же лето, те же предвкушение и ожидание, те же деньги под рукой, которые некуда, не на кого тратить.

«Ничего не меняется».

А так ли это было? Неужели и с ней было так же? Нет, с ней было совершенно по-другому. Только с ней он был поэтом, только с ней он чувствовал себя живым. Но она себя с ним живой не чувствовала. В этом-то вся и беда. Да, она такая же, как он, что и не даёт ему покоя все эти годы. Но она ещё более одинокая, потому что даже он не может быть для неё тем, чем является она для него. И как было страшно признать, что Аркадий так долго ждал её, и она явилась, но она прошла мимо, и он тоже пошёл дальше – жизнь идёт своим чередом и будет идти всё так же, пока не наступит смерть. Ждать и искать совершенно нечего – всё уже пришло и ушло.

Вспоминалось другое. Университет. Отличник в нём отошёл на второй план, вернее, ему так казалось, хотелось, чтобы так было. Никто не должен был узнать. Первые полгода удавалось держать это втайне. Аркадий был эксцентричен, экстравагантен и совсем не скромен. Он даже попытался организовать поэтический кружок и считал себя ни много ни мало декадентом. И вот появилась она. Её силуэт в кафе, на кожаном диване, в чёрных брюках и синей кофточке, с черновиками её рассказов – таких странных, полумистических и невероятно поэтичных. Она была совсем другой.

Нет, она не ворвалась, как Прекрасная Дама! Не было бала, не было дуэли. Она ворвалась тихо, можно сказать, подкралась. Она казалась ответом на всё и… успокоением. С ней никогда не было одиноко. Все, все чужие, и только она – нет.

И как всё хорошо начиналось! Она познакомилась с Аркадием, когда он читал сокурсникам свои стихи, на улице, у скамеек около памятника. Она подошла к нему со словами:

– Какие ужасные стихи! Это ты написал?

Но почему-то это было совсем не обидно. Аркадий увидел её ещё в первый день, первого сентября, там же, около памятника. Вокруг было столько людей, столько девушек, и, как и на Бале медалистов, все были чужие, Аркадию тогда не удавалось ни с кем заговорить, но она – она тоже стояла одна. Они были далеко друг от друга, но оба – одни, и поэтому ближе друг к другу, чем ко всем остальным. Он не решился подойти к ней, но втайне мечтал и фантазировал, как было бы здорово, если бы между ними завязался разговор.

И вот он завязался. Замечательно, как это было замечательно… Оскорбление от неё было приятнее любой похвалы. Удивительно, что именно с этого началась долгая дружба – как часто они потом убегали с лекций и семинаров, чтобы провести время вдвоём, в этих бесконечных декадентских кафе, где толком нет ничего, кроме кофе и яичницы. Сколько они делали друг другу признаний – рассказывали о себе то, чего не рассказывали другим, и всегда, всегда их мысли шли рука об руку, всегда они обнаруживали, как похоже, как единогласно они рассуждают.

И тогда он признался ей в любви, но даже не осмелился этого сделать при встрече – прислал сообщеньице, смс-ку. Она предложила им обоим это сообщение удалить…

Воспоминания Аркадия прервал звук пришедшего на телефон сообщения:

«Куда ты пропал? Мы тебя обыскались!»

От Риты. И когда они успели обменяться телефонами?

И вдруг это слово «пропал»… В самом деле, «пропасть», «потеряться». Не фигурально, а совершенно объективно и окончательно. Почему-то образ ищущей его мамы за годы заметно потускнел – они так давно не виделись. Через сколько дней она поймёт, что он в самом деле пропал?

А она? Ей всё равно. А когда узнает потом? Оценит ли? Увидит ли она, насколько он был одинок, насколько он был уникален? Ведь никто не пропадает – все живут, все улыбаются, все смиряются. А он не смирился. Нет! Он пережил все тусклые и печальные годы своей жизни не для того, чтобы потом мириться с каким-то удачным периодом. Нет! Не всё хорошо! Эти знакомые – не друзья. Эта работа – дрянь. Эти деньги – мусор. А мечты – они были настоящими, но от них уже ничего не осталось.

Тогда в голове Аркадия возник план. Страшный план. Поезд доехал до конечной станции «Медведково». Аркадий вышел на улицу. Это была совсем не та Москва, которую он любил. Мрачный, слабо освещённый закуток, который состоял из одной лишь автобусной остановки и пары закрытых магазинов с выключенными вывесками. Аркадий достал из кармана паспорт, порвал и выбросил его. Вынул из телефона сим-карту, разломал, а сам телефон кинул во тьму, в кусты, куда подальше. Туда же отправилась и сумка с недочитанной книжкой и недописанными стихами. Из бумажника Аркадий извлёк карточку, а сам бумажник тоже куда-то выбросил.

Глазами Аркадий искал банкомат и, к удивлению своему, нашёл неподалёку. У банкомата, по странному стечению обстоятельств, околачивалась подозрительная парочка. Лиц их в полутьме было не разглядеть; словно тени, они шатались и как будто ждали Аркадия.

Аркадий сунул в едва работающий банкомат карточку, чтобы снять наличные. Банкомат с трудом проглотил карту и потребовал ввести сумму. Аркадий в тот момент пожалел, что в программе нет функции «Снять всё». Случайная шестизначная сумма была введена, что привело в замешательство подозрительных лиц, ошивавшихся подле. Банкомат прагматически пересчитал купюры и выдал их Аркадию.

– Брат, у тебя мелочи не найдётся? С голоду помираем! – пробормотал облизывавшийся на деньги Аркадия наркоман. Из темноты выступали его обезумевшие, болезненно выпученные глаза и бледные, впалые щёки.
– Мелочи нет, извините, – ответил Аркадий, взял всю стопку купюр в руку и так, держа деньги в руке, и пошёл в сторону шоссе. Наркоманы метнулись за ним.

Аркадий шёл по дороге и слышал позади себя шарканье голодного сброда, который за ним увязался. Пачка купюр горела в руке Аркадия, словно раскалённый слиток золота. К ужасу преследователей, в чётко подгаданный момент, Аркадий достал карточку и бросил прямо на шоссе. Наркоманы хотели кинуться за ней, но её тут же переехала пыльная фура. Машины проезжали слишком часто, поэтому спасти карту представлялось невозможным. С ещё большим остервенением наркоманы продолжили его преследовать.

Когда дорога показалась наиболее заброшенной, Аркадий свернул во тьму, в пролесок, и пошёл в сторону какого-то заброшенного парка. Преследователи не отставали от него ни на шаг.

Аркадий дошёл до пруда, в отражении успел разглядеть бледную, округлую, не по-летнему холодную луну, после чего ощутил резкий удар по голове. Лицом он упал в воду, чёрную, как сама ночь, и нежная прохлада застойной воды была его последним воспоминанием.


Глава II.
Любовь Аркадия Скромникова

Из воспоминаний Н. И.

I

Я помню, помню тебя, Аркадий! Помню, как ты мучился – в тот день, когда признался ей в любви; в ту ночь, в то утро, когда увидел её с другим, там – в кафе на Боровицкой, неподалёку от храма Христа Спасителя… Я помню, как ты метался, не находил себе места, был похож на зверя, но не злом, не яростью ты кипел, даже не обидой, нет, что-то другое мучило тебя… Глубокая печаль, несогласие, но, опять-таки, несогласие не с ней (как она может быть неправа, это её выбор, её свобода!), нет, ты был не согласен с устройством мира – что такая боль, такая трагедия вообще возможны, что такая любовь может закончиться ничем, кроме всё той же боли… И кому наверху сдалось столько человеческих страданий?

Я понимал тебя и сочувствовал тебе, Аркадий, но ничего не мог сделать. Помню, как, в каком-то совершенном забытьи, смотря не на меня (хотя я сидел напротив), а куда-то вниз, не сфокусировав взгляд, словно сквозь саму пелену человеческого существования, помню, вконец отчаявшимся голосом ты проговорил:

– Я совершенно один, у меня никого нет.
– У тебя есть я! – простодушно ответил тебе я, и слёзы невольно проступили на моих глазах, потому что мне, конечно же, было понятно, что не я тебе нужен и никогда, никогда мне не заменить её.

Как ни больно об этом заявлять, но в том, что случилось, отчасти виноват ты сам. А может быть, даже и не отчасти. В конце концов, как ты мог, Аркадий, в такое сложное время для человеческих отношений просто так взять и признаться девушке в любви?! Ну кто же так делает? Вы же ещё даже не начали встречаться! У вас и недели отношений не было! Нельзя просто так, с бухты-барахты вываливать на девушку это самое признание! Мы же не в XIX веке! Она определённо испугается, спрячется и закроется от тебя навсегда. Что и произошло…

Отношения похожи на тонкую паутинку, я бы даже сказал, на тонкую паутинку льда поверх подмороженного в январе стекла. Малейшее неровное движение – и всё сломается и рассыпется! Нужно быть деликатным! Вот я никогда бы не признался девушке в любви ни в первый месяц, ни в первый год отношений! Куда уж там и вовсе до отношений! Для начала, очевидно, нужно начать встречаться, причём предварительно всё это с девушкой обсудить, зафиксировать, что вот оно – мы с тобой начинаем пробовать выстраивать отношения. Это тоже очень деликатный момент. Никогда не стоит на этом этапе перегибать палку. К примеру, назовёшь её слишком ласковым словом, пустишь какой-нибудь ну уж слишком нежный комплимент, и всё – она подумает, что ты в неё влюблён, а этого ни в коем случае нельзя допустить. Влюблённость – это давление на девушку, она начинает чувствовать некоторую ответственность, а ни давление, ни ответственность девушки не любят. В общем, на первом этапе всё должно быть максимально спокойно, например:

«Мы так хорошо с тобой проводим время вместе. Почему бы нам не начать проводить чуть больше?»

Подчёркиваю – чуть больше, не надо тут навсегда и на веки вечные! Такие заявления испугают даже безумную и отчаянную! Нет, начинать надо по чуть-чуть, потихоньку.

И вот – проходят недели, месяцы, ты присматриваешься к человеку, приглядываешься, смотришь, что им движет, на каких, так сказать, ниточках он висит, и постепенно начинаешь вводить чуть бо;льшую нежность в отношения (куда уж без неё!), но так тоже, изредка – комплиментик какой-нибудь (например, «Мне нравится твоя новая причёска»), романтическое замечание («А хорошо мы с тобой на скамеечке сидим!»), но ни в коем случае никаких признаний в любви! На этом этапе, особенно когда отношениям полгода, очень выгодно выдумать девушке какое-нибудь милое прозвище, но не слишком ласковое, а так – с юморком. Один мой знакомый, мне помнится, называл свою девушку “гномиком”, и ей это очень нравилось, потому что у неё действительно был маленький рост, это было остроумно! Остроумие тут поважнее даже, чем какая-либо ласка!

И вот – через год, полтора, даже, может, через два года отношений, в каком-нибудь случайном разговоре, очень тихо, будто бы вводную фразу или так – замечание в скобках, можно брякнуть (лучше даже неразборчиво):

– Я тебя люблю…

И не надо из этого делать признание! Пусть это будет просто так – для поднятия настроения, как «спокойной ночи», да, пусть будет вместо «спокойной ночи». В этот момент нужно быть очень внимательным: если покажется, что девушка сдаёт назад, лучше отшутиться, усмехнуться и больше этих слов не повторять. Некоторые отношения и вовсе без этих слов вполне обходятся! Люди женятся, вместе старятся и умирают, ни разу не произнеся этих слов. И всё славненько! Все счастливы!

Тогда, в кафе «Шоколад», я тебе всё это рассказывал, Аркадий, учил тебя, как не совершать подобных ошибок впредь. Ты чуть ли не плакал (или плакал?) и спрашивал меня:

– А сейчас, сейчас-то мне что делать?

И что мне было ответить, чтобы не разбить тебе сердце? Да и послушал бы ты меня? Ведь ты был не такой – ты тогда был зверь: говорил громко, иногда даже в кафе вставал со своего места и начинал расхаживать взад-вперёд. Ты был человек сцены, причём – трагедии. Потом я узнал, что всё это – своеобразный ответ на годы детского затворничества, и со мной ты таким почти не был – в душе ты всегда оставался скромным, спокойным и рассудительным человеком. Но тот год, эта любовь, словно бесы, раздирали тебя… Нет, не знаю я, кому наверху сдалась такая любовь… Такая любовь и не может не быть трагедией.


II

Тут было бы уместно сказать пару слов о Стази, ведь именно так звали её, имя которой Аркадий даже произносить боялся, как евреи боятся произносить имя Господа. Стази – это, конечно же, сокращённое, от Станиславы. Полное имя ей никогда не нравилось, и она всегда просила называть себя именно Стази, на французский манер, потому что она знала французский, Франция ей нравилась, и она мечтала когда-нибудь уехать в Париж. Она рассказывала, что уже была в Париже, в подростковом возрасте, и именно там и тогда сами французы так подмяли под себя её исключительно славянское имя. Читателю всё это может показаться претенциозным, но Стази ей действительно шло, а Станислава – вовсе нет, ведь действительно же в ней было что-то французское и вообще буржуазное.

Волосы её были светло-русые, тогда – длинные, прямые, без чёлки. Иногда она как будто прятала за волосами лицо, закрывшись ими, как шторами, в чём совершенно не было никакой нужды: когда она зачёсывала волосы назад или собирала в пучок, совершенно открытым её лицо оставалось чуть ли не эталонно красивым и притом миловидным. Но этого она как будто за всю жизнь так и не поняла и продолжала прятаться, избегать прямых взглядов и даже отворачиваться от них, тем более впоследствии на то уже были и объективные причины, о которых я сейчас распространяться не буду.

Наибольшей красотой, конечно же, отличались её глаза – большие, глубокие, карие (почти чёрные), со слегка опущенными уголками – они всегда казались печальными. Мне вспоминается история, которую рассказывала сама Стази, – с ней как-то в метро познакомился мужчина, он пристал к ней с одной-единственной фразой:

– У вас такие печальные глаза, скажите, в чём ваша печаль?
– У меня нет никакой печали, – отвечала Стази, – мне весело, я в хорошем настроении! У меня просто такое строение лица!

Мне всегда казалось, что тут она была не совсем честна! Когда мы только познакомились – а это было ещё на первом курсе – она всё время была чрезвычайно печальна. Мне даже вспоминается пост на её страничке с фотографией на каком-то заброшенном пляже и подпись: «Пляж в Камбодже. Здесь так же грустно, как и всегда».

Позже Стази стала чаще смеяться и иногда изображать какое-то веселье, воодушевление, причём по каким-то совершенно незначительным вещам, пустякам вроде вкусного чая или купленных кроссовок. Она тогда заливалась длинным и громким смехом, часто ситуации не соответствовавшим, и мне казалось, что всё это напускное, что она везде и всегда на самом деле была глубоко печальна. Но, может, это действительно просто строение лица.

Так или иначе, эта печаль была очень притягательна для мужчин. В ней была загадка, но главное – в ней также было заключено понимание, в ней как будто бы был ответ на какой-то вопрос, который все всю жизнь задают. В эпоху зацикленных на успех маньяков и карьеристов, эгоистов и просто психов такая печаль была особенно притягательна для таких людей, как Аркадий Скромников, в котором тоже таилась печаль, к которой он боялся кого-либо подпускать.

Глубину её чёрных глаз подчёркивали высокий лоб и бледный, благородный оттенок кожи. В контраст со светло-русыми волосами брови и ресницы у Стази были совершенно чёрные, что тоже испокон веков считалось признаком породы (вспомните описание Печорина!). Сами брови были густые и были начертаны двумя очень картинными линиями, похожими на крылья чайки. Хотелось бы также отметить, что над верхней губой у Стази была мушка, как у какой-нибудь голливудской актрисы прошлого века, а между носом и губой протягивался тонкий шрам, как она рассказывала, от драки с котом, во что я никогда не верил.

Да, Стази была красивой, причём не простой, миловидной красотой – в её лице читались ум, благородство и манящая экзистенциальная печаль. Она была похожа на грустную музыку, на ноктюрн Шопена – ты плачешь, мучаешься, а всё равно слушаешь его снова и снова, это та мука, которую хочется испытывать вечно.

Меня пугают такие девушки. Я никогда бы не строил никаких планов на их счёт. Во-первых, всегда есть риск в них влюбиться и этим всё осложнить. Во-вторых, даже возобладав такой, как она, как страшно было бы её потерять! История Аркадия Скромникова – лишь подтверждение всех моих опасений.

Тем не менее мы познакомились с ней довольно-таки рано, раньше, чем она познакомилась с Аркадием. Мы сидели за одной партой на семинарах, от скуки перешучивались, что-то рисовали в тетрадках. Я даже не думал, что из этого может зародиться дружба. Она относилась ко мне несерьёзно, а я боялся серьёзно относиться к ней. У меня тогда были отношения с другой девушкой – весьма складные и крепкие. Самой лёгкой дружбы со Стази мне было вполне достаточно.

Совершенно другого рода была моя дружба с Аркадием, которой я очень дорожил. Как я уже говорил, Аркадий тогда напоминал шаровую молнию, и сколько бы я на него ни сетовал, сколько бы ни говорил, что так жить нельзя и что это неминуемо ведёт к трагедии (и привело!), я всегда восхищался его энергией, его отчаянием, его умом и даже эрудицией, которая у него была попросту колоссальная. Он не был высок, но был громок, подвижен, эмоционален и неуклюж, что придавало ему вид одновременно колосса и русского медведя.

Тогда он не пил алкоголь вовсе, но пил много кофе – возможно, из-за этого иногда бывал без пяти минут безумен, но от этого не менее прекрасен. Говорил Аркадий загадками – все годы тяжкого, лицейского образования слились у него в бесконечный постмодернистский поток сознания, который он иногда обращал в театр одного актёра, не потому что мешал кому-то вступить с ним в разговор, он всегда был рад любому, даже самому безыскусному собеседнику, нет, просто, войдя в определённой степени кураж, Аркадий забредал в такие дебри (пусть оригинальные и чрезвычайно увлекательные), в которых его уже никто не умел поддержать. Да, он издевался над всеми нами, никогда не договаривал, никогда не имел в виду то, что говорит. Это надо было понять, разглядеть, надо было научиться читать между строк, но если к этому привыкнуть, то тогда это был самый интересный человек, которого только можно встретить на жизненном пути. Аркадий никогда не блистал эрудицией напрямую. Никогда не хвастался, что что-то прочитал или посмотрел… Он бросал пару слов, пару цитат, отсылок, выводил из них новую мысль и рассуждение, поэтому многие поначалу (только лишь поначалу) подумали, что он совсем не эрудированный и далеко позади остальных сокурсников. Аркадий с удовольствием поддерживал этот миф, в нужный момент стушёвывался, не доводил свои рассуждения до «умничанья» и «фанфаронства», как многие делают по молодости, и оставлял многие фразы полуоборванными, мол, «если умные, то поймут, а если нет, то и объяснять нечего», – как он сам мне потом говорил. Тем более иногда он пребывал в совершенно другом настроении – по большей части молчал, но всех очень внимательно слушал, особенно когда в обществе появлялись люди, которых он уважал, о которых был высокого мнения, например, та же Стази или университетский «авторитет» Павел Кирюшенков. Эту молчаливость, в свою очередь, многие принимали за неуверенность и даже подобострастие перед теми, кто действительно чего-то стоит. Но это вовсе не так. Аркадий просто очень боялся перебить таких людей, помешать им себя выразить, настроить их на чуждую им волну и так и ничего от них не услышать, ничего о них не узнать. А он очень хотел узнать людей – красивых, интересных и умных, более красивых, интересных и умных, чем он, которые и ему помогли бы стать лучше.

Аркадий боялся повторения лицейских лет, полных одиночества, невозможности как высказаться, так и услышать кого-то, потому что никто с ним не общался, никто не пускал в свой круг, никому он был не нужен и не интересен. Он мечтал, чтобы с университетом всё началось по-новому. Он даже не старался учиться, вопреки многолетней привычке, что, однако же, не помешало ему закрыть первую же сессию на отлично и поставить многих знавших его в тупик – до сессии его считали чуть ли не первым кандидатом на отчисление. Очередной успех в учёбе расстроил Аркадия, а ещё больше расстроило то, что о нём все узнали (список лучших студентов с повышенной стипендией непредусмотрительно вывешивали на информационной доске возле учебной части). Образ отличника вернулся к Аркадию, а вместе с ним пропала и часть куража, в котором он пробыл весь первый семестр.

Тогда и стала Стази всё чаще появляться в клубе-кафе «Дума», где мы повсеместно прогуливали пары и проводили долгие праздные часы после них. Аркадий познакомился со Стази ещё в октябре, позвал её в свой поэтический кружок, который закончился ничем, потому что каждый хотел перетянуть одеяло на себя, и дошло даже до того, что Аркадия-то и выгнали из него, хотя он больше всех был за объединение и единство. Стази ушла вместе с ним, и это их сблизило ещё больше.

С ней Аркадий всегда общался иначе, нежели с окружающими и даже со мной. Не было куража, не было шуток и постмодернизма. Со Стази Аркадий всегда был максимально прям, всегда смотрел ей прямо в глаза (ему просто нравилось смотреть ей в глаза) и больше спрашивал, чем говорил. Честно говоря, бо;льшую часть того, что я знаю о Стази, я узнал потом от Аркадия, когда он в состоянии простодушного отчаяния мне поверялся.

В те месяцы она любила рассказывать всем о том, что состоит в каких-то мучительных отношениях. Очень много было сказано про поводок и ошейник – излюбленные метафоры Стази. Она жаловалась, что её молодой человек её очень любит, чуть ли не замуж зовёт, и именно этим и отягощает ей жизнь. Аркадий всегда с очень большим пониманием всё это выслушивал, и в его глазах читалось предвкушение, он видел возможность для личного счастья – если Стази несчастна с другим, то не будет ли она счастлива с ним? Тем более этот Дима или Витя, не помню, как звали её молодого человека, был совершенно недалёкий и, пожалуй, в каждом пункте был противоположностью Аркадию. Все рассказы Стази Аркадий принимал как сигнал к тому, что всё идёт правильно, что они с ней всё больше сближаются.

Меня всегда поражало, как с Аркадием многие люди меняют тон: кто-то начинает вести себя вызывающе и нагло и старается, насколько возможно, от него отстраниться, а кто-то тянется завести с ним глубокий и задушевный разговор на несколько часов. Я и сам был из последних и иногда не замечал, как вот уже час рассказываю Аркадию историю из своей жизни, которую никому бы больше не открыл. Надо признать, Аркадий умел не только говорить, но и слушать.

Со мной Стази вела себя совершенно иначе. В кафе она часто садилась рядом со мной на диванчик (она всегда сидела напротив Аркадия), как-то по-сестрински прижималась, что-то рассказывала мне, смеялась, мы показывали друг другу разные смешные картинки и видео с телефона. Я решительно ничего не могу вспомнить из этих разговоров, кроме того, что они были весёлые и приятные. На каком-то этапе у нас стали появляться какие-то шутки, понятные только нам двоим, – шутки глупые и нелепые, но это была какая-то игра, которая приятно скрашивала время. Например, одно время мы завели привычку сидеть рядом друг с другом и переписываться. Писали всякие глупости – смайлики, мордочки, картиночки пересылали. Я уже даже не знаю, что в этом было смешного, но тогда казалось уморительно. Это была какая-то пародия на общение, что ли. Мы что-то разыгрывали, кривлялись. Нам было весело. Иногда я ловил на себе взгляд Аркадия. В нём не было ревности, только печаль. Он иногда пытался участвовать в наших пустых разговорах, но у него как-то не получалось – наши глупые шутки он понимал, но не умел поддерживать и всегда больше наблюдал, чем участвовал. Крупная рыба не плавает в мелководье, и Аркадий всегда ждал настроения на разговор более глубокий или хотя бы тех тем, на которые и ему было интересно пошутить.

Это был февраль. Поначалу Аркадий любил приводить в кафе целую толпу людей, но после первой сессии он как-то присмирел, общался лишь со мной и Стази. Иногда заглядывал, конечно, кто-то ещё, но мы очень много времени были втроём. Я замечал, как Аркадий смотрит на Стази. Он очень много наблюдал, любовался ею. Стал гораздо более молчалив. Я не узнавал своего молниеносного друга.

Сколько полных радостей и томления часов мы провели втроём в уютном подвальчике кафе «Дума»! Будто лишь нас с самого раннего утра там ждал большой стол, окружённый уютными домашними кожаными коричневого цвета диванчиками. Во главе стола стояло большое, немного уже просиженное кожаное кресло с худощавым торшером по правую руку, который был похож на вытянутого по струнке слугу с зелёным абажуром вместо головного убора. Интерьер кафе «Дума» делал всё, чтобы мимикрировать под дореволюционную декадентскую квартиру: свет всегда был слегка приглушён, всегда работали ночники и торшеры, а ближе к вечеру и ночи на них ложилась основная нагрузка, так как основной свет выключался для создания дополнительного уюта; неподалёку от нашего стола стояло белое пианино, на котором никто никогда не играл, а вдоль всех стен были развешаны книжные полки, заставленные помпезными, старинными, но не нужными никому фолиантами, кроме разве что «Капитала», поселившегося неподалёку от бюста Карла Маркса, который, насупив брови, наблюдал за нами с противоположной стороны зала. Вместе с насиженными диванчиками нас ждал и завтрак – английский с едва прожаренной глазуньей, сосисками, тостами с мёдом и джемом или континентальный с яйцами скрэмбл, овощами и апельсинами. Ароматный кофе разных сортов и рецептур скрашивал наш день, а под вечер иногда появлялся графинчик с домашним красным вином, молодым, как виноградный сок. Оттуда не хотелось возвращаться в белоснежно-холодные стены университета, пропахшие плесенью, чистящими средствами и старым водопроводом. Но иногда учиться всё-таки было нужно – очень часто я оставлял Аркадия и Стази наедине (они прогуливали больше, чем я), хотя теперь мне кажется, я очень много упустил, когда менял декадентский антураж кафе на сухую учёность университетских аудиторий.

Вообще они со Стази на удивление часто оставались вдвоём, несмотря на популярность и заполненность сокурсниками всех без исключения кафешек близ Моховой – тогда трудно было, чтобы кто-то из знакомых за тобой не увязался и так слово за слово в кафе не пошла уже целая компания! Очень часто уединение их достигалось тем, что они элементарно убегали с пар – не перед парами и не после, а прямо посередине. Обычно то были первые, самые ранние пары, когда никого нигде нет, кафе только открываются, а некоторые ещё и вовсе закрыты. У Стази к подобным побегам был замечательный повод: как и все на факультете (исключая разве что Аркадия), она курила, но курила только самокрутки, а табак предпочитала исключительно определённого сорта – вишнёвый, крепкий табак, который продавался в одной лишь табачной лавочке рядом с переходом близ Камергера. Стази выходила курить посреди пары, Аркадий, хотя не курил сам, составлял ей компанию – табак заканчивался, и они вдвоём отправлялись в лавку, совершая раннеутренний променад по Моховой мимо непривычно пустой Красной площади. Воздух в столь раннее утро витает как будто наэлектризованный, кристально чистый – таким свойством он обладает именно в тот промежуток, когда все студенты и чиновники уже добрались до своих насиженных скамей и кресел, и никто из них пока даже не думает их покидать. Весь город жил и дышал как будто только для Стази и Аркадия. Купив заветный табак, они направлялись в Старбакс, который на факультете считался чересчур мейнстримным, а то и подростковым местом. Я и сам считал, что в Старбаксе разливают не кофе, а какой-то кофейный напиток или и вовсе что-то вроде какао, – в любом случае, кофе это называться недостойно.

Но однажды Стази призналась Аркадию:
– Знаешь, я люблю кофе в Старбаксе!
– Представляешь, я тоже люблю кофе в Старбаксе! – ответил Аркадий и был совершенно искренен. Ему почему-то нравились эти большие чашки, полные сладкого, приторного напитка, к которому можно было добавлять самые разные сиропы и присыпки, словно это не кофе, а какое-то мороженое.
– Об этом ни в коем случае нельзя говорить сокурсникам! – говорила Стази.
– Нет, нельзя, это будет наше место.

Недалеко от табачной лавки, на самом Камергере, как раз располагался Старбакс. Это действительно стало их место, где по большей части и происходило дальнейшее сближение. Там нельзя было курить, зато были креслица у окна с картинным видом на переулок, был кофе в бумажных стаканчиках, подписанных твоим именем, были имбирные печеньки и не было никого из знакомых. Иногда Стази выходила курить, вставала прямо перед стеклом, улыбалась и махала рукой сидящему внутри Аркадию. Как, должно быть, мило оно было!

Стоит отметить, что в целом Аркадий и Стази сокурсников недолюбливали, не доверяли им. Если по правде, даже не знаю, не входил ли я в число остальных сокурсников! Вдвоём они в самом деле отличались от всего факультетского контингента: их мало интересовала студенческая жизнь, но главное – их не интересовала и дальнейшая, послеуниверситетская карьера. В том образовании, которое они получали, они оба не видели для себя никакого будущего, а профессия, которой они обучались, была им противна. Таких людей на факультете было немного – многие уже с первого курса шли работать по профессии, бросались в омут с головой и были в полнейшем, даже маниакальном восторге от своей участи. Ничего подобное ни Аркадия, ни Стази не интересовало, что, возможно, сближало их друг с другом сильнее, чем что-либо. Все тогда были такие заинтересованные, нацеленные, взбудораженные и зацикленные, а Аркадий и Стази такими не были – они ещё не знали друг друга, не знали, есть ли у них общие интересы, но были совершенно заодно в том, что им было неинтересно. Забавно, что не только интересы, но и незаинтересованность может так сильно объединять людей.

Когда Аркадий оставался со Стази наедине, разговоры велись совершенно иные, нежели когда присутствовали посторонние. Вдвоём они очень много делились друг с другом печалью, несогласием со всем и вся. Это было не политическое несогласие (которое тогда было очень в моде) и даже не культурное. Более того, Аркадий и Стази испытывали некоторое презрение к митингующим, как будто бы те были заняты делом суетным и совершенно неважным. Аркадий и Стази были не согласны с самой жизнью, с самим её устройством. Часть этого несогласия, как это ни банально, приходилась на родителей. Аркадий мечтал стать поэтом, Стази – актрисой, но родители их в этом не поддерживали. Не было в этом детского возмущения родителями, нет, им обоим было просто грустно от того, что мир устроен так, что из-за денег и связей, столь необходимых в наше время, их воля подчинена другим людям, а то, ради чего стоит жить и умирать, денег не приносит и по воле обстоятельств становится совершенно недоступно. Родители, конечно, не были виноваты. Родители хотят как лучше. А кто виноват?

Печаль Аркадия и Стази простиралась ещё дальше. Они делились друг с другом и нашли согласие в том, что всегда в жизни, даже в самые счастливые моменты, присутствует огромное количество печали. Напротив, чем счастливее человек, тем в глубине души он печальнее, а чем несчастнее, тем больше в нём надежды. Это ставит в тупик всякие стремления к лучшему, потому что в итоге любое стремление заканчивается ничем, и любое маленькое счастье всегда оттенено гораздо бо;льшим несчастьем. Что это за несчастье? Чувство одиночества? Да, Аркадий и Стази признавались друг другу, как одиноко они себя чувствуют. Даже любили шутить на эту тему, мол, если два одиноких человека встретились, то они уже идеальная пара, они больше не одиноки. Почему-то это была шутка.

Помню, была и ещё одна шутка, вернее, целый комплекс, цикл шуток, если можно так выразиться. Аркадий и Стази любили изображать, как выглядят современные отношения. Аркадий будто преувеличенно говорил, как много для него Стази значит, а Стази отвечала на всё это с напускной холодностью:

– Ты всё это себе выдумал. Ты сам всё это выдумал. Я не такая.

После этого оба совершенно искренне смеялись. Иногда Стази делала что-нибудь принципиально милое или нежное Аркадию – бросала какое-нибудь слово, взгляд, улыбку, какой-нибудь самый пошлый флирт, самое банальное кокетство – и это тоже была шутка, они вновь оба смеялись и возвращались к излюбленным темам печали и непонимания. К простому личному счастью Стази и Аркадий относились тогда не иначе как со злой иронией. Эта ирония отличала их от многих других жалобщиков, которые так часто потом становятся алкоголиками и наркоманами: Стази и Аркадий никогда не жаловались на то, что не понимают их, они сокрушались от того, что сами не понимают весь остальной мир.

Порой, когда мы сидели втроём, они как бы забывали о моём присутствии (хотя я буквально сидел бок о бок со Стази) и начинали один из таких разговоров. На меня при этом не обращалось решительно никакого внимания, да я того и не требовал. Я запомнил, как Аркадий спросил у Стази: «Скажи, как ты себя ощущаешь в этой жизни?» (так и спросил – как; я бы, например, даже и не знал, что на такое ответить). Но Стази ответила: «Я чувствую, будто иду по улице, сквозь толпу, с закрытыми глазами». Я никогда не понимал, что бы это могло значить, но Аркадий с пониманием и грустью кивал головой.

Я помню, как он волновался из-за того, что Стази записалась к психологу, и тот выписал ей таблетки. Аркадий боялся, что это скажется на её внешности и… сознании. Вообще, он очень за неё волновался. Волновался каждый раз, когда она шла в парикмахерскую. Волновался, когда она возвращалась домой, тем более она не давала ему себя провожать, да и не шли такие нежности к их тогдашним отношениям и разговорам. Он очень боялся, что в ней что-то изменится, потеряется, и она станет другой Стази, такой же, как все, перестанет понимать его и станет такой же, как все, чужой. В минуты подобных волнений Аркадий пробовал звонить ей, просто так, как люди звонят друг другу – узнать, как дела. Он сам при этом чувствовал себя неловко, не знал, что говорить, да и она при первом же звонке ответила ему:

– Ты можешь не звонить мне, в этом нет никакой необходимости.

И как было ответить Аркадию, что необходимость-то есть, что ему нужно ей звонить, он сам не мог дать ясного ответа, почему, но ему нужно было слышать её, чтобы знать, что она жива, что она всё та же, что она – это она, а не кто-то другой, ведь их, других, миллиарды, а она – только одна. Но это так не шло к разговорам о бесконечной, неразрушимой печали. Нельзя же предположить, что один звонок и какое-нибудь «спокойной ночи» разрешат всю загадку человечества и покончат с нажитым за долгие годы экзистенциальным кризисом? Но Аркадий смущался и больше никогда не звонил, хотя каждую минуту думал о ней и хотел слышать её голос.

Чувства Аркадия к Стази развивались как болезнь, как лихорадка, и болезненность проявлялась даже не тогда, когда Стази была рядом, а именно когда её не было. Беспокойство вернулось к Аркадию, но это уже был не кураж, это были отчаяние и паника. Стази вела себя строго и проводила с ним ровно столько времени, сколько ей было нужно. Аркадий же места себе не находил, пытался найти отклик в других людях – и эти люди снова появились в кафе, и все какие-то неуместные, чужие, едва знакомые, иногда приходили только на один раз. Приходило так много незнакомого люда, что уже мне стало неловко, и я позвал в компанию своего старого школьного друга Сашу. Помню, в тот вечер (апрельский вечер, если я не ошибаюсь) с нами была и Стази. Саша ничего не знал о ней и Аркадии (да, честно говоря, и я не знал, что тут знать!) и, когда она отошла в туалет, начал со мной следующий фривольный разговор:

– Какая хорошенькая девочка! Кто это?
– Это Стази.
– Ты о ней не рассказывал. Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?
– Нет, – я тогда действительно ни с кем не встречался.
– А что ж ты так? Такая хорошенькая! И ты ей, по-моему, нравишься! Смотри, она весь вечер сидит к тебе жмётся!
– Не знаю, мы как-то просто друзья.
– Ой, да ладно. Она сейчас пошла в туалет. Ты сходи, подкарауль её, сделай шаг вперёд. Она тебе сразу дастся. Я вижу, она готова. Если девушка так смотрит на тебя, когда идёт в туалет, это значит, что она тебя хочет, это значит, что она призывает тебя действовать.

Я неловко засмеялся. Аркадий молча и угрюмо смотрел на нас на протяжении всего этого разговора. Впервые в жизни я видел, чтобы он был в бешенстве, чуть ли не пар из ноздрей выходил. Мне был очень дорог Аркадий, и я боялся потерять его как друга, да и со Стази у нас были одни только шутки. Стази вернулась. Саша бросил последнее:

– Ну смотри, очень многое упускаешь…

На этих словах Аркадий не выдержал, извинился перед всеми и ушёл, хотя ему самому, очевидно, было стыдно так открыто проявлять эмоции. Тогда он задумался: «В самом деле, а какое право я имею на неё? Чем я лучше кого-либо другого? Чем я достойнее? Какой бы выбор ни сделала она, это её выбор, и она вовсе не должна, не обязана любить меня… Так устроен мир – то, что её люблю я, ещё не обязывает её любить меня; напротив, чаще всего складывается так, что любовь просто обязана быть отвергнутой». Эти мысли не давали покоя Аркадию, и он очень часто мне их пересказывал в минуты печальной откровенности.

На следующий день Стази окончательно порвала со своим Владиком, о чём наутро же объявила Аркадию. Аркадий был вне себя от радости и в панике, что упустит возможность (страшно представить – он боялся, что уступит возможность мне, его другу, который бы никогда ею не воспользовался), уже вечером признался ей в любви. Всё это было так некрасиво, так нескладно, так не шло к тому, как развивались их отношения, – к их разговорам, к их шуткам и полунамёкам, к их иронии – всё это было похоже на оглушительную ошибку виртуоза во время концерта. Аркадий разочаровал Стази, расстроил меня, – несмотря на все разговоры, рассуждения и сложность его ума, он так и оставался влюблённым мальчишкой… Цветочки, поцелуйчики во дворе и разговоры под луной – вот и всё, что ему было нужно! Но Стази была совсем не такой… Что было нужно ей, я до сих пор понять не могу. Она удалила признание Аркадия из сообщений и попросила его сделать то же самое. Аркадий отказался. Если бы всё было так просто!

Тем не менее наутро, когда Аркадий признался во всём мне, и я решил максимально подробно разъяснить ему, что так с девушками впредь вести себя ни в коем случае нельзя, я увидел, что, несмотря на совершившуюся трагедию, к Аркадию пришло некоторое успокоение – он уже давно убедил себя в том, что так непременно и должно было случиться, что трагедия неминуема, и вот она произошла, а жизнь, несмотря на это, продолжается. Стази так же пришла в кафе, так же общалась с ним, сообщение было удалено, ничего не поменялось. Я не знаю даже, чего Аркадий боялся больше – настоящего, невозможного счастья, счастья идиллического, исполнения невероятной мечты взаимного понимания, счастья такого, которое даже самое крепкое сердце вряд ли способно пережить, или же трагедии – трагедии типичной, тривиальной, привычной: вот любовь – и вот отказ. С отказами Аркадий уже имел дело, а вот со счастьем… Его так страшно потерять, так страшно разрушить, так страшно жить с ним! А с трагедией жить легко, ты не можешь испортить трагедию. Тем более, идея экзистенциальной печали так и осталась нерушима. От идей по молодости отказываться больнее, чем от счастья.


III

Не скажу, что на этом всё закончилось. Нет, в каком-то смысле с этого всё только началось. Аркадий вернулся в положение стоящего в сторонке отличника, пропускающего более наглых одноклассников вперёд, уступающего им место в столовой. Он погрузился в свою трагедию с головой, потому не отступал от Стази ни на шаг и прибегал каждый раз, стоило ей лишь появиться в кафе. Мы тогда начали с ней общаться только больше, действия Аркадия никак не повлияли на нашу дружбу. Аркадий же уже не так много говорил с ней, глубокие разговоры пресеклись, лишь изредка он позволял себе вставить какой-нибудь комплимент Стази, который был нужен больше ему, чем ей.

Наступил май. Общее настроение Стази после избавления от «поводка» и «ошейника» в самом деле улучшилось. Экзистенциальная печаль как-то утратила свою актуальность. У неё появилась подружка Роза – цветущая, пухлогубая, большеглазая, пышнотелая, некрасивая, но пикантная, самоуверенная и даже наглая – в общем, полная национального шарма еврейка, которая сразу стала советовать Стази симпатичных мальчиков. Аркадий часто утомлял Стази, и мы уже собирались втроём – я, Стази и Роза – и довольно-таки весело проводили время.

Роза была, что называется, хипстерша. Стоял 2012 год, и хипстерство в России было в самом разгаре. Движение активно поддерживалось в прессе – печатной и интернет. Такие издания, как Look At Me, W-O-S, «Метрополь», разросшаяся на много подразделений «Афиша», процветали и активно писали о современных тенденциях и, конечно же, мероприятиях, как тогда их было модно называть, “ивентах”. Тогда не было ничего важнее, чем красиво одеваться. Вспоминается мне, что один музыкальный коллектив из-за границы так тогда и назывался – How To Dress Well (я потом ходил на их концерт в баре «Стрелка»).

Кто такие хипстеры, кого именно хипстером считать, однозначно решить было сложно. Существовало чуть ли не официальное правило: «Ни один хипстер себя хипстером не называет». То есть это не такое движение, как панки или готы, это скорее общий стиль жизни, общая направленность, любовь к красивым и винтажным вещицам, хорошей, в меру умной, но не слишком перегруженной музыке (лёгкий рок, инди-поп, электроника) и, конечно же, к самым лучшим и модным барам и клубам Москвы и Петербурга, правда, не к тем, где роскошь уж бьёт через край, так что становится даже безвкусицей, – хипстеры были далеки от мажорства и относились к нему с пренебрежением. Стиль – это не обязательно сумасшедшее количество денег. Одеться можно и в секонд-хенде. Правда, надо знать, где находится нужный секонд-хенд.

Был ли я в это время хипстером? Возможно. Была ли хипстершей Роза? Да, конечно же. Стала ли хипстершей Стази? Думаю, да, но не сразу, эта перемена произошла постепенно на моих собственных глазах. Был ли хипстером Аркадий? Определённо нет!

Нет, Аркадий не то чтобы одевался плохо – просто он как-то не придавал этому особого значения, что в каком-то смысле возмутительно, то есть я никогда не понимал, как такой умный человек, как Аркадий, мог пренебрегать такой важной вещью, как внешний вид! Встречают по одёжке, а по уму лишь провожают, то есть выгоняют вон, оставив близ себя людей, прилично одетых и причёсанных! Нет, я тоже не согласен с таким устройством мира, но что поделать, приходится подстраиваться, перестроить всё и всех невозможно! Помню, у него было два пиджака – коричневый и тёмно-синий, которые он носил поверх разноцветных футболок. Брюки его совсем не помню – чаще всего это были какие-то тёмные, чёрные джинсы, бесформенные, порой даже с дырками. После того как Стази его отвергла, стричься Аркадий как будто из какого-то протеста перестал. Я уже не раз отмечал, что в его внешности было что-то звериное. И кто же позовёт зверя в круг человеческий?

Неудивительно, что Роза терпеть Аркадия не могла и всячески отговаривала Стази от всякого с ним общения. Не то чтобы Аркадий мог быть дурным влиянием на Стази, скорее он просто портил ей и всем настроение своим присутствием. Лично мне Аркадий никогда настроение не портил, напротив, с ним всегда было как-то интереснее, тем более что даже в самые молчаливые свои дни он находил какую-нибудь интересную тему для разговора – какой-нибудь просмотренный фильм, прочитанную книгу, прослушанный музыкальный альбом; ему всегда было о чём сказать, а мне всегда было интересно его выслушать. Но Роза с ним спорила, а его вкусы считала устаревшими и чуть ли не варварскими. Это при том, что Аркадий слушал, читал и смотрел в основном классику.

Однако я понимал, что Розе в нём не нравилось – была в Аркадии какая-то неповоротливость, свойственная титану, исполину, колоссу, которым он и в самом деле был. Эта неповоротливость не позволяла ему принять и впитать более простые, лёгкие вещи, на которые так богат наш современный мир. При этом Аркадий внимательно слушал Розу и с большим почтением знакомился со всем, что она предлагает. Он чувствовал, что Роза недолюбливает его, но теперь имеет некоторое влияние на Стази, тем более Роза нравилась Стази, и образ жизни Розы ей тоже нравился. Аркадий пытался всё это понять, чтобы стать к Стази ближе. Но как часто он мне потом признавался, что ничего в этом не понимает! Помню, когда Роза посоветовала ему альбом Kid A от Radiohead, он тут же побежал в магазин и купил диск – и сразу же коллекционное издание! Слушал его каждое утро – дома, на аппаратуре и в наушниках по пути на учёбу; каждое утро начинал с Everything In Its Right Place и How To Disappear Completely (что, как вы понимаете, уже задаёт тон всему дню), но всё равно признавался мне, что так и не может сблизиться с этим альбомом, что в нём как будто мало музыки! И это лишь один из многих примеров своеобразной культурной близорукости Аркадия.

Такими вот «близорукими» суждениями Аркадий ещё больше отдалял от себя Стази. Аркадий замечал это и поэтому старался ещё больше провести время с ней, с Розой и со мной. Иногда мы, правда, даже не знали, как от него отделаться! Втроём мы всё больше стали заглядывать на Флакон, к настоящим хипстерам. Об этом месте я определённо расскажу позже. Суть в том, что там Аркадия – с его видом и суждениями – попросту бы не приняли. Мне было не то чтобы стыдно за Аркадия (а Розе было), скорее – страшно. История со Стази и так послужила ему ударом. Я не хотел дополнительных для него конфликтов.

Тогда мы часто встречались с ним вдвоём, всё было по-прежнему – та же «Дума», тот же кофе, та же яичница, но он всё время спрашивал о Стази, всё время рвался к ней. В эти дни он чем-то напоминал мне дворовую собаку, которая привязалась к чистым и хорошо одетым людям, и им хоть и жалко её, одинокую и грязную, но взять с собой её некуда, да и отмывать замучаешься. Однако я решил переговорить с Розой и дать Аркадию шанс.

– Но он будет устраивать сцены со Стази! От всего этого так неловко.
– Не будет, я за него ручаюсь!
– Тогда ты и будешь за него в ответе…

Я поручился за друга, хотя сам этих сцен немного боялся. А боялся ли? В какие-то минуты мне хотелось, чтобы какая-нибудь сцена произошла, чтобы как-нибудь всё это разрешилось окончательно! Мне больно было видеть друга в таком состоянии!

Мы привели Аркадия на Флакон в один прекрасный майский вечер. Уже стемнело, улицы всё больше заполнялись оригинально одетой молодёжью. Роза в ту ночь была как-то неожиданно тепла к Аркадию. Она даже попросила его прочитать один из его стихов. Аркадий постарался, как мог, выразительно продекламировать. Роза сказала, что в этом что-то есть.

В тот вечер на Флаконе не происходило ничего особенно дельного – было слишком поздно для выставок и концертов, никаких ивентов не планировалось. Это была просто дежурная «сходка» современных ребят, ищущих себе место в этом большом и прекрасном городе.

– И что? Здесь сегодня ничего не будет? Ни концерта, ни танцев? – спрашивал Аркадий.
– Нет, зато здесь есть столики для пинг-понга! – с неподдельным восторгом отвечала ему Стази.

Мы подошли к одному из небольших одноэтажных зданий на задворках выставочного центра. Внутри действительно стояли столики для пинг-понга. Стази и Роза заняли очередь.

– И всё? Просто пинг-понг? Но ведь есть и другие места для пинг-понга! – не унимался Аркадий.

Как он не мог понять, что дело не в пинг-понге, а в самом месте – центре молодёжной культуры, где собирались художники, дизайнеры, архитекторы, люди, которые будут строить или уже строят будущее этого города. Многие здесь друг друга знали, очередь за столиками тянулась до улицы, но это было совершенно не в тягость, ведь можно было пообщаться с очень интересными людьми. Всех веселил рыжий, похожий на мага или волшебника Прохор Вертебняк – я никогда не мог понять, кем он работал, но ему тогда было около тридцати пяти лет, и духом он был ещё чрезвычайно молод. С огненными всклокоченными волосами, бородой, заплетённой в косичку, напомаженными усами, завитыми вверх, – он словно выпрыгнул из весёлой раскраски. Рыжий цвет его волос дополняли красная с зелёным кепка (оригинальной формы, как будто сплющенная), клетчатая бежевая рубашка с коротким рукавом и кислотно-зелёная бабочка. Вертебняк разъезжал по всему асфальтному пространству Флакона на лонгборде. Этот лонгборд был ничуть не менее знаменателен, чем он сам! Все восхищались лонгбордом, ведь он был привезён из самих Штатов. На нём было множество наклеек на иностранных языках, каких-то таможенных штампиков, как будто он облетел весь мир.

– На каждой границе я просил таможенников ставить эти штампики, – рассказывал Вертебняк, – и они ставили! Он мне дороже паспорта!

Девочки просили дать на нём покататься, и Вертебняк делился легендарной доской. Не устояла и Стази.

– Это не так просто, как кажется… – говорила она, неуверенно раскачиваясь на доске.

Вертебняк придерживал её за руку. Так они попробовали проехаться несколько метров, но Стази потеряла равновесие и грохнулась ему прямо в объятия. Расхохотавшийся Вертебняк, по-отечески обняв её, принёс Стази обратно к нам.

– Нет, ей ещё нужно учиться и учиться.
– А я хочу, я буду учиться!
– Приходи, я и завтра здесь, всему научу…

Но тут пришла наша очередь играть в пинг-понг. Пару партий Стази разыграла с Розой. Играли они хорошо и динамично. Аркадий тоже захотел попробовать. Роза, картинно закатив глаза, уступила ему Стази и вышла на улицу. Играл Аркадий из рук вон плохо – подачи пропускал, проигрывал быстро. Когда Стази стало скучно, она предложила сыграть партию мне. Признаться честно, я всегда был хорош в пинг-понге, даже участвовал в каких-то соревнованиях в школьные годы. Мне не хотелось срезать Стази, и, изобразив несколько напряжённых для себя партий, давал ей выиграть. Чтобы ей не стало скучно, я выиграл у неё один раз. Мы смеялись и хохотали. Нам было весело, как маленьким детям.

Аркадий какое-то время смотрел за нашей игрой, но потом как-то нервно почесал в затылке, махнул рукой и вышел на улицу. Я заметил, что он вновь расстроен, а я невольно вызываю в нём чувство ревности. И как это всё время у меня выходит?! От следующей партии я отказался и вышел на улицу вслед за Аркадием. Моё место занял незнакомый худощавый и высокий молодой человек спортивного вида, с которым Стази с удовольствием играла, пожалуй, весь вечер.

Аркадий бродил по бетонной площадке Флакона, примыкая то к одной кучке тусовщиков, то к другой. Определённый круг образовался вокруг молодого человека, которого звали Паша Крутожёнов – он, как по бумажке, читал длинный монолог о том, зачем приехал в Москву. На нём был фиолетовый в полоску костюм на полразмера ему меньше. Квадратные очки придавали ему вид современного интеллектуала. Вот что я запомнил из того монолога:

«Мечта всей моей жизни – работать барменом! Сейчас я работаю в офисе, но уже устроился помогать по пятницам настоящему бармену в бар на Столешникове. Было бы здорово совмещать работу в офисе с работой бармена. Работа бармена – это работа мечты. Столько людей проходит через тебя! Ты в самой гуще жизни! Ты обрастаешь реальными знакомствами! Вокруг тебя всем всё время весело, и это ты им наливаешь, поэтому им весело благодаря тебе. Тебя все любят! Все подходят к тебе, говорят с тобой, просят у тебя. Ты столько всего узнаёшь, тебе столько всего рассказывают. Бармены – самые мудрые люди, потому что они столько всего слышали, столько всего знают. Я уже учусь смешивать напитки – знаю там «Отвёртку», «Малибу», «Секс на пляже». Но это не главное, главное – что ты свой, что ты в потоке, что ты в людях!»

Аркадий очень внимательно слушал этого Пашу. Девочки были от Паши без ума и громко хохотали, обнажая по-девичьи жемчужные зубки. Но Аркадий слушал с совершенно серьёзным лицом, даже немного печальным. Потом Аркадий подошёл ко мне и так напрямую и спросил:

– Вы тут каждый вечер собираетесь?
– Да… – не смог соврать я.
– Это очень здорово… Здесь отовсюду веет… молодостью.

После этих слов Аркадий на мгновение как будто задумался, потом с решительным видом поспешил к ближайшей стене, сел на землю, прислонился, достал свой любимый чёрный блокнот и начал что-то очень увлечённо писать. Я был совершенно спокоен за Аркадия!


IV

Какое же это было прекрасное время! Томлёные майские ночи, просыпающаяся листва городских парков, наконец-то пришедшее в город тепло и, вместе с тем, ещё не развеянная жарой прохлада, и мы – такие молодые, силы переполняли нас, но мы не знали, куда их деть. Иногда мы просто бродили – из одного кафе в другое, из Флакона в Артплей, а из Артплея на Красный Октябрь. Вы спросите, что было в этих местах? Какие-то интересные концерты, спектакли, лекции? Нет, ничего там не было… А даже когда и было, не это было главное. Главное, был дух, надежда на что-то – на то, что всё будет красиво, спокойно, уютно; надежда на мир и единение – всех людей, всех стран и наций. Сколько к нам приезжало иностранцев, сколько было концертов – не только раскрученных на весь мир стариковских рок-групп – приезжали молодые, едва известные ребята, из Англии, Ирландии, Голландии, Германии и даже Штатов. К ним можно было подойти, поговорить с ними. Наверное, были такие девушки, которые даже вступали с ними в отношения, пусть и на короткий срок, пока они не вернутся обратно к себе, и тогда это самое к себе было вовсе не так далеко, не казалось, что у нас как-то по-другому, да и не знаю, были ли эти мы. Были мы, да не те мы – мы все, весь мир.

Мы часто обсуждали это с Аркадием. Личная печаль не давала ему взглянуть на этот мир со спокойной душой. Его сердце болело из-за Стази, но не только из-за неё. Он ощущал себя великим поэтом, ему хотелось, чтобы его услышали, и никто не замечал его. Но это же ничего страшного! Не великий поэт, так великий читатель, ведь тогда столько всего можно было читать! Некоторое тщеславие и собственничество Аркадия так часто отравляли ему жизнь. Слава избегала его так же, как избегала Стази. Он очень хотел их, поэтому они не могли ему достаться. Не то чтобы он их не заслуживал… Просто не стоило так их хотеть! А мог ли он иначе?

Но и Аркадий проникся циркулировавшими в воздухе настроениями! Он поверил в людей, в молодёжь, в то, что мир полон умных и во всех отношениях красивых личностей. Беда лишь в том, что он поверил и в то, что они просто обязаны его оценить. Он оценил их, так почему же они не могут оценить его в ответ? Но так работает не всегда и вовсе не обязано так работать. Есть вещи, которыми нужно просто восхищаться, наблюдать со стороны и, если так повезёт, что они тебе достались, благодарить всё сущее за такую удачу.

Я восхищался Стази, восхищался Аркадием, восхищался Москвой – о, эти торжественные огоньки вдоль всей набережной Красного Октября; эти дорожки боулинга в парке Горького; тёмные аллеи Нескучного сада; плетёные качели Винзавода и пыльные кирпичные стены лофтов Артплея… Как бы я хотел вернуть вас тогдашних, вернуться хоть на денёк в те дни…

Аркадий как будто немного подменил погоню за Стази погоней за известностью, и это, как ни странно, стало предметом для сближения с Розой. Роза обещалась организовать Аркадию чтение и даже публикацию, может быть, даже печать сборника. Аркадий верил всему, что она говорит. Роза уверяла, что у неё есть связи, и как им не быть? Cтолько интересных, оригинальных и в том числе влиятельных людей проходят через толкучки Флакона и Красного Октября!

Некоторая натянутость в нашем кружке всё-таки сохранялась. Например, мы никогда не брали Аркадия в Gypsy, потому что он попросту не прошёл бы фейсконтроль. Даже я проходил его не всегда (в силу возраста), и иногда приходилось давать на лапу охраннику. Но с Аркадием нас бы просто всех завернули, и вечер пошёл бы насмарку.

Не брали мы его и в Симачёв, и в Lookin Rooms по той же причине. Приходилось, конечно, врать и выкручиваться, из жалости я даже как-то отвёл Аркадия в Симачёв пообедать (там был очень вкусный бефстроганов), хотя, честно говоря, не люблю такие вещи – ночные клубы существуют для ночи. Помню, была одна знакомая девочка, которая ходила завтракать в Gypsy утром, потому что её не пускали туда ночью. Это всё очень унизительно, и я бы никогда не хотел до такого опуститься.

Пару раз я рискнул и привёл Аркадия в Стрелку. Там тогда проходил концерт как раз, по-моему, How To Dress Well. Мы купили билет, и на афтерпати нас просто не могли не пустить. Стрелка – замечательное место, одно из самых долгоживущих на Красном Октябре. В этом баре особенно замечательна веранда на крыше, с видом на Москву-реку и храм Христа Спасителя. Стрелка всегда напоминала мне пароход, и почему-то, когда я был там, в голове всегда звучали мотивы музыки Дебюсси. Аркадий заказал тогда какой-то дорогой виски, удивился, что нет никаких тапас. Со стаканом виски он отошёл вместе со мной к краю веранды. Мы не говорили ничего. Концерт был прекрасный – с медитативной электронной аранжировкой и оригинальными видео на проекторе поверх самого исполнителя. Всё это было так оригинально! Аркадий только пожаловался, что вместо виски ему налили какую-то бурду, что таким на вкус бывает только White Horse. Я посмеялся.

Я знал, что, если бы хотел, я мог бы запросто разговорить Аркадия, и говорил бы он исключительно о Стази. Он всё время был в каком-то возбуждённом состоянии. Его тогда мучили бессонницы – спал раз в два, а то и в три дня. Но он никогда меня этим не мучил, не жаловался, нет, все мучения происходили у него внутри – иногда постоим мы так, вздохнём оба, поочередно, и говорить ничего не надо, и так понятно, что каждый имеет в виду. Стази была действительно прекрасна. Признаюсь, я только тогда и обратил на неё внимание. Это была красота исключительно русская и благородная, что само по себе редкость. Она как будто убежала со страниц романа Достоевского или пьесы Чехова. Чехова она в самом деле любила. Помню, потом, когда Аркадий перестал с ней общаться и даже перестал подходить к телефону, она просила меня связать её с ним по тому лишь поводу, что она совершила какое-то открытие по Чехову, провела какую-то параллель, Аркадий должен был об этом знать, он мог оценить. Со мной бы она никогда таким открытием не поделилась. И Чехова я никогда не любил.

Мне кажется, тогда, на веранде, мы оба думали о ней. И о Москве. Мимо проплывали светящиеся пароходики. Счастливые парочки пристёгивали замочки к парапетам Патриаршего моста. Храм Христа Спасителя молча наблюдал за всеми нами и как будто бы всё одобрял и прощал, благословлял нас. Было ощущение, что ночью никто никогда не спит. От большого количества кофе и недостатка сна всё было будто подёрнуто туманом. Но это был приятный туман, кумар, сравнимый с гашишным. А может, это и был сон?

Приблизительно в те же дни состоялся и первый спектакль Стази. Это был какой-то полулюбительский театр на Кузнецком Мосту, в здании отеля «Савой». Пьеса была на французском. Стази играла мальчика, какого-то гавроша в полосатой кофточке, а волосы она прятала под милую старинную шляпку. Аркадий очень волновался за неё, боялся, что из-за роли ей придётся подстричься. На спектакль он явился в синем пиджаке, розовой рубашке и бежевых джинсах с подтяжками – костюм, оставшийся у него ещё с выпускного. Накупил цветов, самых дорогих, огромный букет.

– Ни дать ни взять – настоящий жених! – говорил ему я, любуясь им и в душе надеясь, что, может, когда-нибудь Стази всё это оценит.

Мы, конечно, ни слова не поняли в этом спектакле. Наверное, было что-то про революцию. Мне тогда Стази почему-то напомнила бродяжку, la clocharde Кортасара, – в этом потрёпанном, чуть ли не пыльном реквизите, с манерами уличными, но не лишёнными благородства. Оценивать игру Стази мне сейчас представляется невозможным – слишком уж она была хороша собой и слишком мило у неё всё получалось, чтобы оценить её игру объективно, тем более ни я, ни Аркадий не знали французского языка. Правда, Аркадий смотрел на неё как будто бы с гордостью, чуть ли не отеческой.

Аркадий вручил Стази букет. Она была неподдельно польщена. После спектакля мы отправились в театр-клуб «Мастерская», неподалёку, место тоже знаменательное и, к сожалению, так и оставшееся в той счастливой эпохе, располагавшееся где-то на задворках любительского театра Стази и отеля «Савой». Это был воистину театральный вечер, потому что кафе тоже вмещало в себя небольшой театр, а само было заполнено театральным реквизитом и соответствующей атрибутикой: размалёванные зелёным стены были украшены афишами советских и дореволюционных спектаклей, на подоконниках красовались старинные граммофоны, патефоны, стопки пластинок и ряды книг, где-то в углу валялась сломанная туба по соседству с пианино «Ноктюрн», всё было в полумраке, каждый столик кафе располагался в небольшом углублении и был подсвечен настенной люстрочкой с тёмно-зелёным абажуром. На сцене в этот вечер разыгрывали что-то из Маяковского.

В центре внимания была, конечно же, Стази. Переодевшись в вечернее платье, вся в чёрном, элегантно накрашенная, одаренная цветами – никогда она не была прекраснее, чем в тот вечер, никак не иначе – настоящая актриса, с настоящей премьерой и настоящими поклонниками. Аркадий был главным её поклонником. Он был счастлив, что счастлива она, да и я был счастлив – счастье такое искреннее и редкое очень заразительно.

Этот театрик для Стази был очень важен. Потом она рассказывала Аркадию, что режиссёр, который с ней работает, – тщедушный старичок, много пьющий и в любой момент готовый сорваться в бездну небытия. На нём всё держалось, он был чрезвычайно талантлив и выглядел моложе своих лет, но пил много. Стази поддерживала с ним отношения и даже пыталась изобразить какой-то подвиг – спасти старичка. Родители не верили в неё как в актрису, а этот старичок верил. Так вышло, что больше ни в чьих спектаклях Стази не играла. Когда он умер через год, закончилась и карьера Стази как актрисы. На то были и другие причины, но и эта была немаловажной.

Аркадий готов был всячески поучаствовать в делах Стази, помочь ей. Он был даже готов спасать с ней этого совершенно незнакомого старичка. Но она не позволяла ему этого делать. Она даже никогда не позволяла ему угощать себя в кафе. Но Аркадий всё равно не мог перестать за ней следовать.

На чём же держалась надежда Аркадия? Или же он преследовал Стази без всякой надежды? Нет, надежда была, и Стази сама необдуманно подала её в момент его признания (или намеренно, женщин трудно понять). После решительного, резкого и строгого отказа Стази сразу смягчилась, пожалела Аркадия и его чувства и объяснила ему, что после предыдущих «эксплуататорских» отношений к новым она просто не готова. Аркадий не смог признать, что это попросту вежливая форма всё того же отказа, – он был умён и должен был всё понимать, но осознавать ему этого решительно не хотелось. И он покорно ждал, когда она будет готова, и был рядом, чтобы, когда настанет время, она знала, что он здесь, для неё.

Мог ли Аркадий взять и отпустить её? Нет, я думаю, не мог. Даже когда впоследствии отпустил, она не отпустила его – её образ, её голос, её глаза. Если бы я не знал, чем всё это кончится, я мог бы осудить Аркадия, обвинить его в малодушии. Но, отрезав себя от Стази, он отрезал себя от всего мира. Некоторые могут попросту не пережить такие маленькие трагедии, которые многие другие люди запросто бы перешагнули. Дело вовсе не в малодушии. Я помню, как Аркадий старался – общался с другими девушками, принимался за совершенно разные занятия и даже был в двух шагах от того, чтобы жениться на одной особе… Но всё это была игра, самообман, и я знаю, Аркадий так и не пережил отказа, именно отказа, не всего того, что последовало за ним. Даже если бы Стази переменила потом к нему своё отношение, то сам факт отказа это никогда бы не стёрло, и дело даже не в самолюбии. Любовь Аркадия к Стази была лучшее, что он когда-либо испытывал, и либо она должна была развиваться как нечто чудесное, светлое, идиллически счастливое, либо в этой жизни всё обман и подделка, которые никогда ни к чему не ведут. Это идеализм, максимализм и романтизм, но остались же на Земле ещё такие люди!

Поэтому когда мне казалось, что Аркадий ожил, на самом деле он уже был призраком, лишь тенью самого себя. В чём я и убедился впоследствии.


V

Предвкушение сессии всегда добавляет в жизнь что-то лихорадочное. Если считать каторгу невероятной физической нагрузкой, то сессия – сумасшедшая нагрузка умственная, страх перед которой начинается уже за одну-две недели. Это были как раз последние недели мая. Мы все много читали и писали, чтобы не вылететь из университета, но погода, весна и молодость всё равно делали своё: как часто мы бежали от всего – в город, к людям, к разговорам, к музыке. Я потихоньку приобщил Аркадия к современной культуре. Если к Gypsy он до сих пор готов не был, то, по крайней мере, Kid A – Radiohead наконец-то оценил, теперь это был один из его любимых альбомов.

Мы часто посещали различные ивенты – в основном музыкальной и кинотематики, а точнее – концерты и кинопоказы. Я и Стази знали, что Аркадий неровно дышит к The Doors и однажды позвали его на закрытый показ фильма Оливера Стоуна о группе. Небольшая кафешка где-то недалеко от Винзавода, фильм на проекторе в полдень за чашками чёрного кофе. Аркадий был так растроган, что попытался взять Стази за руку. Она, естественно, не дала ему этого сделать.

На концерты мы ходили с Аркадием в основном вдвоём. Я уже рассказал о How To Dress Well, но был концерт гораздо более знаменательный для Аркадия. В Артплей приезжала голландская группа The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble. Я достал пару билетов для себя и Аркадия. Я знал, что с тогдашним развитием его вкуса музыка должна была произвести на него впечатление.

Насколько я помню, они приехали не в полном составе. Были электронщик, скрипачка, но главное – трубач. Как гипнотически звучала труба! Стульев в лофте не было, все сидели на полу по-турецки и медитировали. Разносили чай и крепкий кофе. Я пил чай, Аркадий – кофе. Очень много кофе. По-моему, он уже до этого две ночи не спал и, очевидно, эту ночь спать не планировал. Глаза у него покраснели от перенапряжения. Большую часть концерта он промедитировал, качался из стороны в сторону в каком-то сомнамбулическом состоянии, а где-то ближе к концу, выпив уже четвёртую чашку кофе, начал судорожно записывать что-то в свой блокнот, как будто ведя с самим собой (или с музыкой) диалог, то соглашаясь и кивая в ответ, то отрицательно покачивая головой.

Нет, Аркадий ни в коем случае не был нестабильным или помешанным. Когда труба доиграла последнюю ноту, музыка стихла и слушатели встали со своих мест, Аркадий мигом пришёл в себя, не оставив и следа от прежнего транса. На этом концерте он просто позволил себе войти в транс, позволил себе быть кем-то другим, кого бы всегда стеснялся показать окружающим людям – даже мне, даже, возможно, Стази.

Говорил Аркадий много и быстро, но это уже были не отсылки, это были рассуждения, замечания, примечание каких-то деталей. Он совершенно не употреблял алкоголь, и ясность его ума была колоссальна, её можно было бы сравнить с предэпилептической. Хотелось бы привести пример его тогдашних рассуждений:

– Всё, что сейчас происходит, мы запомним надолго… Но ведь это запомним только мы, а то, что происходит, уникально… и прекрасно! Как это передать? Как это зафиксировать? Как не растерять? Наши чувства, наши мысли, наши эмоции – они же существуют один только день, мы не можем вмонтировать камеру себе в голову, показать всем, что видим мы. Всё наше творчество –  кино, литература, музыка – это лишь копия жизни, но не сама жизнь. А если не будет копий? Если всё это выбросить, если выбросить всё искусство? Но страшно выбрасывать! Выбросить – это всё равно что не родить, не продолжить, не передать… Поэтому всё так важно. Важно буквально всё. Убери хоть один ген из ДНК ребёнка, и получится урод, или же вообще ничего не получится. И что же останется из того, что сегодня? Что умрёт? Я хочу, чтобы осталось всё! Вспомни, где мы были – на Винзаводе, на Флаконе. Вспомни ту нелепую выставку – всем предлагали сигареты «Честерфилд», очевидно, они всё и спонсировали; вспомни ту темноту, те сине-красные огоньки в темноте, всегдашнюю строительную пыль таких заведений, разбросанный полиэтилен повсюду, и песня звучит:

Мы обмотаемся в полиэтилен
С мальчиком в стильных очках от Рэй-Бен…

Что это за песня? Кто её выдумал? Это самый настоящий бред, но это же была инсталляция, и она запомнилась, и больше её никто не видел – ты, я, ещё человек двадцать. Эта инсталляция – мусор, собрана из мусора, но – не мы ли это, не мы ли такой же мусор? Нас никто не вспомнит, нас никто не видел, а мы столько всего хотели сказать, пусть мы даже и мусор… И так одиноко от всего этого. Не потому что мы одни, а потому что никто нас не слышит и не видит, мы здесь и сейчас, но если не сейчас, то не здесь и уже и не мы, а что стало с нами? Мы отброшены куда-то, в прошлое, в небытие, в одиночество, мы как будто бы ещё есть, просто уже непонятны и неизвестны, брошены и одни… Эти огоньки… Красный – синий, красный – синий поверх белой стены, в темноте… Почему от них так грустно?

Мы тогда шли с Аркадием пешком вдоль железнодорожных путей в сторону метро. Был поздний вечер, а на следующий день была ранняя пара. Тогда я решил объявить ему, что Роза зовёт нас всех вместе со Стази на «Ночь музеев». Заготовлена целая программа по всему городу. Долгое время я не хотел говорить Аркадию, потому что… Потому что не хотел, чтобы в итоге произошло то, что произошло. Но как мне было его жаль! Аркадий так был обрадован. Я знал, что теперь он точно не уснёт.


VI

«Ночь музеев», несмотря на название, начиналась уже ранним вечером. Ещё не стемнело, а музеи уже открывали свои уникальные выставки, заготовленные специально к этому дню. Да, какие-то мероприятия проходили и в Пушкинском, и в Третьяковке, но не эти музеи были в центре общественного внимания в 2012 году. Искусство молодое, перформансы, инсталляции, тематические выставки были гораздо интереснее выставленных в уютном свете работ классиков изобразительного искусства. Букет искусств был попросту головокружительный! Мы ездили из музея в музей на такси – на метро решительно не было времени. Мне запомнился музей внутри старинной усадьбы. От забора через сад тянулась красная ковровая дорожка, частично усыпанная листвой. Вдоль дорожки стояли подвижные прожектора, которые искусно подсвечивали здание усадьбы, выполненное в классическом стиле. Это было настоящее дворянское гнёздышко – с беседкой под сосной и небольшим прудиком. У меня тогда мелькнула странная мысль: «Как бы хорошо здесь смотрелись Аркадий и Стази, их трагедия, которая здесь бы обрела новую надежду! В этой беседке они могли бы признаться друг другу в самых глубоких чувствах и утонуть в объятиях. Пруд ласкал бы их отражение, а луна в смущении отворачивалась… Тогда и здесь бы сюжет мог определённо развиться так, но сейчас другие нравы и другие декорации, а значит, персонажи тоже другие, равно как и их судьбы».

Дальнейшее погружение в инсталляцию лишь подтверждало ход моих мыслей. Внутри пол усадьбы был усеян травой, а из-под потрескавшейся штукатурки проступали непокорные ветки. Усадьба была изображена заброшенной, даже, можно сказать, постапокалиптической – как будто человек, занимавший её, был навеки стёрт с лица земли, и не один этот человек, не одна персона, не одна личность, а всё человечество, целиком и полностью. В одном из коридоров усадьбы я невольно встал, чтобы перевести дух, чем-то паническим веяло от этого места. Прямо напротив меня стоял Аркадий. Лишь чёрный, полузвериный, косматый силуэт его в пиджаке проглядывал сквозь едва освещённую тьму. Он стоял, полуобернувшись, и смотрел на меня. Я не выдержал и сфотографировал его, так он в эту минуту был прекрасен какой-то странной, печальной, упаднической красотой. Потолок обвивают неугомонные ветки, сквозь пол пробивается трава, а ковровая дорожка, проходящая через весь дом, вся истоптана и измята. Как Аркадий подходил к этому антуражу, это будто бы была его обитель! Я подумал: «Он гибнет вместе с этой усадьбой, как и эта усадьба. Гибнет не по своей воле и не по воле окружающих, просто такова природа вещей, так движется время, так идёт жизнь».

На выходе с выставки нас уже поджидал мой одноклассник Саша со своей девушкой и заказанным им такси. Сразу же оговорюсь перед читателем, чтобы у него не возникло ощущение, будто появление Саши всегда предвещает беду. Саша вовсе не бедовый, нет. Ни в коем случае его поведение и поступки не стоит принимать за подлость или даже глупость. Саша приехал издалека, из Челябинска, там совсем другие порядки – нет там хипстеров, да и отношения с девушками намного проще. Неразрешаемые трагедии Аркадия там бы разрешились в два счёта – разлилась бы по рюмкам водка, друзья бы похлопали Аркадия по плечу и поскорей бы подыскали ему новую деваху, круглолицую и круглоглазую, на которой даже Аркадий (прилично подвыпив, правда) к утру бы женился. По крайней мере, Саша производил впечатление, что у них там так всё устроено. Он был чрезвычайно лёгок на подъём, прям, прост (пусть и не без небольшой бытовой хитринки), он был замечательный друг, в конце концов! Но с миром хипстеров у Саши совершенно не складывалось, только, в отличие от Аркадия, ему и не хотелось, чтобы у него с ними что-то складывалось.

На «Ночь музеев» Сашу затащила его тогдашняя девушка, тоже иногородняя, которой просто хотелось повидать Москву, и ей казалось, что «Ночь музеев» – замечательная для этого возможность. Последний год мы так редко пересекались с Сашей, что я решил позвать его на ночную музейную вечеринку «Юность сейчас» – до этого у нас маршруты были разные: его девушка в ту ночь как раз открывала для себя Третьяковку и Пушкинский.

Я как-то забыл упомянуть, что Стази во время нашего путешествия по музеям со мной и Аркадием не было. Аркадий, должно быть, чувствовал себя обманутым, но о том, что Стази не поедет с нами, я сам узнал только вечером.

– Она будет уже на вечеринке, Аркадий.
– Правда будет?
– Будет, обязательно будет… – отвечал я не без обиды. Неужели, в самом деле, без неё никак нельзя насладиться вечером?

Я запомнил ту поездку на такси. Ехать было недалеко, но было много пробок; в связи с проходящими мероприятиями какие-то улицы были и вовсе перекрыты. Мне почему-то вспомнилось, как дворяне переезжали с бала на бал в своих каретах. Но, надо отдать должное, в то время было не так красиво, как сейчас. Набережная всегда вызывала у меня самые восторженные чувства, заставляла моё сердце биться быстрее… Господи, да я был влюблён в эту набережную больше, чем Аркадий влюблён в Стази! Но Аркадий набережную тоже очень любил. Пусть и печальной, не восторженной любовью. Каким-то новым, незнакомым мне голосом и тоном Аркадий признался мне тогда, что очень устал. С того дня часто он говорил, что устал, и я понимаю теперь, что то была усталость не от бессонных ночей и даже не от несчастной любви, нет, то была усталость путника, который так долго идёт, что и забыл цель своего путешествия, но ни пристанища, ни ночлега нигде не встречает. Глаза Аркадия были как будто стеклянные, и в них так романтично отражались Кремль и тёмно-синий горизонт.

Наконец, мы приехали на Красный Октябрь. Не знаю, какое отношение имела вечеринка «Юность сейчас» к музеям. Она проходила не в музее, никакой выставки там не было. Это был не клуб, не выставочный зал, просто один из пустующих лофтов, который в довершение ко всему ещё находился на ремонте. Наверное, всё мероприятие можно было посчитать своеобразным перформансом. Любой достаточно пыльный лофт с брошенной принципиально невпопад мебелью в те времена можно было считать перформансом или инсталляцией. Но главное было не это. Роза и Стази действительно были там.

Зал делился на две части. В одном углу была уютная кухня, напоминающая студию в нью-йоркской квартире. Там заваривали кофе и разливали шампанское. В другом была сцена, ну как, сцена – отгороженная часть зала с огромными колонками по бокам, подсвеченная почему-то зловеще-красным. Было очень пыльно, музыканты к концу выступлений были все в побелке и извести. Между сценой и кухней были раскиданы ковры с искусственной травой (трава была, видимо, талисманом этой «Ночи музеев»), а стены были покрыты шматками то ли грязи, то ли земли. Музыка играла громкая и поначалу какая-то несуразная. Какой-то панк, хардкор. Стриженный наголо, крепкого телосложения вокалист что-то орал в полураздолбанный микрофон и периодически бился лбом об пол. Поначалу он лишь измазывался в побелке, но в конечном счёте всё-таки пробил себе лоб. Кровь залила его лицо. Весь окровавленный, он продолжал орать, орал ещё сильнее, напрягая все мышцы шеи и лица, от чего кровь лилась лишь обильнее. Смешанное с побелкой, бело-красное месиво заливало микрофон, а также одежду и руки безумца. Что-то дьявольское было в этой музыке и её исполнителях.

Аркадий выпил кофе и решил впервые в жизни изменить себе – выпить бокальчик шампанского. Забегая вперёд, могу сказать: я не думаю, что голову ему повело от шампанского, – скорее сказались бессонные ночи и очевидный избыток кофеина. Пьяным Аркадий не был. А может, ему голову и не повело вовсе, просто он действительно устал – от несогласия, несправедливости, устал быть по жизни отверженным.

Тогда он увидел Стази. Она стояла спиной. Он подошёл к ней сзади и приобнял её. Она его оттолкнула. Он приобнял её снова. Она не поддалась и на этот раз. Я в самом деле не знаю, что на него нашло.

– Как тебе «Ночь музеев»? – спросил он.
– Какая разница?..
– Я задаю вопросы, чтобы просто поддержать разговор. Так вроде делают люди.
– Не надо.

Аркадий недолго постоял рядом с ней и отошёл. Наверное, он был самый печальный человек в этом зале, потому что к нему сразу же подскочил Бог Веселья Вертебняк и предложил ему выпить какую-то чуть ли не сияющую в темноте жидкость. Аркадий отказался.

– Выпей, выпей, тебе сразу же станет веселее!
– Не надо, спасибо.
– Выпей, станет намного легче.
– Нет.

Аркадий уселся где-то в искусственной траве и прислонился к запылённому бетонному кубу. Мутным взглядом он смотрел на сцену. Вялой рукой он достал молескин и положил его рядом с собой.

Тогда ко мне подошёл Саша:

– Чего-то тухляк какой-то! По-моему, надо сваливать.
– Ладно, давай подождём, раз уж приехали.
– А что, Стази совсем Аркадия отшивает?
– Да, что-то у них как-то не клеится.
– Вот сука! Нашёл бы он себе кого-нибудь другого.
– Не думаю, что всё так просто.

Мы подождали ещё какое-то время. Ничего внятного действительно не происходило, скучно стало и мне. Я подошёл к Аркадию и предложил уехать. Аркадий согласился. Мы вышли на улицу. Толпа молодёжи собралась у какого-то чёрного минивэна. Они слушали музыку из бумбокса и совершенно открыто курили травку. По крыше минивэна в одних лишь трусах ползала свински обдолбанная толстушка и трясла сиськами. Вся её голая грудь была исписана какими-то похабными надписями. Повсюду метались не совсем трезвые парни на роликах и лонгбордах и даже не думали снижать скорость, когда кого-то объезжали. Периодически некоторые из стоящих на улице людей заговорщически собирались в небольшие кучки, кучкой отходили глубоко в тень, в переулок, и возвращались оттуда уже порознь и с какими-то растерянно-напряжёнными глазами. Это была уже не та дружелюбная обстановка, что была на Флаконе и Винзаводе. Что-то было не так. Мы уже хотели сбежать с этой вакханалии, как Аркадия прямо на выходе остановила Роза, аккуратно взяв его за плечо, чего никогда прежде не делала. Роза пообещала Аркадию, что ближе к концу мероприятия он сможет прочитать свои стихи, она уже обо всём договорилась. Аркадий не мог упустить эту возможность, а мы с Сашей не могли его здесь оставить. Девушка Саши тем не менее испугалась и уехала, Саша вызвал ей такси. Мы проводили её и, так как на улице было совсем неуютно, вернулись внутрь.

Вечер можно было бы назвать полнейшей катастрофой, если бы в тот момент на сцену не вышли «Зотовы Братья». Я ничего не знал тогда о них, ничего не знал и об Антоне Маскелиаде, который несколько лет спустя занял столь видное положение на российской независимой сцене. Как я потом выяснил, «Зотовы Братья» работали в собственно изобретённом музыкальном направлении – глитч-поп, что-то вроде IDM, только эмоциональнее и безумнее. Антон с самого начала концерта заявил, что то, что мы услышим, – импровизация. Это было не диджейство, нет – электронный дуэт был со всех сторон окружён девайсами и синтезаторами, между которыми музыканты метались в каком-то судорожном, чуть ли не ритуальном танце. Экраны музыкальных аппаратов мигали в темноте всеми цветами радуги, а своей сложностью и очевидной непонятностью функционала в целом напоминали борт космического корабля. В самом деле, музыка была космическая, неземная, медитативная и главное, так как была импровизацией, удивительно передавала суть настоящего момента. Мне почему-то вспомнились огоньки, о которых говорил Аркадий. Периодически Антон пел импровизированные стихи в микрофон и сразу же обрабатывал свой голос синтезаторами. Это было уникально и удивительно. Как Левша, который подковал блоху, или тот мальчик из «Андрея Рублёва», который единолично руководил литьём церковного колокола. «Зотовы Братья» были новым словом, новой мыслью, новым искусством и стоили того, чтобы сюда прийти.

Но выступление «Зотовых Братьев» прошло. Вышла другая группа, которая играла какой-то посредственный инструментальный рок-н-ролл. Аркадий покорно пережидал выступления всех, чтобы после них прочитать стихи, и даже как будто забыл о Стази.

Рок-н-ролл закончился. Включился свет. Вечеринка была завершена. Ошеломлённый Аркадий ещё минут пять стоял посреди зала, пока нас не попросили удалиться. Роза обманула. Никакого чтения не планировалось.

Когда мы вышли на улицу, прямо перед нами разыгралась сцена, как будто бы специально для нас и заготовленная. Аркадий увидел Стази, аккурат посреди двора, под светом всех фонарей и прожекторов. Рядом с ней стоял её новый молодой человек – Коля. Они держались за руки, смотрели друг на друга, после чего поцеловались прямо на глазах у Аркадия, которого даже, наверное, не заметили… Да, и всё это было на моей совести! Ведь я знал про Колю! Уже как недели две! Я встречал его, видел, как Роза пыталась их свести. Я не только не помешал ей этого сделать, но ещё и невольно привёл лучшего друга всё это лицезреть. Но… я не хотел этого. Я хотел, чтобы мы хорошо провели вечер. Не всегда же Коля появлялся на вечеринках – он был странный малый; думаю, Стази была у него не одна. Харизматичный, ничего не могу сказать, внешне похож на Джонни Деппа, архитектор, старше нас всех лет на пять, а то и на десять. Жил в самом центре, в пустой квартире на Кузнецком Мосту, куда с удовольствием зазывал девочек покурить кальян, расположившись на голом полу. Эдакий ловелас!

Реакция Аркадия на него была самая неожиданная. Аркадий взревел как бык и бросился на него с кулаками. Коля испугался его, помчался прочь в сторону набережной. Наконец Аркадий настиг его и начал нещадно молотить кулаками. Коля, как мог, отталкивался от него, отходил и всё больше приближал их вдвоём к краю набережной. Коля драться не умел совершенно. В отчаянии он попытался изобразить что-то вроде клинча. Аркадий с силой толкнул его вперёд, а Коля вцепился в него что есть мочи. Когда Коля рухнул в Москву-реку, он потянул Аркадия за собой.


VII

Не без печали я вспоминаю, как менялась в то время Стази. Поменялся её стиль одежды – я так любил её уютную синюю кофточку и чёрные брюки, которые она носила до этого. Она любила чёрный цвет и, как и всем блондинкам, он очень ей шёл. В Стази раньше было что-то домашнее и уютное, что-то очень к себе располагающее. Мягкий голос, мягкие ткани, плавные движения. Ещё у неё был элегантный костюм – чёрная короткая юбка и чёрный пиджак. Признаться честно, я сам был без ума от неё в этом виде. Она была настоящая французская супермодель, когда подводила чёрным глаза, при этом оставив как есть пухлые губы с обворожительной мушкой.

Тогда мне казалось, что все, кто её встречал, сразу в неё влюблялись. Она не оставила равнодушным моего друга Сашу. К ней подбирались многие сокурсники, тоже часто заглядывали к нам в кафе «Дума», пытались поразить её умом и эрудицией, на неё даже обратил внимание тогдашний «авторитет» курса Павел Кирюшенков, которому тогда прочили славу Набокова. Страшно было бы обладать такой женщиной, потому что кто угодно мог её увести. Она заигрывала почти со всеми (хитрая кошка!), но до конца не принадлежала никому. Она умела себя вести, она бросала всем вызов, и большинство стушёвывались, а Аркадий вызов принял. Себе на беду.

Но всё это поменялось, когда она вошла в общество Розы, этого Коли, Вертебняка и других, честно говоря, подозрительных личностей. Исходя из каких-то намёков, мелькавших в разговоре, я понял, что до Коли она была девственницей. Я даже не понимаю, откуда в разговорах этим намёкам взялось место, зачем они были, а исходили они, как я помню, в основном от Розы. Роза испытывала какую-то гордость благодетельницы за то, что устроила таким образом личную жизнь Стази. Медвежья услуга, если спросите меня.

Стази стала одеваться мальчиково – кепки, просторные ветровки и худи, широкие брюки, кеды. Манеры её тоже поменялись: появились какие-то дворовые, рэперские жесты, которые у неё смотрелись комично. Всё это ужасно ей не шло, вернее, она попросту слилась с потоком других таких же дворовых девочек, которые тогда населяли клуб «Родня» и околачивались на задворках Gypsy.

К тому моменту я осознал, что хипстеры хипстерам рознь, и есть те, кто собираются по пятницам в Симачёве и читают GQ (не забывая коллекционировать винилы, Рэй-Бены и винтажные вязаные кардиганы), а есть и те, кто бродят по тёмным закоулкам города, вещи подбирают чуть ли не на помойке, ошиваются в хостелах, даже если есть возможность снять квартиру, слушают хип-хоп, рэп, техно и даже иногда русский рок и русскую попсу. Я потерял связь с этим движением, но из личных наблюдений могу заметить, что, похоже, эти хипстеры составляли ядро будущих рейверов. У них появился какой-то сленг, свои словечки – все какие-то уменьшительно-уничижительные, как будто тоже подобранные с какой-то помойки. В лексиконе Стази появились такие слова и выражения, как чуйка, дай погонять, замес. Терпеть не мог это слово – замес. Им обозначалось какое-то крутое мероприятие, крутая туса.

Я прекрасно понимаю, что рейв-культура в России появилась ещё в 90-е. Но в середине 10-х она обрела второе дыхание и новый облик, во многом вдохновлённая рейверами 90-х. И это тоже ужасающая для меня мутация – как люди, слушавшие Афекса Твина, вдруг начинали колбаситься под «Руки Вверх!».

Тогда всё чаще стал мелькать клуб «Родня», который я терпеть не мог. Популяризацию бара «Камчатка» я также считал своеобразным оскотиниванием. С тоской и разочарованием я изучал многочисленные выложенные в интернет полароиды Стази, снятые на каких-то задворках, спортивных площадках, в пыли и около помоек. Даже на них Стази оставалась прекрасной, но, общаясь с ней, я стал ощущать некоторую брезгливость.

Мы часто обсуждали её с Аркадием. После случая на Красном Октябре он как будто протрезвел. Аркадий решил порвать со Стази окончательно, а мои наблюдения о ней, которыми я с ним делился, только укрепляли в нём это решение. Он прервал с ней всякую связь – не пересекался с ней в жизни, в интернете, по телефону. Один лишь её облик, один лишь взгляд на неё возвращал в его душе всю ту боль, которую она заставила его перенести. Аркадий даже решился на то, чтобы перевестись на вечернее отделение, лишь только бы не видеться с ней. Печально то, что так он реже виделся и со мной, и осенью мы едва ли случайно пересекались чаще, чем раз в неделю… Но это ещё впереди. Никогда мы не были в большем согласии с Аркадием, как тем летом. Я понял его боль, понял его отношение к современным движениям, увидел, насколько они непрочны, натянуты и недолговечны. Я выпал из всех этих движений ничуть не меньше, чем он, но мне, к счастью, было не так одиноко. Тогда у меня начались отношения с девушкой, которые продлились ещё долгие годы. Они не были вечные, и даже тогда я знал, что вечными они не будут. Но мне было достаточно того, что рядом со мной была прекрасная девушка и хороший друг. Мы часто ужинали втроём в лучших кафе Москвы. Иногда мы не знали, о чём говорить, и просто молчали, наслаждались компанией друг друга. Проведя время в одном заведении, мы переходили в другое – искали самых простых удовольствий: уюта кафе и деликатесов. Пили вино, в основном белое и, конечно же, охлаждённое – это лучшее, чем можно утолить жажду летним вечером. И что может подойти к белому вину лучше, чем стейк из сёмги со шпинатным соусом или зажаренный целиком сибас, обложенный печёным картофелем?

Гастрономические удовольствия занимали нас ничуть не меньше, а то и больше культурных, благо культурные в тот период либо утомили нас, либо действительно начали сдавать. Новые фильмы не радовали. Я, как поклонник Фицджеральда, сразу же возненавидел экранизацию «Великого Гэтсби». Нет, поколение джаза, пляшущее под Jay-Z, – это решительно не моё! Аркадий и вовсе не пошёл на фильм. Мы пропустили премьеру «Фауста» Сокурова и ходили на показ только летом. Помню, что весь фильм мы втроём хохотали, Аркадий шутил наперебой, и кульминацией его юмора был заданный в полной тишине зала, умеренно громко и отчётливо, так, что было слышно всем, вопрос «Что это?» в тот момент, когда на весь огромный киноэкран растянулось исполинское изображение женского лобка – многозначительный стоп-кадр, зависший минуты на полторы. Нас зашикивали и, возможно, считали безграмотными подростками, но тогда, после тяжёлой сессии, после томов античной литературы, которые мы были вынуждены судорожно, в спешке проглотить, – после всего этого неподъёмного груза знаний так было приятно побыть теми самыми глупыми подростками. Это при том, что «Фауст» – одно из любимых произведений Аркадия. Правда, он считал первую часть его заметно лучше второй и даже предпринял попытку дописать вторую часть самостоятельно так, чтобы она продолжалась в духе первой. Я просил у Аркадия рукопись, но он мне не доверил. Он никогда никому ничего не показывал, только лишь те стихи, которые и так всюду выкладывал. Однажды он дал почитать Стази свою юношескую поэму, вернее, драму в стихах. Она высмеяла её и сказала, что дочитывать у неё совсем нет времени. А Аркадий думал, она покажет её своему режиссёру, драму поставят, а она сыграет в ней главную роль… Почему-то у меня возникло предположение, что эта драма во многом пересекалась с «Фаустом», что и вызвало впоследствии неестественную весёлость у Аркадия на просмотре экранизации.

Пусть порой и казалось, что эта весёлость неестественная, но то была всё же весёлость и, честно говоря, уморительная. Передо мной и Аней (так звали мою Прекрасную Даму) Аркадий разыгрывал целые спектакли, монопьесы, сплошь юмористические, готовые утереть нос любому камеди-клабу или стендап-шоу. Мы смеялись без остановки, и, возможно, я никогда больше так не смеялся, как над странными, абсурдными, умными и иногда печальными шутками Аркадия. Аркадий был настоящим гением, пускай знали об этом только я и Аня.

Поздней ночью круг доступных заведений значительно сужался. Рестораны закрывались, от баров и клубов мы все устали. Оставались многочисленные Кофе Хаузы и всё то же кафе «Шоколад» на Боровицкой, неподалёку от храма Христа Спасителя, где Аркадий восстанавливался после самого позорного момента в своей жизни – падения в Москву-реку. Когда он немного просох, я привёл его сюда, чтобы он умылся и согрелся. Я сразу же дал метрдотелю на чай, чтобы он нас зря не беспокоил. За столом Аркадий трясся, не столько от холода, сколько от неутихающей ярости. Я решил как-то отвлечь его, вывести из оцепенения.

– Скажи, ты когда-нибудь пробовал молочный улун?
– Что? Нет, не пробовал…
– Попробуй, это удивительный чай.
– Он же зелёный! Я не люблю зелёный…
– Ты попробуй!

Принесли чайничек молочного улуна, я дал ему немного завариться, но не слишком, так, чтобы он ещё сохранял изумрудно-зелёный цвет и в этот оттенок ещё не добавилось чрезмерной желтизны.

– Добавь сахара, – посоветовал я Аркадию. – Это вроде как неправильно, но так он на вкус будет как конфетка.

Аркадий послушал мой совет и отпил из чашки. Чай успокоил и согрел его.

– Этот вкус… – говорил Аркадий, – это как будто бы вкус города и ночи.
– Этой ночи?
– Нет, другой, хорошей ночи, которой ещё не было, но которая обязательно будет.

По ночам мы часто потом пили молочный улун. Аркадию очень нравились те Кофе Хаузы, которые смотрят на шоссе. Мы садились у окна так, чтобы мимо нас проезжали машины. Несмотря на ощущение какого-то бистро, Аркадию очень нравился тесненький, высвеченный, заставленный белёсо-салатовой и бирюзовой мебелью Кофе Хауз на Маяковской, возле Старлайта. Пока мы были там, Аркадий как будто всё время кого-то высматривал в окно, как будто кто-то должен был проехать или пройти мимо, кто-то знакомый и нужный. Глазами он следил за каждым автомобилем, как собака или кот на подоконнике, и пил молочный улун чашка за чашкой. По удивительному стечению обстоятельств, в соседнем кафе, дайнере «Старлайт», потом работала в ночные смены Стази. Аркадия с нами не было, мы приезжали с Розой. Стази очень мило смотрелась в форме американской официантки – коротенькой красной юбочке, рубашечке с коротким рукавом. Волосы её были забраны в хвостик, что добавляло её лицу девичьей миловидности. Она с удовольствием обслуживала нас, как будто старательно разыгрывая роль официантки в фильме или спектакле. В ходе игры она даже иногда притворялась, что вовсе нас не знает, объявляла о ежедневных акциях, разливала бесплатный американо из кофейников. И постоянно улыбалась. Это была какая-то другая жизнь, сцена из другой жизни, другая Стази. Наутро она с каким-то восхищением показывала всем, как её пальцы за ночь пропитывались многочисленными соусами, в которых она возилась: ногти и кончики пальцев меняли цвет на горчично-оранжевый.

– Какая гадость! – брезгливо морщилась Роза.

Стази смеялась. Иногда в Стази просыпалась бесконечная любовь к жизни, причём не к каким-то возвышенным её моментам, а наоборот, к самым простым и даже низким. Может быть, мы с Аркадием просто не поняли её, её полароидов около мусорок и помоек со всяким сбродом вокруг. Она видела в этом жизнь, самую естественную и активную, которая тогда только могла быть. Ей очень хотелось отогнать печаль. Эти мелочи отвлекали, должны были отвлекать её.

Когда я говорил с ней потом, я не видел, чтобы что-то из её вкусов или мнений действительно поменялось. Нет, среди всех этих хипстеров или рейверов она так же играла роль, как и роль официантки, вживалась в неё и получала от этого искреннее удовольствие – от того, что она может жить, может жить, как все, что, как и все вокруг, она пока жива. Примеряя разные роли, она знакомилась с этим миром, развлекала себя, всегда в движении, никогда ни к одной из ролей чересчур не привязываясь. Ей нравилось это душевное мелководье – в нём нельзя было потонуть, как в той же экзистенциальной печали, которую так любил откапывать в себе Аркадий. Одна тусовка сменяла другую, один недалёкий парень-скейтбордист менялся на другого – фаерщика или диджея, баристу или бармена – это была не любовь, но это и не было трагедией, в этом не было ничего рокового. Это было просто весело.

Мог ли Аркадий предчувствовать такую близость её в этом месте, но в другое время? Такими вопросами любят задаваться мистики, но я не мистик, я не ищу глубины, не ищу причин, я просто наблюдаю и надеюсь, что мои наблюдения сами по себе ответят мне на вопросы, которые в течение долгих лет возникали в моей голове.

Так мы просиживали долгие ночные часы за бирюзовыми столиками Кофе Хауза на Маяковской. Играла эта странная лаундж-музыка, кафешный хаус, которая должна создавать уют, но у меня почему-то всё время ассоциировалась с холодом и смертью. Метро открывалось, молочный улун допивался, вместе с рассветом мы все возвращались домой.


VIII

Мне вспоминается последний хороший день, который мы провели все вместе – я, Стази, Аркадий и Роза. Это было ещё до роковых событий на Красном Октябре. Обычный, но очень жаркий майский день. Пары закончились, и мы, как школьники после звонка, довольные и счастливые выбежали на цветущую улицу. Солнце ослепительно отражалось решительно от всего, и все мы, кроме Аркадия, достали наши фирменные Рэй-Бены. Неожиданно мы поймали какую-то общую волну. Ничего не говоря, мы разместились сначала у каменного подножия памятника Ломоносову и… просто сидели. Посидев немного, мы совершили своеобразную рокировку. Смеясь и улыбаясь, все поменялись местами, как в какой-то причудливой пантомиме. Всем было смешно и весело. Мы изобразили это движение ещё несколько раз, после чего Стази, продолжая хохотать, куда-то побежала, в сторону Охотного Ряда. Мы все побежали за ней, продолжая смеяться. Аркадий едва поспевал за нами, я знал: он не любит бегать. Он даже бросил нам что-то вслед вроде: «Что происходит? Что за ребячество?» Он не понимал, но всё равно следовал за нами, пусть и пешком, и тоже как будто улыбался.

Мы добежали до Камергера и уселись прямо на горячий асфальт возле памятника Станиславскому и Немировичу-Данченко, где тогда так часто собирались студенты школы-студии МХАТ. И снова мы повторяли эти перемещения-рокировки, пока наш смех не достиг каких-то истерических, пусть и радостно-истерических масштабов. Аркадий стоял, смотрел на нас и тоже смеялся, но как-то по-отечески, как бы забавляясь нашим детским шалостям. Стази была тогда такой счастливой – игривая, весёлая и подвижная. На мгновения мы как будто вспомнили тогда, что мы всё ещё дети, как бы ни старались напустить на себя важности, трагизма и театральности. Вся эта жизнь – нам до всего ещё слишком рано, нам ещё расти и расти. И как это прекрасно быть ребёнком, как было бы здорово оставаться ребёнком всегда.

Вечером мы добрались до нашего любимого кафе «Дума», которое уже тогда открыло летнюю веранду. В дизайне веранды было что-то испанско-колониальное, что так хорошо шло к тем жарким дням. У Стази как раз на днях был день рождения. С ним тоже была связана одна милая история, о которой я забыл упомянуть. Стази тогда снимала вдвоём с Розой квартиру и всё время жаловалась, что у них почти ничего нет, кроме микроволновки. В течение долгих месяцев по утрам она с удовольствием набрасывалась на те тосты, которые выдают в кафе на завтраки. Аркадий заметил это. Наутро, в день рождения Стази, когда мы завтракали, прогуливая какую-то ненужную пару, Аркадий явился в кафе с огромной коробкой, внутри которой был тостер. Стази была без ума от счастья и чуть ли не целовала эту коробку. Она проходила с ней весь день (а куда было деться?), и как это было забавно вечером наблюдать, когда она, возвращаясь домой, шла пешком к метро с ней в обнимку. И я, и Аркадий с радостью вызвали бы ей такси, но она от таких проявлений джентльменства всегда отказывалась.

Подарок Аркадия был, конечно, вне конкуренции, но были и другие: я подарил пластинку Жобима, а её тайный воздыхатель Кирюшенков подарил ей «В сторону Свана» Марселя Пруста, о чём мы и узнали вечером на веранде в кафе. Подарок достойный дарителя. Исключительно литературный Кирюшенков и тут проявил себя как человек высокого литературного вкуса! Стази в качестве какой-то шутки или своеобразного перформанса открыла её и принялась читать вслух. Книга тогда показалась вязкой, тягостной и перенасыщенной ненужными деталями.

– Я слышал, что Пруст тяжело болел, когда это писал, – вспомнил Аркадий.
– В самом деле, такое и читать можно разве что на смертном одре, – съязвила Роза.

Я поддержал шутку Розы. Как-то не шёл Пруст к тем искренне весёлым и ребяческим настроениям, которым мы тогда предавались. На каком-то этапе мы стали буквально мешать Стази читать – кричали «Бу!», и я даже в шутку кинул в неё салфетку. Но Стази, как заворожённая, продолжала. Голос у неё был приятный, низковатый, бархатный. Читала она тихо. Аркадий слушал, притянувшись к ней. Они вновь не обращали на нас внимания.


IX

Лето закончилось. За всё лето я и двух раз не встретился со Стази, но мы часто виделись с Аркадием. Пришёл сентябрь, и пересекаться с Аркадием мы стали значительно реже, во многом из-за его перехода на вечернее отделение. В сентябре Стази работала в Старлайте, и мы пару раз заглянули к ней с Розой в ночную смену. Но с октября Стази вдруг куда-то пропала. Она числилась учащейся, но прогуливала совершенно всё. У Розы спросить про неё я как-то не решался. У меня было ощущение, что я потерял двух друзей сразу, и мне было бы ужасно одиноко, если бы не моя верная спутница Аня, прекрасная Аня, которая всегда была рядом, как неразлучница рядом с неразлучником. Зарядили дожди. Мы тогда облюбовали одно внешне помпезное заведение – кафе Kitchenette на Камергере, где завтраки подавали круглосуточно. В богатейшем меню завтраков находился совершенно бесподобный крок-мадам, который гарнировался кускусом и картофелем фри. Крок-мадам – удивительное кулинарное изобретение человечества: сначала готовится горячий сэндвич с ветчиной, поверх него кладётся топлёный сыр грюйер, смешанный с соусом бешамель, а сверху располагается яйцо-глазунья, которое, когда протыкаешь его вилкой и надрезаешь, смазывает желтком сэндвич, который иначе был бы суховат. Только Аня и этот самый крок-мадам не давали мне окончательно уйти в хандру, к которой я и так склонен по осени.

До самой сессии да и в сессию я ничего не слышал о Стази. Я был отчасти обижен на неё, поэтому несильно беспокоился. Обижен я был и на Аркадия, который к зиме совсем меня позабыл.

Так продолжалось до февраля. Одним холодным, грязным, ветреным вечером, который я решил пересидеть дома, мне позвонила Стази. Голос её был весёлый и доброжелательный (что было не совсем ей свойственно), но при этом немного нервный, извиняющийся, как будто она всеми силами старалась скрыть какую-то печаль. Она в самом деле извинилась, что пропала. На то была причина – она попала в больницу. С чем, она мне тогда не сказала, и в телефонном разговоре я понял, что лучше об этом не спрашивать. Стази сказала, что соскучилась по всем нам и очень соскучилась по Аркадию.

– Где он? Я уже с лета не могу ни дозвониться, ни дописаться до него. Он что, вычеркнул меня?
– Я не знаю, я сам сейчас мало с ним общаюсь.
– Но с ним всё в порядке?
– Да, всё в порядке, только вчера с ним пересекались на факультете.
– Это здорово…

Она вкратце мне рассказала о каком-то открытии по Чехову, я не понял ровным счётом ничего, но Стази нетерпеливым, упрашивающим, чуть ли не отчаянным голосом говорила, что Аркадию нужно непременно об этом знать.

– Давайте встретимся все вместе?
– Я попробую спросить у Аркадия, но… Ничего не обещаю.
– Пожалуйста!

К моему удивлению, Аркадий согласился встретиться. Мне почему-то казалось, что я на этой встрече буду лишний, но пришёл из какого-то праздного любопытства. А может, потому что действительно по всем соскучился.

Стази предложила встретиться ещё засветло, в «Мастерской». Я признался, что так давно там не был, что уже и забыл, как идти. Стази предложила меня встретить.

Погода не улучшалась. Ветер швырял ошмётки мокрого снега в лицо. Слезились глаза. Кузнецкий в тот день смотрелся уродливо и совсем не дружелюбно. Отель «Савой», около которого мы согласились встретиться, выглядел заброшенно. Вдалеке, возле Лубянской площади, шёл ремонт дороги. Всё было раскурочено, и красные лампочки поверх ржавых заборов вызывали чувство тоски. На пустой улице я увидел из-за угла тёмную, незнакомую женскую фигуру, не по погоде одетую. Когда фигура приблизилась, я узнал в ней Стази.

Она подошла, поздоровалась, но как-то не решалась посмотреть мне в глаза, пожаловалась, что ветер сумасшедший, лучше поспешить внутрь. Я поспешил за ней. Одета она была как будто в какой-то театральный реквизит, словно это была одежда из прошлого века, а может, и из позапрошлого. Совершенно вычурным мне показался откуда-то взявшийся платок под хохлому, который покрывал её голову. Тем не менее сердце моё предательски колотилось. Я и не знал, что буду так обрадован увидеть её.

Наконец, миновав полузаброшенные задворки, зайдя как будто в случайную дверь и поднявшись по дореволюционной широкой лестнице на второй этаж, мы оказались в кафе «Мастерская». Была полутьма, и в гардеробе я едва мог разглядеть Стази. По-настоящему я увидел её, только когда мы сели за столик.

Я даже не сразу поверил своим глазам – так было печально в это верить! Всё напоминало какой-то неприятный сон. Лицо Стази было покрыто рубцами, часть из которых были до сих пор заклеены пластырем. Я не знал, как реагировать. Это было так страшно, так резко, так неожиданно, как обычно и случаются в жизни все несчастья! Естественно, я хотел, я должен был знать, что произошло, но говорить о таком в любом случае неприятно.

– Стази, что случилось?
– А… Ты про лицо… – как будто непринуждённо ответила Стази. – Я попала… в аварию.

Пока мы ждали Аркадия, Стази рассказала, что произошло. Осенью, в октябре, когда погода ещё не успела испортиться, она каталась на скутере «Веспа» (они тогда были последний писк моды) со своим бывшим парнем. Это уже был не Коля, а какой-то Андрей. Знаменательно, что она почему-то решила даже показать мне его фотографию. Андрей был красив как Аполлон – высокий рост, золотые кудри, изящные руки. В такого действительно нельзя не влюбиться. В общем, по какому-то трагичному стечению обстоятельств, Андрей, подвыпив, неудачно развернулся на каком-то повороте. Стази не удержалась на мопеде и влетела в стеклянную витрину магазина. Шлема на ней не было, её лицо пострадало. После этого она долгое время находилась в больнице.

– Не смотри на меня так. Мне неловко.

Я старался, как мог, не смотреть. Смотреть было больно.

– Я ещё буду красивой, – говорила Стази, – шрамы затянутся. Я похожу по врачам. Я буду очень, очень красивой.
– Да, Стази, конечно, – утешал её я, – это всё не так страшно, ты и так красива.
– Нет. Я раньше и не знала, какой красивой была. Но время пройдёт, и я снова буду. Буду ещё красивее, потому что теперь я буду знать, что красива.

Аркадий пришёл. Его выдержке можно было позавидовать – он совершенно не подал вида, будто со Стази что-то произошло. Стази была очень рада его видеть, Аркадий радовался как-то осторожно, настороженно. Она тут же принялась рассказывать про своё литературное открытие. Глаза её горели. Она показывала Аркадию какие-то распечатки, фотографии. Я даже не старался во всё это вникнуть, тем более меня снова перестали замечать. Я наврал, что у меня есть определённые неотложные дела, и оставил их вдвоём.


X

Об Андрее и о том, что случилось со Стази, Аркадий узнал уже от меня, с ней они об этом не говорили.

– Андрей, был ещё и Андрей? – с каким-то разочарованием спросил он. – И сколько, интересно, у неё таких Андреев было?

Не сказал бы, что Аркадий в это время сидел без дела. За осень у него случилась пара-тройка интрижек, которые ни к чему не привели, но были тем не менее приятны. В Аркадия никто не влюблялся, да и он ни в кого не влюблялся – всё было просто и даже справедливо.

Вместе с тем я понимаю, что расстроило Аркадия. Если бы был только Коля, то можно было бы предположить, что Стази мимолётно влюбилась в красавчика-архитектора и предпочла его Аркадию. Но если за полгода были и другие, и множество, то чем Аркадий заслужил такой строгий отказ? Почему она просто не повстречалась с ним пару месяцев? Может быть, огонь бы и угас. Становилось ясно, что Стази вовсе не была недотрогой, скромной девушкой, которая устала от отношений. Она вступала в связь с кем ни попадя, так почему же в их числе не оказался Аркадий?

Ответ напрашивался сам собой, и он был совсем не приятен. Фотографии Андрея указывали на его красивую наружность. Коля тоже был хорош собой. Так всё дело во внешности? В красоте? Всего лишь? Милые черты лица, кудряшки, косая сажень в плечах – это всё, что нужно для того, чтобы покорить, как казалось, такую оригинальную девушку, как Стази?

– Красота к красоте, – говорил тогда Аркадий не без печали, красивым его было назвать никак нельзя, разве что – харизматичным, хотя это очень часто вовсе не комплимент.

И тогда в своих рассуждениях Аркадий часто задавал вопрос – а лучше ли он, чем она? Не красота ли привлекала его в ней в первую очередь, так же, как её привлекает красота милых мальчиков? Не сводится ли всё элементарно к чертам лица? Глубокие глаза, чувственные губы, игривая мушка, льняные волосы – не это ли всё и служило предметом его любви? Как он может требовать от других оценивать исключительно красоту душевную, когда сам он так млеет от красоты женской, красоты физической, от этой привлекательной внешней оболочки? Несчастный случай вовсе не изуродовал Стази, он лишь немного оттенил её красоту. Однако Аркадий всё равно теперь часто задумывался о хрупкости красоты и, следовательно, о хрупкости чувства. Что мы любим в человеке – человека или лишь его образ, отпечаток, можно сказать, фотографию?

Как я довольно-таки скоро выяснил от самой Стази, после несчастного случая Андрей довольно-таки быстро её бросил, попросту сбежал. Возможно, ей стало страшно и одиноко, поэтому она и вспомнила об Аркадии. Аркадию такая его роль, роль утешителя, была немного обидна, и какое-то время он даже не хотел её на себя брать. Почему кто-то является предметом восхищения, а он всего лишь подпорка, костыль, необходимый только для того, чтобы пережить трудную минуту, после чего его можно спокойно выбросить? Но эти мысли были совсем не долговечны, и они сменились ещё более тёплым чувством к Стази. Всё-таки она обратилась именно к нему. Значит, он не последний из людей, и она это знает.

– Я буду любить её, потому что хочу любить, – утверждал Аркадий.
– Не стоит, – отговаривал его я, – она разобьёт тебе сердце. Опять.
– Я знаю.

Когда шок от произошедшего со Стази немного утих, я лишь подивился тому, насколько сильна была её красота. Привыкнув к пугающему виду рубцов, в которых тогда, пока они до конца не зажили, было больше болезненного, чем уродливого, ты вдруг обнаруживал, что ничего, в сущности, и не поменялось: печальные глаза всё так же глубоки, губы всё так же чувственны, мушка всё так же привлекательна. Эти черты лица Стази были настолько милы, что их красота преодолевала все препятствия, а перешагнув их, утверждалась как будто лишь с большею силою. Не подумайте, что Аркадий был попросту слепо влюблён в неё, нет; я никогда не был влюблён в Стази, но мне она тоже казалась очень красивой, было только ужасно представлять ту боль, которую она перенесла, те страхи, которые она должна была пережить в первые дни после аварии. Однако Стази вела себя так, как будто ничего и не произошло, она была всё так же кокетлива и обворожительна и нисколько не просила у людей жалости или сочувствия – напротив, жалость и сочувствие её оскорбляли. Не знаю, что это было, сила характера или чрезвычайная самоуверенность (впрочем, оправданная), но такое торжество всепреодолевающей красоты могло вызвать только восхищение.

Стази и Аркадий снова начали общаться. Часто встречались в кафе, например, в той же «Мастерской», где занимали тёмный угловой столик и почти ничего не заказывали. Аркадий ложился на велюровую кушетку и клал голову на колени Стази. Она гладила его длинные волосы, а он смотрел на неё, и ему было так хорошо, так спокойно – от ног Стази исходило тепло, почему-то напоминавшее Аркадию о детстве, о нежности материнской любви.

– Жену нужно любить так же, как мать, – говорил мне потом Аркадий.
– И ты готов жениться на Стази? – спрашивал его я.
– Да, готов, но она никогда за меня не выйдет.

В те минуты, когда Аркадий лежал в ногах Стази, ему казалось, что он вернулся, именно вернулся к чему-то очень важному, к самому началу. Мягкая, тонкая ткань её юбки, чёрные колготки, тайна того, что под юбкой, томящая неизвестность любви, – всё это что-то напоминало Аркадию, что-то забытое и утерянное. Это чувство не было приобретённым, не было новым, и именно потому, что оно как будто бы уже было испытано, давным-давно, совершенно неизвестно когда, именно поэтому оно так грело душу, именно поэтому оно было таким родным.

– Ты желаешь её, она до сих пор хороша собой, это нормально, – говорил ему я.
– Нет, дело не в этом, дело не только в этом… В ней как будто заключена тайна Вселенной, и когда я так близок к ней, к её телу, когда я почти слышу, как сердце бьётся в её груди, в такие моменты мне кажется, что я знаю ответ, и всегда знал, просто забыл его. А когда её нет рядом, ответ снова от меня ускользает – когда она уходит, я как будто снова и снова теряю Родину, теряю дом, теряю связь с жизнью и её счастьем.

Ох уж это тепло женских ног! Ох уж эти женские ноги! Чем больше женских ног в жизни видишь, тем меньше тайн они раскрывают. Ведь тайна всего одна, и ответ на неё прост, а Аркадий так всё любил усложнять, так любил в любой тени видеть призраков, джиннов и духов, несущих потаённый смысл. Но между женских ног нет ни призраков, ни смысла – есть только сладострастие, неуёмное, до боли приятное, дурманящее голову. Мужчина всю жизнь живёт в плену собственного сладострастия, лишь оно им движет и лишь оно его губит. Я всегда старался не идти у него на поводу, сладострастие как наркотик – удовольствия несёт в себе массу, но стоит переборщить, и оно делает тебя изуродованным калекой. Может, и любовь – это лишь неутолённое сладострастие, кто знает?

Стази вообще любила Кузнецкий Мост, как будто что-то удерживало её там. Она водила Аркадия в другую кофейню неподалёку – венский CoffeeShop, где кофе был так себе, зато круассаны с ветчиной и сыром подавались просто божественные. Забавно, что я там с ними ни разу не был, а заглянул туда позже, по совету Аркадия, уже один. Огромным преимуществом этого кафе было то, что оно работало круглосуточно, но, в отличие от Кофе Хаузов, похожих на проходной двор, казалось более уютным, изолированным и как будто безопасным. Стази любила ночами оставаться в кофейне и что-то писать и рисовать у себя в молескине. Этим она была ужасно похожа на Аркадия. Такими ночами он ей иногда составлял компанию, тоже что-то писал. Когда все напишутся и нарисуются, наступала пора молчаливого отдыха – Стази прижималась к Аркадию, клала ему голову на плечо и дремала до самого открытия метро. Для полноты уединения они всегда занимали самый угловой столик в самом дальнем зале, откуда не было видно окон с видом на круглосуточно бдящий Кузнецкий.

Ещё у них была любимая «Кофемания» с двумя этажами и винтовой лестницей в стиле модерн, тоже на Кузнецком Мосту. Там было вкусно, но дорого, поэтому заглядывать туда можно было лишь периодически. На втором этаже было очень живописное местечко, на балконе, с которого открывался вид на всё кафе с живописной витриной и роскошной сияющей люстрой, а также на всех его посетителей. Если этот столик занять, можно было, с одной стороны, за всеми наблюдать, если станет скучно, а с другой – сохранять полнейшее уединение. По возможности Стази и Аркадий именно здесь и располагались.

Они тогда очень сблизились духовно, но она не давала никак сближаться физически (милые братско-сестринские обнимания не в счёт). Однажды, когда они спускались вечером по эскалатору в метро, Аркадий попытался впервые поцеловать её. Стази повернула голову, и вместо губ Аркадий поцеловал не до конца заживший рубец.

– Я хотел тебя поцеловать.
– Я поняла.

Аркадий попробовал поцеловать её вновь. Она не отвернулась, но и на поцелуй не ответила, тесно сжав губы. Аркадию стало не по себе. Той ночью он впервые в жизни напился.

Тем не менее Аркадий чувствовал, что нужен ей, и он действительно был ей нужен. Тогда Стази рассказала ему о том, что её режиссёр умер и в театре она не играет.

– Да и как я могу? С таким лицом! – уже смеялась Стази.
– Ты очень красива, Стази, – отвечал ей Аркадий.
– Нет, Аркадий, ты просто меня любишь…
– Я буду любить тебя какой угодно. Даже толстой и лысой!
– А я не хочу толстой и лысой. Я хочу, чтобы ты любил меня красивой.

Такие заявления приятно дразнили сердце Аркадия. Если даже на его чувства не ответили, то их, по крайней мере, приняли. Это уже было что-то.

Аркадий убедил тогда Стази, что если она любит театр, то так или иначе должна в нём оставаться. Плевать на родителей. Она замечательно пишет, она может быть драматургом, даже режиссёром, если вдруг не получится стать актрисой.

– Это очень тяжело, легче идти на поводу, по крайней мере пока, а там… – отвечала ему Стази.
– Нет, к мечте нужно идти всегда, всю жизнь, нельзя откладывать её на потом. Нельзя заниматься не своим делом! Это всё равно что прожить жизнь другого человека. Вот я – я докажу всему миру, что я хороший поэт, что я – великий поэт.
– Конечно докажешь, Аркадий…

Аркадий вновь предлагал финансовую помощь, Стази вновь отказывалась.

– Я всегда тебя поддержу, – говорил он ей.
– Я знаю.

Время шло, раны Стази затягивались. Рубцы, конечно, остались, но были вовсе не так заметны, как можно было поначалу предположить. Кризис её жизни мало-помалу преодолевался. Уже тогда произошёл один неприятный для Аркадия случай. Как-то раз они сидели вдвоём во всё той же «Кофемании», на втором этаже. Аркадий отошёл в туалет, а когда вернулся, Стази не было на месте. Вещи её остались, но самой её не было. Туалет был один, там её быть не могло. Аркадий вышел на улицу, но Стази нигде не было. Когда он вернулся в кафе, то увидел, что она сидит за одним из столиков и общается с каким-то мужчиной в костюме, лет тридцати, вида офисного или государственного служащего. Стази сидела, вальяжно закинув ногу на ногу, непринуждённо курила сигарету и, улыбаясь, о чём-то рассказывала этому незнакомому мужчине.

– Вы знакомы? – осведомился Аркадий, когда подошёл к ним.
– Нет, мужчина просто позвал меня… – как-то неловко оправдывалась Стази.
– Просто позвал?
– Да, мне было просто интересно… – оправдывался уже и сам мужчина.
– Интересно? Ну хорошо, я буду наверху.

Аркадий вернулся к своему столику. Через пять минут вернулась и Стази.


XI

Несколько раз в неделю Стази ходила к врачу на косметические процедуры неподалёку от Камергерского переулка. Аркадий всегда ждал её после в кафе Kitchenette. Пришёл апрель. Несмотря на солнечную погоду и растаявший в городе снег, стояла прохлада и дул лёгкий, свежий ветер. Большая часть кафе ещё работали без веранды, но Kitchenette было исключением – чтобы посетители не замёрзли, выносились пледы. Тем не менее на веранде никто не сидел, кроме Аркадия, который покорно ждал Стази, смотрел в самую глубь Камергерского переулка и постоянно выискивал её силуэт. Он ничего не читал и не писал. На столе стояла чашечка дымящегося двойного эспрессо со стаканом кристально чистой минеральной воды, и к ним Аркадий практически не прикасался. Наконец фигурка Стази появлялась вдалеке. Аркадию становилось тепло и спокойно.

– Сегодня была последняя процедура. Ещё будут через пару месяцев, но это уже так, – объявила ему Стази.
– Поздравляю!

За несколько дней до этого Стази отстригла чёлку, которая не совсем ей шла, но скрывала шрамы на лбу, которые были наиболее заметны. Аркадий радовался за Стази, но одновременно ему было почему-то грустно.

– Не бросай меня! – вдруг сказал он ей.
– О чём ты? Ты сам меня отрезал! Отключил всё, как будто спрятался.
– Ты понимаешь, о чём я.
– Хорошо, не брошу.

Аркадий проводил Стази до метро, ей надо было домой. Какое-то время им было по пути, и несколько станций они проехались вместе. Стази сидела, а Аркадий стоял прямо перед ней. Аркадий смотрел на неё, она на него, как никогда не смотрела до этого. Тогда она взяла Аркадия за руку, чего никогда раньше не делала. Она улыбалась ему. Так они проехали последнюю станцию до пересадки.

Буквально через несколько дней на страничке Стази вновь стали мелькать полароиды с разных сомнительных тусовок. Стоит отметить, что даже Роза из них выпала, и все лица вокруг Стази были совершенно незнакомые. Незнакомые, всё время разные. С Аркадием она больше ни разу не встретилась. Она охотно отвечала на его сообщения и звонки и даже назначала время и дату встречи, но в конечном счёте никогда на неё не являлась. Пару раз Аркадий зря прождал её до самого вечера в кафе. Но её не было на Камергере, не было на Кузнецком, не было в «Думе» и в «Мастерской», она была где-то там – в тёмных переулках, возле порванных заборов на спортивных площадках, возле кирпичных стен, расписанных безыскусными граффити, в подвалах, пустых квартирах и на лестничных клетках. Она была везде, и её нигде не было.


XII

Спустя шесть лет после окончания университета я решил пройтись по всем местам, где прошли лучшие годы нашей молодости. Нигде уже нельзя было курить, поэтому все запахи поменялись – теперь во многих заведениях уж слишком сильно пахло едой, как, например, в «Думе», где чётко поселился запах капусты и варёных яиц. Kitchenette закрылось, посреди Камергера появился почему-то неуместный памятник Прокофьеву, Ломоносов не сдвинулся с места, а парк Горького после нескольких обновлений запылился, запачкался и стал напоминать то, чем он был в 90-е, когда я был маленький и жутко его боялся. Флакон, на удивление, до сих пор стоит, Артплей и Винзавод никуда не делись, только стало больше джаза. Красному Октябрю досталось прилично – он заметно истрепался, а контингент вконец испортился. От хипстерства не осталось и следа, мажорство тоже как-то заметно обеднело, стиль вконец потерялся, да и откуда было ему взяться, когда GQ в России закрыли.

Я гулял один. С Аней я расстался через пару лет после выпуска. На каком-то этапе всё просто сошло на нет. С тех пор у меня никого не было.

Я шёл по Кузнецкому. Отель «Савой» всё так же выглядывал из-за угла. Иногда мне казалось, что ценность у этого здания больше историческая, чем какая-либо другая. Почему-то трудно было представить, что в нём живут постояльцы. Я прошёл мимо того места, где когда-то был театр Стази. Вспомнил о ней и об Аркадии и понял, что даже если бы всё осталось на своих местах, если бы ничегошеньки в городе не поменялось, то всё равно всё было бы совсем по-другому без них – моих лучших друзей, спутников моей молодости.

Неожиданно на одной из веранд я как будто увидел знакомое лицо. Взрослая девушка в стильном, дорогом деловом костюме, удивительно красивая, с магическим взглядом, льняными волосами и мушкой над верхней губой. Она как раз расплачивалась с официантом и выходила из кафе.

– Стази?
– Какая встреча! Неужели?

Это была она! Спустя столько лет! Мы обнялись, встали в стороне. Я угостил её сигаретой и закурил сам. Мы разговорились. Стази рассказала, что сложилось у неё всё хорошо. После университета пошла работать в театр, ассистировать и продюсировать. Где-то между делом провела год во Франции, где чему-то училась и просто тусовалась среди творческой парижской молодёжи. Сейчас, вернувшись в Москву, она работает помощницей режиссёра, очень занята, а вскоре планирует поставить свой первый спектакль. Разговор зашёл и о личной жизни:

– Я, наверное, скоро выйду замуж!
– Уже есть претендент?
– Даже не знаю… Но почему бы мне наконец не выйти замуж? Пора уже! Ты женат?
– Нет.
– Девушка?
– Только что расстался, – соврал я.

Ненадолго воцарилось молчание.
– Стази, выходи за меня?
– Хорошо.

Через три дня я и Стази поженились.


Глава III.
Счастье Аркадия Скромникова

Апрель. Месяц нежности и утраты. Ещё не переродившаяся природа напоминает о смерти предыдущей своей инкарнации. Как это ни печально, но в талом снеге ещё нет рождения нового, гораздо больше в его аромате читается окончательная погибель старого. Насколько пряная эта погибель! Трансформация из мёртвого в почву для живого – естественная участь всего, что населяло, населяет и будет населять эту землю.

Апрель. Месяц нетерпения. Столько надежд за углом, неделя-другая – и всё поменяется, жизнь заиграет новыми красками, новыми ароматами, но пока, пока ещё только начало апреля – нужно ждать, ждать и верить, никогда не знать, всегда надеяться, хотя в природе всё всегда случается, у природы всё получается, – жаль, человек так не может. В жизни человека гарантирована только его смерть.

Несмотря ни на что, Аркадий Скромников любил апрель. Да, это был месяц, когда ровно год назад его любовь отвергли, но, может, именно за это он его и любил. Боль возвышает человека, облагораживает его, особенно если это боль душевная и объективно незаслуженная. А кто заслуживает неразделённой любви? Быть любимыми заслуживают все! Всё зло в мире происходит от недостатка любви. Если бы только человек мог любить так, чтобы каждый без исключения в мире любил и был любим, то зла бы не было. Но человек очень скуп на любовь, а поэтому мир скуп на добро и на счастье.

Аркадий стоял у метро ВДНХ с красиво обёрнутым цветком розы в руке. На часах было около двух часов дня. В университете Аркадий не появлялся, наверное, месяц, да и что ему этот университет? Он наконец закончил книгу стихов, взрослую книгу взрослых стихов, и отправил её в издательство. Оставалось ждать ответа. Издательство обещало ответить на днях.

Ох уж это ожидание ответа! Как часто мы ждём! Иногда кажется, что мы уже даже боимся ответа положительного. Обычно ответ отрицательный не меняет в жизни ничего, а положительный может перевернуть всё с ног на голову. Каково это – в одночасье поменять жизнь, переключить полярность? Когда преследует череда неудач, не возникает ли иногда парадоксальное желание, чтобы хорошее не случалось вовсе, просто по привычке к плохому, из элементарного консервативного страха?

Но даже если бы издательство приняло его рукопись, не это было бы главным счастьем Аркадия, не этого он ждал больше всего. Больше всего в этот апрельский солнечный час он ждал появления Стази, своей возлюбленной, той самой, которая его отвергла. Однако за год как будто в ней что-то поменялось, и она стала к нему неожиданно тепла.

Жаль, что счастье это не обошлось без несчастья – осенью, незадолго до этого, Стази попала в аварию, пострадало её прекрасное лицо. Нелепый случай – и десятки осколков безжалостно изрезали то, на что Аркадий молился, чем Аркадий так восхищался, что сам был готов умереть, лишь бы не поставить предмет своей любви под угрозу. Но это несчастье не разрушило ни красоты Стази, ни любви Аркадия, нет, любовь только укрепилась, а красота возродится, обязана возродиться! Аркадий даже не знал, что способен так любить.

Стази ждал и одинокий, одетый не по погоде цветок – всего один цветок, но скромность подарка была вовсе не по воле Аркадия. Если бы он только мог – всё время одаривать Стази цветами, драгоценностями, сделать ей предложение, жениться на ней, связать с ней жизнь, – он сделал бы всё это и даже больше сиюминутно, но Стази была слишком для всего современна. Она была и писательница, и актриса, а взглядов на отношения держалась исключительно либеральных. Чрезмерная нежность виделась ей проявлением слабости, а слишком тесная связь – пагубной зависимостью. Стази дорожила своей свободой, и ей столько всего предстояло в жизни сделать, гораздо более важного и значительного, чем создать семью и завести детей, – в 20 лет казалось, что это наименьшее, на что человек способен.

Стази вышла из метро, Аркадий обнял её и протянул ей цветок. Стази засмеялась:

– Ты думаешь, я буду весь день ходить с ним в руках?
– Я не подумал… Я не знаю, если хочешь – выброси.
– Нет уж! У меня есть идея получше.

Стази развернула красивую обёртку, выбросила её, а розу обломила, оставив коротенький стебелёк и прекрасный, пышный алый бутон. В таком виде она поместила цветок за ухо.

– Так не слишком?
– Нет, Ста;сюшка, что ты…
– Стасюшка…
– Тебе не нравится?
– Мне без разницы. Просто так, один в один, называл меня Кирюшенков.

В самом деле, Аркадий вспомнил, что Павел Кирюшенков, тоже сокурсник и тоже подающий огромные надежды писатель, в своё время называл Стази именно так. Какие-то болезненные мысли пронеслись в голове Аркадия: а что, если он движется по уже отыгранному сценарию? Что, если Кирюшенков был влюблён в Стази, и вовсе не мимолётно, не легковесно, как казалось Аркадию когда-то? Почему осенью, год назад, не могло произойти такой же истории, но не с ним, а с Кирюшенковым? Не зря он ходил потом такой печальный, каким целый год ходил и сам Аркадий… Сколько сердец ещё разбила Стази?

– Ты принёс книгу? – прервала она ход его мыслей.
– Да, конечно.
– Замечательно! Я буду тебе её читать!
– С радостью послушаю, Стази… Я очень люблю, когда ты читаешь.

Аркадий достал из сумки синенький томик, в котором была собрана проза Шарля Бодлера – «Парижский сплин» и «Искусственный рай». Аркадий очень дорожил этой книжкой, равно как и каждым произведением Бодлера – любимый поэт Аркадия очень мало написал, но всё написанное всегда находило отклик в его душе. Начитавшись всего, Аркадий мечтал быть декадентом, но физическое упадничество с борделями и гашишем пугало его, отталкивало. В «Братьях Карамазовых» Достоевского его всегда радовала разудалая, отчаянная фигура Дмитрия Карамазова, но сам он был даже не Иваном, с которым часто себя ассоциировал, а Алёшей. Аркадий чувствовал, что именно как к Алёше все к нему и относятся – как к наивному добряку-святоше, который вовсе не посвящён в тайны жизни. Завесу этих тайн ему приоткрывал Бодлер, и даже больше – по сравнению с упадничеством Бодлера современный разврат был вовсе и не развратом, а попросту низостью и пошлостью – разврат, лишённый пошлости, давно ушёл в прошлое. Но идея упадничества духовного осталась – поиск запретных плодов, тайн бытия, за вкушение которых человек был наказан и обречён на вечное скитание, смерть и перерождение. Тот, кто всё принимает, не мучается, мучается тот, кто ищет, кто задаёт вопросы. Иногда сами вопросы страшнее любых ответов, во многом потому, что ответов на них никогда не будет, а без них принимать мир, как есть, наивно и почему-то совестно. За этот, духовный, разврат Аркадий любил Бодлера.

Бодлера любила и Стази. У неё было преимущество перед Аркадием – она знала французский и даже по-французски писала. Однако они никогда Бодлера не обсуждали, им было это не нужно, их любовь к нему была созвучна и не требовала объяснений.

Бывают такие книжки, которые любишь любовью необъяснимой. Коллекционеры собирают красочные тома, полные искусных иллюстраций, с изящными обложками, которые смело можно считать отдельным видом искусства. Каждое слово в таких книгах отпечатано причудливым шрифтом, сама бумага другая, другого цвета и фактуры. Такие книги любить так легко, но Аркадия они никогда не привлекали. Зато иногда, прохаживаясь по книжному или по уличной ярмарке, он вдруг выхватывал из всего ряда книг небольшой томик с однотонной обложкой, без всякого оформления. Однако такая, внешне невзрачная, книжка чем-то манила его к себе и, пускай стоила всего сотню рублей, в сердце занимала место дороже любого коллекционного фолианта с позолоченными страничками.

Такой была и книга Бодлера. Ценна она была как минимум тем, что долгое время Аркадий ничего о прозе Бодлера не знал и читал только «Цветы зла», которыми всё время восхищался. Но в ней было что-то ещё – что-то роднящее её с духом того времени, когда она была написана: её внешний вид вовсе не был броским, случайного читателя она никогда бы не привлекла, её оформление не отвлекало от содержания, но вместе с тем такая книга могла быть отпечатана в любое время, даже полтора века назад. Заворожённо Аркадий поглаживал обложку и даже забыл о Стази, которая шла рядом. Стази вовсе на то не обижалась – ей нравилось, когда ей не придают слишком большого значения, ей достаточно было быть рядом; она не любила, когда на неё вешаются, наседают, многого от неё требуют. Из-за того, насколько восторженно Аркадий к ней относился, она осторожно относилась к нему. Проблема в том, что те, кто многого требуют, слишком часто разочаровываются. А Стази не была уверена, что может дать много.

Нет, она не была безамбициозна. Просто все её амбиции были не сейчас, будто бы впереди. Она знала, что талантлива, но не знала, насколько талант глубок, насколько его хватит. Стази всё время как будто пробовала воду кончиками пальцев ног и ждала, когда достаточно согреется, чтобы броситься в океан. К красоте своей она относилась скептически, тем более теперь, после несчастного случая, – нет, она не считала, что дурна собой, скорее она всех на этом свете считала красивыми и не думала, что намного кого-то лучше. К тому же красота – вещь хрупкая и недолговечная. Равно как и отчаянная любовь.

Скорее всего, она неправильно прочитала Аркадия – он не был требователен, восхищение его было даже не совсем ею, можно даже сказать, оно было эгоистичным, ведь больше всего Аркадия радовало, что он способен на такие чувства, способен понимать красоту, любить её. И неважно, насколько Стази действительно понимала Аркадия, главное – что он верил, что она его понимает, и поэтому мог доверять ей то, что не доверил бы никому другому, а человеку так нужно кому-то довериться, так нужно на кого-то положиться, хоть часть своего бремени переложить со своих плеч на чужие, и Стази брала его ношу, могла её взять, пусть и неохотно, но у других этого не получалось совершенно.

Бетонный и каменный парк сменился на окружённую с двух сторон деревьями дорогу. Аркадий и Стази подходили к Каменским прудам. Лучи пробивались сквозь ветки. Закат ещё был ранний, солнце уже начинало догорать. Повсюду была разбросана прошлогодняя листва, как печальное напоминание о предыдущей, погибшей весне и осени, её погубившей. Аромат преющей под перегнившей листвой земли пробуждал в душах молодых людей что-то паническое.

– Давай сядем здесь, и я тебе почитаю, – сказала Стази, когда они подошли к берегу пруда.

Земля ещё была холодная, Аркадий хотел подложить под Стази свой пиджак, но она, как всегда, отказывалась от проявления к ней заботы:

– Нет, нет, не надо.
– Но ещё совсем холодно!
– Тогда я сяду на свою кофту, а ты садись на пиджак, а то простудишься!

Так и сделали. Спорить со Стази в подобных вопросах было попросту бесполезно. Они сели у пруда. Стази положила голову на плечо Аркадия. Только тогда Аркадий заметил, что на ней короткое чёрное платьице, поверх которого ранее была накинута чёрная шерстяная кофта. Аркадий и сам был весь в чёрном, исключая разве что тёмно-коричневый пиджак.

«Если на нас посмотрят со стороны, то подумают, что мы кого-то похоронили», – вдруг мелькнуло в голове Аркадия. Впервые в жизни ему показалось, что печаль его уже неуместна, раз они вдвоём, раз им не одиноко, раз они нашли друг друга.

Но печаль была так сладка, как перезрелый плод, как те самые цветы зла. В таинстве рождения как будто было заключено и таинство смерти – из ничего я рождён, и в ничто я обращусь после смерти… Эти белые, голые, девичьи ноги – сколько экзистенциально важного они в себе хранят!

Если бы не ноги, человечества бы не было…

Если бы не женщина, человечества бы не было…

Если бы не любовь, не было бы ничего…

Аркадий протянул Стази Бодлера. Она открыла на случайном стихотворении и начала читать. Удивительно, как каждый стих подходил к тому, что они испытывали сейчас.

– Я люблю тебя… – говорил он ей.
– Я знаю.
– Но почему тогда?..
– Зачем ты об этом?

Аркадий так боялся опять всё испортить, но столько чувств, запретных чувств, пробуждал в нём Бодлер! Однако он совладал с собой. Спокойная гладь пруда умиротворяла его. Стази продолжила читать. Она была счастлива, и не это ли главное? Сама ответная любовь была нужна Аркадию только лишь для того, чтобы не потерять Стази. Если бы она могла быть с ним без любви, то и не нужна любовь! Но ведь она уйдёт, если полюбит другого. Он перестанет быть для неё важным, а всё, что происходит сейчас, всё, что на всю жизнь останется для него самым дорогим, счастливым воспоминанием, всё это сотрется, заменится чередой других счастливых моментов с другими людьми, более интересными, более достойными любви, чем он. Когда это произойдёт, Аркадий умрёт, даже если сердце его ещё будет биться. Он умрёт с последним воспоминанием о себе, и его брал страх, каким маленьким воспоминанием он останется и как быстро оно встретит свою печальную участь… Влюблённый сокурсник, бездарный поэт, хороший друг студенческих лет…

Но Аркадий преодолел и это. Неожиданно ему стало хорошо на душе. Сейчас она рядом, сейчас она с ним, он может позволить себе быть счастливым, хотя бы на это мгновение. К сердцу подкрадывалась нежданная надежда… а вдруг?.. И вот оно, счастье! Счастье, когда не знаешь, чем кончится, ну а даже если знаешь, то пока не должен знать, и поэтому можешь жить так, как будто не знаешь:

Стази рядом, завтра издательство даст ответ. Всё хорошо. Аркадий был счастлив.

Стази же подумала, что Аркадий загрустил. Уже несколько минут он молча смотрел на водную гладь, словно не замечая ничего вокруг, глубоко погружённый в свои мысли. Ей вспомнилось, что когда-то она была более печальна, чем он – он пытался её оживить, растормошить, растрясти, а она к его беспокойной восторженности относилась с некоторым презрением, как к чему-то юношескому и наивному. И вот прошло чуть больше года, она оживилась, возможно, благодаря ему, в чём, однако, она никогда не отдавала себе отчёта, – так вышло, совпало, что она ожила сразу же после того, как он сделал это нелепое признание в любви… Она ожила, а он грустит так, как тогда не грустил, и в том виновата она, одна она… И зачем он на неё это взваливает?

Возможно, при какой-то другой последовательности событий, если бы Стази увидела Аркадия именно тогда, не раньше, или даже чуть позже, если бы она встретила его взрослее, она бы смогла влюбиться в него. Но она разучилась его воспринимать иначе как верного друга. Она уже давно пошла дальше, но друг тоже был ей очень нужен. Как жаль, что дружить обычно гораздо сложнее, чем любить.

Стази закрыла книжку, подняла Аркадия, они отряхнулись от земли и пыли и вернулись на покрытую ещё осенней листвой аллею.

– Я хочу, чтобы ты завязал мне глаза. Я хочу побыть слепой. А ты смотри, чтобы я не упала, оберегай меня.

Стази достала из сумки платок и завязала им глаза.

– Как же ты будешь идти? – удивлённо спросил Аркадий.
– Дай мне какую-нибудь палочку. У слепых обязательно должна быть палочка.

Аркадий поднял с земли палочку и протянул ей. Стази шла медленно и неуверенно. Аркадий шёл позади неё, протянув руки к ней, готовясь в любой момент её поймать, но так, чтобы случайно не коснуться её, пока она идёт. В таком виде они шли по аллее. Как, должно быть, чудно; они смотрелись с точки зрения прохожих!

– Это удивительное ощущение, – комментировала Стази, – немного кружится голова, и это странно приятно.
– Зачем ты это делаешь? – смеялся Аркадий.
– Иногда мне кажется, что я так живу всю жизнь.
– Что ты имеешь в виду?
– Как будто я всю жизнь иду по улице, сквозь толпу, с закрытыми глазами.
– Что это значит?
– Я не знаю, я просто так чувствую.

Через некоторое время походка Стази приобрела большую смелость, она стала идти увереннее. Когда Аркадий смотрел на воображавшую себя слепой Стази, он подумал, что никогда бы не покинул её, даже если бы она была действительно больна, наоборот, болезнь сблизила бы их, потому что Стази бы в нём нуждалась. Горькая мысль закралась в сердце Аркадия, что для него было бы лучше, если бы она была больна, но нет… Это совсем злые мысли, их надо гнать! Нельзя желать зла тому, кого любишь, пусть даже счастье способно вас разлучить!

Но какой жалкой она показалась ему тогда! С не до конца закрывшимися ранками, повязкой на глазах, палочкой старательно нащупывающая себе путь, – но это была его Стази, его, только его! Только он мог её такую любить, и поэтому, именно поэтому, она была его и только его. У него могли отнять Стази, но любовь к ней – никогда! И никого другого любить он не мог, поэтому любил её – во что бы то ни стало. На свете не было больше таких, как она, не было больше таких, как он, и такой любви больше не было и не будет!

Несмотря на то что Аркадий не прикасался к Стази, она чувствовала тепло его рук около своей талии. Когда она пошла совсем уверенно, то подала Аркадию знак отойти и позволить ей двигаться самостоятельно. Аркадий убрал руки, но далеко отходить не стал. Он не на шутку волновался за неё. Что-то подсказывало ему, что роковая авария, в которой Стази так пострадала, могла произойти из-за какой-то такой же шалости. Вдруг сердце его ёкнуло! «Ой!» – вскрикнула Стази и потеряла равновесие. Аркадий подхватил её, но и сам потерял равновесие вместе с ней. Вдвоём они упали на траву. Стази сняла повязку. Лицо Аркадия было первым, что она увидела. Какое-то время они лежали и смотрели друг на друга, смеясь, а потом молча и тяжело дыша.

– Мы забыли Бодлера! – вспомнила Стази и захохотала.

Она резко подскочила и побежала обратно в сторону Каменских прудов. Бодлер был там же, где Стази его оставила. Она положила его прямо на траву – он был весь в земле и пыли.

– Прости, он немного запачкался, – сказала Стази, протягивая книжку Аркадию.
– Это ничего страшного… Главное – что я услышал, как ты читаешь.
– Ой, да брось ты… Проводишь меня до метро?
– Да, конечно.

Настроение Стази неожиданно поднялось, она шла весело, игриво, вприпрыжку. Аркадий проводил её до метро.

– Если хочешь, можешь забрать книжку, я подарю её тебе.
– Что, она испачкалась, и ты уже хочешь от неё избавиться?
– Нет, она мне всё так же дорога… Может, даже дороже стала.
– Тогда оставь себе. А я себе куплю такую же. Спасибо, что открыл для меня прозу Бодлера.
– Это меньшее, что я могу сделать, Стази.
– Нет, вовсе нет. Это была очень важная и нужная прогулка.

Они попрощались. Грязь с книжки Аркадий так и не стал стирать.


Глава IV.
Аркадий Скромников и Кирюшенков

Бывают люди, кому как будто сразу же благоволит судьба. Вот как-то всё складывается. Куда бы они ни пришли, они сразу же занимают самое видное и заметное место, вызывают уважение, устанавливают свой авторитет. Вид они имеют солидный и умный, что придаёт веса любой сказанной ими, пусть самой незначительной фразе, и даже молчание их никогда не бывает просто так, в нём всегда хочется видеть какой-то смысл. Везде, если они ещё ничего великого не совершили, про них говорят, что они не иначе как перспективные, – во всём, что они делают и даже не делают, прослеживаются отголоски великого будущего.

Таким человеком определённо был Павел Кирюшенков, сокурсник Аркадия Скромникова. По почти невероятному стечению обстоятельств оба они родились в один день, в один год, возможно, даже в один час. Насколько мала вероятность того, что два человека с совершенно одинаковой датой рождения окажутся на одном факультете, одном курсе, оба будут заниматься литературным делом и даже будут неровно дышать к одной девушке? Чрезвычайно мала, но и такие удивительные совпадения бывают в жизни, хотя кто знает Божественный замысел? Может, это вовсе и не такое уж совпадение, а скорее некоторый знак свыше. Как жаль, что такие знаки никто никогда не умеет своевременно толковать.

С самого первого курса, с самых первых недель пребывания Кирюшенкова на факультете о нём говорили не иначе как о перспективном, все откуда-то знали о том, что ему уготовано незаурядное будущее. Кажется, стоило ему лишь впервые ступить в аудиторию, где толпилось 300 человек совершенно незнакомых сокурсников, как все, только увидев его фигуру, сразу же подумали о нём: «Этот человек будет великим! Чрезвычайно, чрезвычайно перспективный!»

Наружность его была действительно интересной. Высокий, можно даже сказать, огромный. Только лишь в первые годы студенческой жизни был немного пухлый, но впоследствии похудел и приобрёл в высшей степени артистически-учёный вид. Зрение его тоже за студенческие годы подпортилось, и на каком-то этапе ему пришлось носить очки, что только дополнило образ. Непокорные вихры покрывали его осенённую мыслями голову, а в светлых, почти прозрачных серо-голубых глазах таилось что-то магическое. Из-за его высокого роста всем приходилось смотреть на Кирюшенкова снизу вверх, никто не был ему ровней, что тоже было удивительно символично.

Казалось, не было книги, которой Кирюшенков не прочитал. Больше же всего он любил Владимира Набокова. Говорили, что Кирюшенков пишет, и не только статьи, но и своё, авторское, и в своём творчестве он талантливейшим образом продолжает изящные, эстетические традиции набоковского языка. Никто, правда, не видел тогда ничего из написанного Кирюшенковым, даже статейки в блоге, но говорили, говорили о нём очень многое. Все как будто отдавали ему уважение по какой-то ссуде, которую он ещё даже не начал выплачивать. Непонятно как, но великим Кирюшенков стал заочно, в кредит, и никто не замечал, что отношения этого он, собственно, ничем не успел заслужить. Девочки были от него без ума, спрашивали, что почитать, послушать, к его вкусу все без исключения прислушивались.

– Читайте Джойса. Слушайте Interpol. Смотрите «Во все тяжкие», – отбрёхивался Кирюшенков, а извлечённый из его личной библиотеки томик русскоязычного Набокова с «Защитой Лужина» и «Приглашением на казнь» ходил по рукам восхищённых сокурсниц, как Библия.

Было ощущение, что он взрослее и мудрее всех лет на десять, и вёл себя Кирюшенков соответствующе. Поэтому, когда его позвали в поэтический альманах, организованный Аркадием Скромниковым, он отнёсся ко всей затее как к ребячеству. Но на встречу поэтов всё-таки явился, хотя сам стихов не писал.

Уныло тянулся ноябрьский вечер, тянулся дождливо, зябко. Снег ещё не выпал, но лужи уже покрылись инеем и тонким слоем льда. Аркадий с тяжеленной от распечатанных стихов сумкой спешил на организованную им встречу. Он даже и не думал, что на его инициативу кто-то откликнется, а тем более откликнутся Стази и Кирюшенков, которые тогда смотрели на него свысока. На подступах к клубу-кафе «Дума», на задворках Первого меда, Аркадий провалился под льдину и промок до колен. Чудом выбравшись, он, комично хлюпая, доковылял до входа в клубный подвальчик.

Тепло окутало продрогшего Аркадия. Когда он спустился вниз, сокурсники-поэты уже собрались у самого крупного столика с диванами. Пришли две малознакомые ему девочки, Стази и Кирюшенков.

– Привет, Павел, я и не знал, что ты пишешь стихи! – сказал искренне обрадованный Аркадий и протянул Кирюшенкову руку. Авторитет Кирюшенкова мог поднять статус всему альманаху, да и очень уж было любопытно Аркадию, что Павел пишет. Столько о Кирюшенкове говорили, а сам он производил впечатление такого умного человека! Аркадий всё время хотел начать с ним разговор, поделиться мыслями и даже наработками с такой авторитетной личностью, и вот наконец, кажется, возможность представилась. Аркадий почему-то верил, что между ними должно определённо найтись много общего.

– Нет, ссстихов в привычном понимании этого слова я не пишу, – тихим, но от этого лишь более убедительным голосом ответил Кирюшенков, – но у меня есть несколько… так сказать… нннабросков в прозе, которым, я думаю, нельзя отказать в нннекоторой поэтичности.

– Конечно же, нельзя, и не откажем! – как-то нелепо получилось ответить у Аркадия.

У Кирюшенкова была престранная манера речи: в целом он говорил быстро (без пяти минут тараторил, как будто бы то, что он говорил, незначительно), но тихо, заставляя собеседника постоянно прислушиваться. На некоторые слова Кирюшенков неожиданно наседал, растягивая их в согласных, как будто хотел добавить к ним дореволюционное «-с» (что очень бы к его речи подошло), что можно было бы принять за дефект, за банальное заикание, если бы оно не случалось в самый необходимый момент, как своеобразный музыкальный акцент. Интонационно же он фразы почти никак не выделял и редко добавлял в голос эмоций. Иногда это даже разнилось со смыслом произнесённого. Чем-то это напоминало манеру Бродского читать стихи, вернее, смысл такой подачи был совершенно одинаковый – обратить внимание не на жесты, не на эмоции, а непосредственно на текст сказанного. Порой Кирюшенков переставал растягивать слова – такие фразы выпуливались особенно быстро, как будто испуганно, часто это были вопросы, которыми Кирюшенков хотел сразить собеседника наповал, и это accelerato был замечательный для того приём – после него очень часто воцарялось молчание, только подчёркивавшее несостоятельность собеседника и остроту заданного вопроса. Вообще, если сложить его черты воедино, то Кирюшенков почему-то напоминал змея – хищного, голодного, но не лишённого природного благородства.

Аркадий сел в кресло во главе стола (всё-таки он организатор встречи) и вспомнил, что в его ботинках до сих пор плещется вода.

– Вы не против, если я разуюсь? Я провалился в лужу и очень сильно промок.

Никто возражать не стал, Кирюшенков только многозначительно ухмыльнулся. Аркадий снял ботинки и носки и поместил их на батарею, куда-то позади кресла, возле торшера. Ему было очень стыдно за то, что уже в начале встречи он из-за этого конфуза поставил себя в несколько комичное и нелепое положение. Но ногам было так приятно вновь оказаться в сухости и тепле, а кафе «Дума», так похожее на дореволюционную декадентскую квартиру, стало казаться ну совсем уж домашним – что может быть лучше в промозглый ноябрьский вечер: круг интеллигентных друзей, чтение стихов, кресло, тепло, камин (пусть и декоративный)!..

Так как Аркадий пришёл последний, все уже заняли места. Кирюшенков сидел бок о бок со Стази, она чуть ли не вжалась в его бедро, вся будто прильнула к нему. Они были одногруппниками и уже хорошо знали друг друга. Кирюшенкову это не могло не нравиться. Периодически он отпивал из чашки американо, в который после каждого глотка подливал немного горячих сливок. Аркадий заметил, что что-то есть в Павле от кота – он даже усики в молоке намочил. Как будто поймав на себе взгляд, Кирюшенков облизал губы.

– Мы тут обсуждали со Стасссюшкой, откуда вообще могла взяться такая идея альманаххха… – протягивая слова, вполголоса говорил Кирюшенков. – Мы же журналисты, не пппоэты. А альманах с чего-то именно поэтттический.
– Да это я так… только назвал его поэтическим… – оправдывался Аркадий. – Я не против и прозы. Поэтический – это скорее эпитет.
– Не против и прррозы, значит. Скажи мне, Аркадий… – Кирюшенков обожал обращаться к людям по имени в самые драматичные моменты разговора, как это часто делают университетские преподаватели, – скажи мне, как ты относишься к Набокову?
– Хорошо, положительно.
– Положительно, значит… А ты его читал? – быстро выпулил вопрос Кирюшенков.
– Нет, – не задумываясь, простодушно ответил Аркадий.
– Не читал? – в этот момент Кирюшенков картинно и со звоном поставил чашку американо на стол. – Как это не читал?!
– Ну, его нет в программе… А мы же только что ЕГЭ сдавали. Я до него не дошёл. Всё откладываю.
– Не откладывай. Если ты пишешь, то должен обязательно прочитать «Дар». Это, возможно, лллучший ррроман из когда-либо написанных.
– Обязательно, обязательно…
– Мне больше нравится «Камера обскура», – вступила в разговор Стази.
– Ну, «Камера обскура» – это… шшшедевр. Аркадий, а Джойса ты читал? «Улисс»?
– Нет, там столько отсылок… Я пока не готов. Всё откладываю…
– Ты вообще что-нибудь читал? Или ты всссё откладываешь? Ха-ха! Почитай, почитай, обязательно с комментариями Хорррунжия. Ну, Interpol ты, наверное, тоже не слушал?
– Нет.
– Всё понятно. Зачем мы здесь сегодня собрались?
– Я хотел всех собрать, – уже обращаясь ко всем, не совсем уверенно начал Аркадий, – чтобы каждый, кто хочет вступить в альманах, прочитал свои стихи. Мы бы вместе разобрали их, отобрали, отредактировали и…
– И что тогда? – скептически подняв брови, спросил Кирюшенков.
– И в печать! – с каким-то детским огнём в глазах объявил Аркадий.
– Гм… – буркнул Кирюшенков.
– Я предлагаю сделать немного по-другому, – начала Стази, – нас как раз поровну, давайте каждый будет читать не себя, а другого.
– Замечательно, – подметил Кирюшенков, – так появится некая другая перррспектива. Ты, конечно же, будешь читать меня?
– Нет, я бы хотела почитать Аркадия.
– Неожиданно, но пускай. Я прочитаю… Тттаню… Правильно, я не ошибся?
– А я Павла! Пожалуйста, пожалуйста! – упрашивала восторженная девочка Оля, которая сидела прямо напротив Кирюшенкова и не спускала с него глаз.
– Я бы почитал Стази, – сказал Аркадий.

Все обменялись рукописями. Стопки бумаг у всех были довольно-таки толстые. У Стази поменьше. Павел же протянул Оле всего один лист А4.

– Тут немного, – будто оправдывался Павел, – но я очень долго над этим работал. Так я пишу гораздо больше, просто потрудился отобрать лучшее, то, что меня сейчас больше всего волнует, так сказать, то, что получилось наиболее от-точенным.

Первым читал, конечно же, Кирюшенков. Стихи Тани всем понравились. Они были очень личные и напоминали рэп.

– Это здорово, за этим может быть будущее, – отметил Кирюшенков.

Таня писала без знаков препинания, без заглавных букв и местами неграмотно.

– У меня ещё есть, – объявила Таня.

Все хотели услышать ещё. Она достала телефон, открыла заметки и прочитала несколько стихотворений, не особо отличающихся от предыдущих. Все в очередной раз подивились её таланту и умению точно передать дух времени.

– Пусть это и не клллассическая поэзия, – заключил Кирюшенков, – зато в ней есть живость, актуальность, искренность и даже некий мммодернизм. Я даже не знаю, что тут редактировать, я бы оставил всё!

Следом была очередь Тани читать стихи Оли. Оля в стиле балансировала между Полозковой и Маяковским. Главной чертой её поэзии, однако, было то, что её было много – стопка Оли была самая толстая.

– Так, здесь нужно сокррращать, – объявил Кирюшенков. – Протяни мне, пожалуйста, рукопись.

Кирюшенков пролистал рукопись, половину страниц картинно выкинул на стол, что-то в бумажках перечеркнул и протянул её Тане.

– Вот, так должно быть лучше.

Таня дочитала рукопись до конца. Оле очень понравилось, как получилось. К слову, она была очень сильно влюблена в Кирюшенкова.

– Это очень здорово! Всё остальное было действительно лишнее! – улыбаясь и бросая многозначительные взгляды на Павла, восклицала Оля.
– Ну конечно же! Так, кто следующий?

Дошла очередь до «набросков» Павла. Оля читала их очень восторженно, с придыханием, как читала бы Рената Литвинова. Настроение у отрывков или, лучше сказать, обрывков Кирюшенкова было соответствующее. Суть их описать сложно, потому что они сами как будто от этой сути пытались убежать. Первый набросок назывался «Карнавала не будет». Был он отчасти печальный, и после него становилось ясно, что карнавала действительно не будет – что это был за карнавал и почему его не будет, для читателя оставалось загадкой. Второй отрывок назывался попросту «О» и был посвящён букве «О». «Это самый настоящий Набоков!» – восклицала Оля после прочтения. Очевидно, в основу этого обрывка легло вступление к «Лолите», только из контекста была вырвана одна буква «О» – кончик языка всё так же совершал какой-то путь, но на этот раз не толкался о зубы, а оставлял рот широко открытым, крича, восклицая, задавая вопрос. Это было «О» времени и безвременья. «О» бесконечности и конца.

– Это очень круто! – восклицала Таня.
– Я бы с удовольствием прочитала книгу, которая так начинается, – восхищалась Оля.
– Книга будет, будет… Она уже намечается. Это сейчас так мало, просто, понимаете…
– Понимаем, понимаем, – заканчивала за Кирюшенковым Оля, – ты же просто отрабатываешь каждое слово! Сколько же надо думать, сколько надо работать, чтобы получилось так филигранно…
– Да… – признавался Кирюшенков. – Чтобы писать, как Нннабоков, надо очень, очень много работать над языком. Это тяжкий, но, как вы видите, благодатный труд. Тут не в коллличестве написанного дело…

Дело дошло до стихов Аркадия, которые должна была читать Стази. Аркадий предварительно попросил не дочитывать рукопись до конца, остановиться на тридцатой странице, после которой он поместил, на всякий случай, свои более ранние стихи: «Пусть лучше будет меньше, зато актуальнее». Стази тогда увлекалась актёрским мастерством и читала стихи Аркадия проникновенно и выразительно, но не переигрывая, всё-таки она была не на сцене, тем более тогда у актёров появлялся некий новый стиль игры в противовес старой русской преувеличенной театральной школе – модно было даже немного недоигрывать. Такая манера очень шла стихам Аркадия. Всё больше Стази вживалась в лирического героя Аркадия. На одном стихотворении у неё даже как будто мелькнули на глазах слёзы. Неожиданно чтение прервал Кирюшенков после стихотворения «Смерть»:

– Ну, здесь нужна редактура, я бы даже сказал, очень сильная. Тут править и править!
– Да, мне тоже так показалось, – согласилась с Кирюшенковым Оля.
– А мне понравилось… Что-то даже очень понравилось, – отвечала им Стази.
– Да нет, здесь же дело не в том, понравилось – не понравилось, – продолжал вошедший в раж Кирюшенков, который даже чуть повысил голос и перестал растягивать слова. – Мы же профессионалы, собрались здесь, чтобы дать друг другу профессиональную оценку, помочь друг другу стать лучше. Меня тоже в каких-то стихах Аркадия что-то немножко, так сказать, зацепило, но не в этом дело. Есть же ещё стиль, слог, композиция. Вот взять хотя бы это стихотворение «Смерть», на котором я попросил остановиться. Это не верлибр и не рифмованное, а что-то посередине – не пойми что, честно говоря! Ну что это за рифмовка? Она куда-то невпопад, и все рифмы чрезвычайно банальные. Есть даже глагольные! Смысл попросту ускользает, я, честно говоря, не понимаю, о чём оно. Как будто какой-то набор слов, да ещё и не очень красивый – ритм постоянно спотыкается, стиль прыгает, много повторений: всё время это я, я, я! Первое, чему учат писателей, – это находить синонимы к этому режущему глаза я. Ну тошно уже от этого я к стихотворению пятому, уж простите, что выражаюсь так грубо, мы же здесь все профессионалы, должны понимать, должны принимать объективную, беспристрастную оценку и критику!
В общем, я стараюсь сдерживаться, потому что мы все сокурсники, все друзья, правда, Стази? – почему-то вдруг обратился он к ней.

Стази ничего не ответила.

– Я стараюсь сдерживаться и понимаю, Аркадий, какой это может быть ударрр… Но мне кажется, эти стихи не подойдут под альманах. У нас тут просто такие стихи у Тттани, да и у Оли, а тут… Просто ты сам невыгодно будешь смотреться, Аркадий.
– Да, да, мне почему-то тоже так показалось, – кивала головой обласканная поэтическим успехом Таня. – Мне ещё показалось, что стихи какие-то ну совсем грустные, мрачные, что ли. Я послушала – всё-таки я и Оля стараемся нести позитив, несмотря ни на что. А тут чего-то сплошная угнеталовка. Это нехорошо. Читатель должен знать, что всё будет ништяк.
– А всё будет ништяк, правда? – обратилась к ней Стази.
– Да конечно же будет, Стази, ты что?
– В общем, нннадо подумать, – заключил Кирюшенков, вновь вернувший контроль над собой, – может, конечно, что-то можно оставить, стихотворррение или два в сокращённом виде, в самый конец поместить, чтобы сразу же не задавать дурной тттон, всё-таки этот альманах – это твоя идея, но знаешь, Аркадий, я бы на твоём месте подумал о роли издателя. Ты мог бы уступить нам место работников перрра, так сказать, и всё это просто издать, организовать, инннвестировать в дело. Стихи Тани, я могу признаться всем, это клад, открыть который должно быть гггордостью для любого издателя.
– Спасибо, спасибо, Павел, я даже не думала, что всем так зайдёт.
– Да не за что, я же правду говорю… Как ты на это смотришь, Аркадий?
– Я бы очень хотел прочитать то, что написала Стази. Мне очень понравилось.
– Не надо, я ухожу, – ответила Стази.
– Почему?
– Мне надоело…
– Что такое, Стасюшка?
– Ничего такого. Дрянь ты, Павел, а никакой не Набоков!

У Кирюшенкова открылся рот, прямо как буква «О» из его гениального наброска. Стази вышла на улицу. Аркадий вышел вместе с ней.

Кирюшенкову было чрезвычайно обидно, ведь пришёл-то он на эту встречу только из-за Стази. Он заприметил её с первого дня учёбы – им повезло попасть в одну группу, и, несмотря на всеобщее почитание, уважение и восхищение, именно ей Кирюшенкову хотелось донести важность знакомства с творчеством Джойса, Набокова и музыкой группы Interpol. Не во всех вопросах Стази была согласна с Кирюшенковым, что только подогревало его интерес. На каком-то этапе он не только стал рассказывать ей о своих литературных и музыкальных вкусах, но и начал расспрашивать о том, чем интересуется она. К своему удивлению, он узнал, что ей нравится группа Nirvana. Почему-то он признался ей, что и ему нравилась Nirvana, хотя это было совсем не так. Вернее, он даже не знал, так ли это было, потому что толком её не слушал. Узнав о том, что Стази нравится Курт Кобейн, он досконально дома изучил его творчество и на следующий день принёс Стази его редкие записи, би-сайды и бутлеги.

– Я их слышала, – ошеломила Кирюшенкова Стази и поставила его в тупик.

После этого случая они как-то перестали вникать во вкусы друг друга, однако неоднократно встречались в кафе, в той же «Думе» или в Старбаксе на Камергере, где часами могли говорить каждый о своём: Кирюшенков анализировал музыкальное развитие групп новой волны пост-панка или в очередной раз сетовал на недостаточную популяризацию русскоязычных романов и повестей Набокова; Стази, в свою очередь, рассказывала ему о своих тягостных отношениях с бывшим одноклассником – Кирюшенкову очень нравились любимые метафоры Стази: «ошейник» и «поводок».

– Из таких вещей потом складываются ррроманы, запомни это, Стасюшка, – говорил он ей.

Это ласковое прозвище Стази никогда не любила, но отучить от него Кирюшенкова так и не смогла.

Они были так похожи – оба интересные, оригинальные, перспективные, красивые, выше всего остального курса (читай, выше всего остального мира), никто им не был ровней, они оба могли смотреть на всех свысока. Всё так хорошо у них шло! Медленно, спокойно. Долгие разговоры, приятные вечера за чашкой кофе, оба делятся друг с другом книжками. Так спокойно становилось на душе от таких спокойных отношений! Никто друг к другу не лез – не было лишних нежностей, лишних ласк, даже намёка на них. Всё было очень чинно, размеренно, так, наверное, и выглядят отношения у людей великих и значительных. Кирюшенков даже научил Стази пить американо со сливками – нужно непременно попросить у официанта сливки подогреть, ведь они всё время иначе приносятся холодными, но только тёплые сливки способны равномерно влиться в хорошо заваренный, чёрный до густоты кофе – молоко разбавляет кофе, а сливки обогащают, а тёплые сливки делают напиток не только бодрящим, но и расслабляющим, что таит в себе парадокс такой же, как концентрация и расслабление, вызываемые попаданием в организм никотина. Такой кофе мог вылечить от любой простуды, а как часто все той осенью простужались! Из-за гриппозной погоды Кирюшенков носил шарф даже в помещении. Но и в этих простудах было что-то уютное: было уютно лечиться от них в кафе – приёмом тёплого кофе и курением ментоловых сигарет. Стази была частью этого уюта, незаменимой частью его. Вечно на мягком диване, полулёжа, сама она была мягка, как плед или изящно вышитая подушка. Большего счастья и желать было нельзя! И зачем делать какие-либо шаги вперёд, неизвестные шаги в неизвестность, когда и так всё так хорошо? Иногда даже возникало желание что-то написать, в Кирюшенкове просыпался медленно зарождающийся Набоков. Так и родилось два его выстраданных, отшлифованных, отфилиграненных обрывка, но это же только начало! Ведь так?

И тут врывается Аркадий – весь какой-то беспокойный, как будто даже грязный, как будто всё время потный. Ещё и ботинки на батарею сушиться поставил! Он врывается и рушит всю идиллию, всё спокойствие. И сам Кирюшенков уже не свой – вряд ли он когда-то на кого-то обрушивался так, как на Аркадия. Он ничем не погрешил собой, это не была ревность, как можно было бы подумать, стихи ему совершенно искренне не понравились, он отнёсся к Аркадию как к коллеге, в надежде на понимание собственной искренности и объективности. Почему же Стази не оценила благородство его поступка, его честность и прямоту и, в конце концов, почему не оценила его безупречные обрывки?

С тех пор Кирюшенков и Стази пересекались только лишь по учебным делам. Сам он тут же нашёл себе девушку на какой-то вписке. С ней он около часа просидел в туалете, признался ей, что не любит её и никогда любить не сможет, после чего они оба разрыдались, а наутро стали встречаться. Она, что кажется уж совсем невероятным, тоже родилась с ним в один день и год.

Годы прошли. Все закончили университет. Кирюшенков написал диплом по Набокову (о ком же ещё?) и окончил университет с отличием. Его, как ему и прочили, уже ждала великая слава, но не писателя (хотя это, возможно, было лишь впереди), а влиятельнейшего литературного критика. Его статьи о русской классике (были и о Набокове), пользовались высочайшим спросом в рядах интеллигентной, читающей публики, а его мнение стало уже официально авторитетным. Кирюшенкова даже включили в список Forbes, как одного из самых перспективных молодых людей до 30 лет в России. Как и всегда, он был авторитетным, перспективным, подавал большие надежды, а многие надежды уже даже оправдывал.

Был такой момент в жизни Аркадия, где-то через год после выпуска из университета, когда он почти в себе разуверился. Он уже несколько лет рассылал свои стихи по издательствам и ни разу не получил ответа. Аркадий решил для себя, что посылает рукопись в последний раз. И вот – через несколько дней Аркадий неожиданно получает письмо. Долгожданный ответ, но нет, не такой ответ он желал получить:

«Уважаемый Аркадий Скромников! Получили Вашу рукопись. Внимательно ознакомились со всеми представленными в ней произведениями. Хотя мы не рецензируем присланное, но для Вас решили сделать исключение из некоторого сочувствия и из искреннего желания Вам помочь. Надеюсь, Вы извлечёте из нашего ответа много для себя полезного. Ваши стихи, говоря грубо, бездарны. В них нет оригинальности – всё как будто понаворовано у разных поэтов разных эпох. В них нет общей идеи – тематически они очень разные, иногда и попросту себе противоречат. Они банальны – очень много про любовь, за каждым углом того и ждёшь, что появятся слёзы-розы и кровь-любовь. Если Вы не знали, то знайте, что любовь сама по себе неинтересна. Интересна интересная любовь, а Ваша любовь банальна, скучна и, честно говоря, больше напоминает нытьё. В Ваших стихах нет красоты, нет работы над словом и слогом и даже нет эксперимента. Если позволите, я бы лично посоветовал Вам попробовать себя на другом поприще – не поэтическом и не литературном.

Искренне Ваш,
главный редактор Павел Кирюшенков».

В тот же день Аркадий объявил родителям, что оставляет всякие творческие амбиции. Отец позвонил одному старому знакомому, а тот уже, в свою очередь, устроил Аркадия на фирму, на которой он проработал до самых своих последних дней.


Стихи Аркадия Скромникова



Розы

О розы! Ночи мягкий цвет,
Твоим сиянием одет,
Явлюсь я в пламени Москвы
Среди бессонных мостовых.

Мы будем до утра гулять,
О чём, не зная, говорить,
Реки стремительная гладь
Нам будет душу бередить.

Искать, искать, но не найти,
Где ты, достоин ли тебя обресть?
Коль встретишься мне на пути,
То, значит, Бог на небе есть!

И изумрудный цвет прольётся
На стыке ночи и рассвета,
Поэт и плачет, и смеётся,
Себя оставив без ответа.

2007

Прекрасной Даме

Прекрасная Дама явилась во сне,
Скажи, почему не досталась ты мне?

Чья ты, ну чья? Никогда не моя,
Ты всегда исчезаешь с явлением дня.

Твои очи похожи на чёрный алмаз,
Твои губы ведут утончённый рассказ,

Твои перси томят, ну а линия плеч
В пламень броситься манит, себя не беречь!

Ты явилась, исчезла и явишься вновь,
Ты Прекрасная Дама, ты чувство – любовь.

2007

Палачи

Нет, я не верю палачам!
Не верю в сталь, не верю в ружья!
Не верю в чистки по ночам!
Не верю, что диктатор – нужен!

Не верю в подлость и обман,
Пусть и во имя высшей цели!
Что цель? И Рейх, и Ку-клукс-клан
В вопросах цели преуспели!

Легко настроить дурака,
Легко растаптывать невинных,
Легко плеваться свысока,
Кричать, брызжа слюной, картинно!

Сложнее всем добро нести,
Со злом не совершая сделки,
Как человек себя вести –
Не буду верить я в подделки!

2008


Дорога

Дорога, русская дорога,
Степей кривая колея,
Ты тяжела и так жестока,
Куда же ты ведёшь меня?

Берёзок ряд бездумно мчится
По придорожной полосе,
И сердце юное стучится,
В такт бьётся ласковой красе,

Загадке русского полесья –
И плакать хочется, и жить,
И птицей-соколом кружить,
Взмывая гордо в поднебесье.

2008


Крестьянин

Угнетённый, растоптанный, бедный старик,
Ты к доброму слову совсем не привык,
В твоей бороде уже седина,
А в жизни лишь боль, только горечь одна.

Плуг и землица – вот счастье твоё,
Барин бо;льшую часть себе заберёт,
От счастья отломит кусок себе поп,
А в награду тебе – лишь редис да укроп.

Умрёшь – заменят тебя твои дети,
А коль не заменят – отведают плети
И после отправятся в домик казённый,
Где каждый – растоптанный и угнетённый.

2007


Рассвет

Утро
светало,
солнца желток
с небес
свисающих
тёк и тёк,
вдруг солнце вонзило
своё
орало
в небо земли
и как
заорало:

– Проснитесь!
Рабочие
и
тунеядцы!
Утро – для
упражнений
и танцев.
Жарьте себе
на завтраки
яйца,
а после водою холодною
МАРШ
умываться!

Смотреть на всех вас,
сонных,
тошно.

Давайте,
ложьте ноги
в калоши,
едьте в автобусах
после – в метро.
Поэт,
засунь себе в жопу
перо,
возьми себя в руки –
иди
трудиться.
Не забудь перед этим
подстричься,
побриться –
заросших поэтов
девки
не любят.
Заросших поэтов
девки
губят.

Иди,
акула пера
плотоядная,
хватит на сиське страны
висеть,
окно открой –
страна
необъятная,
как можно дома
писать
и пердеть?!

Иди работай
столяром и плотником,
стань самым лучшим
и крепким работником,
с трона своего
парнасского
слазь
и работай как вол,
иначе ты –
мразь.

2006


Одинаковость всех лиц

Та
Та
Та
Тат
Ата
Тата
Зата
Таза
Атат
Татаз
Тааз
Тататат
Таатаа

…

И вдруг

Ломелиамилеопмавелиакалиманора

И не спится,
И всё снится

Ломелиамилеопмавелиакалиманора

И не спится,
И не спится,
А везде

Та
Та
Та
Тат
Атат

А тут

Ломелиамилеопмавелиакалиманора

А потом тише, но больнее

Ломелиами
Ломели
Ломе
Ло
Ло
Ло

О, Ло!

2006

Столкновение подсознания с реальностью

По железнодорожным путям недалеко от Гвадалахары
Шёл потерянный странник.
Его головной убор был из перьев желтолобой яканы,
Его брюки были из кожи ящерицы,
Его глаза были глазами змеи.

Где-то в пустыне
Был слышен крик неизвестного солдата.

«Верните мне мой "Шевроле"!» – кричал он,
Но правительство его не слышало.
«Верните мне мой кондоминиум!» – кричал он,
Но правительство его не слышало.
«Верните мне мою страховку!» – кричал он,
Но чёрный ворон забрал его крик.

Потерянный странник дошёл до шахты,
В шахте играли дети.

«Дети, –
говорил странник, –
Золото не спасёт вас».
Дети отвечали ему языком обезьян.

Потерянный странник ушёл от них искать конец ночи.

2010

Выпускник

Словно выставочный пёсик,
Разоделся выпускник.
Вот медаль ему подносят,
Вешают под воротник,

Все смеются, кто-то плачет,
«Наш отличник милый очень!»,
Школа кончена, а значит,
Поступай куда захочешь.

А пока что в туалете
Девок лапают, целуют
Двоечники Макс и Петя –
Их оценки не волнуют.

Знаний много, но одно
Не получишь на уроке.
Медалист ты? Всё равно
В выпускной ты одинокий.

Сдашь экзамены все ты,
Вот он – университет,
А в душе – о том мечты,
Как бы сделали минет.

2011


Красная площадь

Впервые в жизни
я один на Красной площади.
Я москвич,
всю жизнь был москвичом,
но на Красной площади
был только с родителями,
и то в раннем детстве,
ну, ещё пара экскурсий
со школой,
но это не в счёт –
тогда мы всё пробега;ли мимо,
спешили в музей,
в школе ты всегда куда-то спешишь.

Впервые один на Красной площади,
впервые один,
если ты один,
значит ли это,
что ты стал взрослым?
А если ты стал взрослым,
значит ли это, что ты начал жить?
Что значит начать жить?
Что значит – жить?

Жил ли я до этого?
Я не помню.
Помню книжки,
учителей,
страшно вспоминать их сейчас.
Пусть они все останутся в прошлом.
Что-то жило вместо меня,
но я не жил.

А сейчас я живу?
Если я иду по мощёному камню,
то это иду я,
иду по своей воле,
иду сам,
куда хочу иду.
И куда мне идти?

Столько людей!
Они такие же, как я?
Но почему тогда я один, а они нет?
Как так выходит, что человек перестаёт быть одинок?
И перестаёт ли?

Делегация китайцев столпилась около памятника Минину и Пожарскому,
китайцы так любят экскурсии,
они всё время улыбаются,
сейчас они улыбаются мне,
я улыбаюсь им,
я впервые улыбнулся за сегодняшний день.

Если бы я был китайцем,
я был бы один?

2011

Развратный бар

Тьма, из которой пробивается зелёный свет,
музыка громкая и лживая,
бармен – обманщик, улыбчивый обманщик,
все обманщики – улыбчивые,
а все улыбчивые – обманщики,

бар пустой, но на стойке танцует девушка,
я не вижу её лица,
вижу только ноги и бёдра.
Они так близко…
Я ещё не смотрел на девушек снизу вверх.
Я вообще редко смотрел на девушек.

Я хотел облокотиться на стойку,
но она вся в плевках и чёрт знает чём.
Если бы я был в фильме,
я бы заказал виски.
Если бы я был в фильме,
я бы отпустил какую-нибудь сальную шутку,
а может быть даже,
хлопнул танцовщицу по заднице,
за что накаченный охранник выкрутил бы мне яйца.

Но я не в фильме...
Я не сделал ничего.
Я просто ушёл.
Я не такой.
Это всё – не про меня.

2011

Смерть

В город явилась смерть,
распростёрлась саваном чёрным,
твердь
содрогнулась,
а народ
преклонился пред ней покорно.
Я бежал от неё,
я искал
образ светлый, иконку на шею,
и когда я иконку нашёл,
то сразу же потерял.
Я пришёл к ворожее
и спросил:
«Как мне быть? Я не верю,
чтобы смерть пришла и за мной,
что и в мои она постучится двери».
Ворожея ответила:
«Бог с тобой», –
и я вновь очутился на улице.
Мне почему-то вспомнилась
та повесть про Чёрную курицу
и конопляное семечко,
вспомнился Пушкин и размозжённое темечко
царя.
На мысли слетелись вороны.
Я бежал от них сразу и во все стороны,
добежал до реки,
но река была чёрная,
из чёрного молока –
я проснулся,
смерть была далека.

2011 
Декаденты

В уютной тесноте подвала,
В квартирном интерьере клуба
Стихи свои ты мне читала,
Но я не слушал… Только губы

Твои хотел я целовать,
И кофе стыл мой безнадёжно,
Диван, похожий на кровать,
Тебя ласкал неосторожно,

Я ревновал ко всем и вся,
Я был как зверь, был тронут бесом
И, наслаждения прося,
В тебе не видел поэтессы…

Раскаянье пришло потом
И больше лишь влекло в разврат,
Я в твоём облике святом
Вконец погибнуть был бы рад…

Но не погибель ты несла,
А лишь любовь, за ней – спасенье,
И в моё сердце проросла
Надежда вдруг на исцеленье,

И я увидел, я признал
Твою прекрасную загадку,
Тогда травы я тише стал,
Тобой томился лишь украдкой,

Явилось сладкое смиренье,
И истина не в красных винах
И не в трагических картинах,
Не в декадентских наслажденьях!

Октябрь 2011, клуб-кафе «Дума»

Письмо

Я знаю, что это поймёшь только ты.
Моё письмо – прощальное.
Служба моя поминальная
не должна пройти без тебя,
ведь моя смерть – для тебя,
как и жизнь для тебя.

Почему это ты, а не кто-то другой –
потому что я так захотел,
в тебе мой покой,
когда я был с тобой,
я не шёл, я – летел.

Ты устала от жизни не меньше, чем я,
в этой жизни обман, предательство, ложь,
и нет, не о людях я, только ты поймёшь
предательство и обман бытия.

Возьми мою руку, бок о бок, вдвоём
мы сможем всё это преодолеть,
этот жизненный водоём
и погибели твердь.

Но, может, ты уже совсем высоко,
и взгляд твой устремлён на самое небо,
и счастье твоё недалеко,
там, где я не буду, там, где я не был.

Тогда стыдно мне камнем вязаться
к твоим белоснежным, святым ногам,
я справедливо убью себя сам,
коль не дам на небо тебе подняться…

Пусть в бездне я и во тьме, давно забыт,
пусть погаснет в сердце моём огонь,
что мертво, то уже не болит,
то, что счастье, уже не боль.

2011

Силуэт

Твой прекрасный силуэт
На диване кожаном,
Мой монашеский обет
В сердце размороженном.

Я не знал, что мог любить,
Ничего не знал.
Без тебя не мог я жить,
Нет, я умирал.

Нежный лён твоих волос,
Взгляда ребус сложный,
Неразгаданный вопрос
О надежде ложной –

Ты моя? И да, и нет –
Счастье в тайне этой.
Если знаешь ты ответ,
Лучше без ответа.

Март 2012, клуб-кафе «Дума»


***

Никогда не признавайтесь
В том, что сердце нашептало,
Лучше сразу же стреляйтесь,
Если вешаться вам мало –

Чтобы не сболтнуть чего-то,
Лучше свой язык сглотнуть,
Даже кровяная рвота
Девушку не даст спугнуть.

Если рвётесь от признанья,
То, чтоб не было вам грустно,
В зоопарке обезьяне
Признавайтесь в ваших чувствах!

Апрель 2012, дома

Молодость

О молодость!
Ты можешь явиться в 18, можешь явиться в 35,
а можешь не явиться вовсе!
Ты ездишь на лонгборде, потому что боишься скейтов,
играешь в пинг-понг, потому что боишься
большого тенниса,
тусуешься вечером, потому что боишься
тусоваться ночью,
дружишь, потому что боишься любить.

О молодость!
Трепет и страх,
отвращение и любопытство,
чистота и искренность разбитых коленок,
постоянный зуд разбитого сердца,
первая сигарета и первая разбитая пивная бутылка,
ты и Блок, и Гинзберг,
и Камю, и Спиноза,
глупец и мудрец,
слушаешь на пластинках то,
что уже тысячу раз слушал с телефона,
и веришь, что для тебя это что-то значит.

О молодость!
Как тяжело делиться тобой,
но ещё тяжелее тебя терять,
хотя хуже всего
не обладать тобой никогда,
сидеть в углу
и наблюдать,
как будто ты пришёл на закрытый показ,
у тебя было два билета,
но второй ты так никому и не смог подарить,
потому что все, кто для тебя что-то значат,
проживают свои лучшие дни по ту сторону экрана.

Май 2012, дизайн-завод «Флакон»


***

Ружьё должно выстрелить по театральным законам,
А мы живём в театре, не иначе.
Поэтому всем слишком сильно влюблённым
Уготована трагедия. Готовьтесь к отдаче!

То, что радовало, станет печалить,
Дружба омрачится вашим страданием.
Подруги, друзья начнут зубоскалить:
«Ну зачем вы испортили всё вашим признанием?»

Теперь все слова ваши, все намёки
Будут всем до единого очень ясны.
Прекрасные дамы слишком жестоки,
Особенно под конец весны.

Вы любили? А зря! Сейчас так не принято,
Да вы и знали, чем дело кончится.
Ружьё не выстрелит, если пуля вынута,
А вам, значит, по-настоящему хочется?

Наказанье назначено, был лишь срок неизвестен,
Вы бежали всю зиму от боя часов,
Чтобы сдаться под первую же весеннюю песню.
Лучше б спрятали вы ружьё на засов,

Сидели бы молча, любовались –
Куда вам с такой комплекцией да к прекрасным дамам!
Вы умылись бы, причесались!
Не ходили по улицам дикарём и хамом!

Ну, а то что вы любите, ну а кто ж не любит?
Все мы люди очень любвеобильные.
Никто себя просто зазря не губит –
У нас отношения крепкие и стабильные.

И у вас всё будет, вы уж поверьте,
Надо найти лишь жену поспокойней,
Будут объятия, будут дети,
Ну зачем вам трагедия и преисподняя?

Май 2012, театр-клуб «Мастерская»

За чтением Пруста

Ты читала Пруста
своим бархатным голосом,
май подпевал тебе,
бульвар позади
очень старался не мешать.

Ты читала Пруста,
он опутывал всех паутиной,
он смыкал наши веки,
но доносил правду,
которой мы не достойны.

Ты читала Пруста,
а я читал тебя –
каждый твой жест,
каждую складочку на твоём лице,
каждый волосок на твоей прекрасной коже,
если бы мы могли вечно так сидеть –
ты бы читала Пруста,
а я бы читал тебя.

Ты читала Пруста,
и я ревновал к нему.
Ты читала Пруста,
но не читала меня,
но главное –
ты читала не роман,
ты читала жизнь,
а моя жизнь тебе совсем стала неинтересна.

Когда ты читаешь Пруста,
скажи, ты любишь его?
Скажи, ты вышла бы замуж за Пруста?
Ты нашла бы его утраченное время?
Вернула бы ему его?
Или же ты бы мучила его, как Альбертина,
а потом читала бы об этом,
смакуя каждое слово?

Неужели нужно быть мёртвым,
чтобы быть достаточно интересным,
чтобы оказаться в твоих устах?

Май 2012, клуб-кафе «Дума»


Каждый

Каждый живёт свою жизнь
и живёт свою смерть,
а после – кто встречает нас там?
Ангелы или черти?
Тьма или свет?
Или всё те же лица,
что были здесь?
Надо было просто переселиться,
а теперь – новоселье, туса, замес!

Столько мы празднуем –
дни рождения, выпускные, пятницы,
мужчины – герои, а дамы – развратницы,
мы так стараемся смеяться и не рыдать,
но у печали есть гордость
и есть стать –

печаль честна и всегда правдива.
Я знаю, ты бываешь игрива,
даже со мной,
но я не умею быть лживым,
хоть и восхищаюсь твоей игрой.

Скажи,
врут ли актрисы, когда признаются в любви на сцене,
или правда любят?
Почему бы тебе ради высшей цели
не ответить и мне, хоть сейчас, в этом клубе?
Или я
не того полёта птица?
Ну а если напиться,
то я стану похож
на актёра студии МХАТ?
Гуляка, гений и дуэлянт?
Мы будем кричать друг на друга,
сюсюкать, жевать слова,
в огонь наших чувств бросать дрова,
аплодисменты выслушивать,
а потом за кулисами слёзы высушивать,
смывать грим
и чувствовать себя так,
будто мы покорили Рим!

Но пробьёт час, и погаснет сцена –
что тогда ты скажешь тому, кто придёт?
И заберёт тебя всю, без размена,
навеки закроет тебе глаза и рот?

Не поможет игра, не поможет смех,
станет так же, как каждому, одиноко.
Говорят, виноват первородный грех,
и наказаны за него мы жестоко…

Но наказание существует ради раскаяния,
а ради чего существует смерть?
Я знаю,
ты пытаешься отрицать мироздание,
и от этого мирозданию
лишь легче тебя стереть.

Май 2012
Огоньки

Красные и синие огоньки поверх белой стены –
вот и всё что я вспомню на смертном одре.
Клиническая смерть, чувство вины,
а потом будет мозг мой в помойном ведре.

Эти огоньки, я стою перед ними:
я с друзьями, я молод, я полон сил,
я получил больше, чем я просил,
очень много пятен и мало линий…

Красные, синие, будто смотришь сквозь пальцы,
И не музыка, нет, то сердца стук.
Все на планете немножко страдальцы,
но не все себя лепят из этих мук.

Полиэтилен, пыль, будто чья-то смерть,
и уже неважно, что кто-то кого-то любил.
«Уходите, не на что здесь смотреть!
Этот сумасшедший себя убил!..»

Я смеюсь, громко, пугаю всех,
но остановиться никак не могу,
красные и синие огоньки – мой смех,
последние мысли в моём мозгу.

Май 2012, Винзавод

Медь трубы

Золотом… Нет, мне потом объяснили,
не золотом – медью,
но цвет золотой, а под ним – только медь,
но нет, не обман то,
а грубая истина:
золото не будет звенеть,
а тем более – петь.

Мудрость индейцев – битников глупость,
просто кумар или в крови кофеин,
жизнь всегда проявляет к истине скупость,
даже сидя в толпе, ты всегда один.

Трубач знает толк в медитациях масс,
в его музыке – горы, фьорды, снег;
одна нота – не надо показывать класс,
и не джаз людям нужен, а человек.

Я не верю в молитвы, но тут я молился,
и к земле я припал (пусть то постланный пол),
в те минуты я Бога как будто обрёл,
или просто я кофе напился.

Май 2012, Artplay


Не читайте Пруста

Жить так страшно, жить так грустно –
Не читайте, дети, Пруста,
Жизнь чужая убивает,
Счастлив тот, кто не читает.

На дворе весна цветёт,
Под окном – цветочки,
Май закончится, пройдёт,
Не поставив точки;

И как жаль всё упускать,
Коротко прощаться,
Нам реки литая гладь
Не позволит сдаться –

Хоть на самой глубине,
В мраке закоптелом,
О тебе и о луне
Вспомнит моё тело

И всплывёт, себе назло,
Будут все смеяться,
А с тобою то хамло
Станет целоваться.

Май 2012, кафе «Шоколад»

Кризис веры

Что такое кризис веры?
Если кризис, то уже не вера?
Если сомневаешься, то уже не веришь,
а верил ли, если потом разуверился,
или просто показалось, что верил?
Когда кажется, креститься надо,
ну а когда кажется, что креститься не надо?
Что делать тогда?

Нельзя забыть,
а если забыть,
то всё повторишь с самого начала вновь.
Вот она, ваша нелюбимая рифма –
любовь,
двигатель человечества,
но нужен ли двигатель,
когда стоишь на краю?

Этот Храм, Исполин,
был с лёгкостью разрушен,
и вместо него был вырыт бассейн,
и все были счастливы.
Все смеются в бассейне
и плачут в церквях,
почему бы нам всем
не верить в бассейн?

Мы верим в Бога, но значит ли это,
что мы верим в счастье?
Нет, мы верим в муку,
мы верим в счастье боли,
в торжество смерти над всей нашей жизнью,
потому что есть что-то большее, чем жизнь,
но в жизни ничего большего нет,
или есть? Та самая любовь,
говорят,
лишь инстинкт продолжения жизни,
но что же это за инстинкт такой,
который толкает на убийство и суицид?

Храм молчит,
он слишком горд, чтобы что-то ответить,
я даже не знаю, на чьей он стороне,
вряд ли на моей,
ведь я уже не верю,
я усомнился,
а значит, я предатель –

я предал, а не меня предали,
но раскаиваюсь ли я?
О нет,
я шлю всем проклятья…

Май 2012, кафе «Шоколад»


***

Ты вернулась ко мне, мой несчастный зверёк,
Не спасли тебя шутки, игривые танцы,
Ты всё так же печальна, а я – одинок
И пишу некрасивые, горькие стансы.

Мы прошли слишком много бок о бок вдвоём,
Эту связь не стереть, не продать за монету,
И не кровью крещёны, не злобным огнём,
А водою святою и ласковым летом –

И рассветы прошли, наступила зима,
Мокрый снег долго тает в твоих волосах,
В красоте твоей – Русь, на платке – хохлома,
И ответы на всё в твоих нежных глазах.

Февраль 2013, театр-клуб «Мастерская»


***

Не горят рукописи, не разбивается красота,
Не заканчивается бытие прыжком с моста,
Мы подвешены нитками к кукловода крестам,
Наши тела грязны, а душа чиста.

Я ласкал тебя, хотя ни разу не прикоснулся,
Видел сны, после которых так и не проснулся,
Я верил в неверие, не верил в веру,
Пробивал четвёртую стену, она – фанера.

Молился похоти, из-за бёдер плакал,
Но ощущал себя как оракул,
После Апокалипсиса писания нет,
Неужели смерть лишь на жизнь ответ?

Я не верю в это и верить не буду!
За красоту Христа продам, как Иуда!
Пускай мне дьявол даёт теперь ссуду,
В бога смерти я верить не буду!

Мне нужен бог жизни, рождения бог,
Бог боли людям никак не помог,
Не надо мне бестелесного рая,
И я буду молиться лишь ей, умирая…

2013


Прикосновение

Она впервые прикоснулась
Своей рукой к моей руке –
Ужели чувство в ней проснулось?
Иль только жалость то ко мне?

Ведь должен я её жалеть,
Но нет – жалеть её не буду!
Пред ней я так же буду млеть,
Возьмётся жалость тут откуда?

Лишь восхищенье божеством,
Пред красотою преклоненье,
Над смертью жизни торжество,
Любви святой самозабвенье!

Тебя не отпущу я, нет,
Твой образ будет мне святым!
Молиться, покидая свет,
Я буду именем твоим…

2013

Работа

Работа похожа на переливание воды
из одного ушата в другой и обратно.
Вечные муки – Сизифа труды.
Умирать – страшно, а жить так – отвратно.

2017
Взросление

Ты понимаешь, что стал взрослым тогда,
когда у тебя появляется время слушать джаз.
Один альбом за другим, весь каталог Blue Note,
и ты знаешь, как зовут каждого музыканта на пластинке,
и помнишь каждую ноту соло.

У тебя появилось время не потому, что ты не занят,
нет, ты занят сильнее, чем когда-либо,
ты та самая белка, тот самый пойнтер,
ты устал как собака и выжат как тряпка,
и поэтому тебе нужен джаз,
как нумизмату монетки,
как филателисту марки,
как Набокову бабочки.

Посмотри на этих людей вокруг,
на эту улыбающуюся парочку,
которая не может друг от друга отлипнуть,
на этих семьянинов,
которые едут в книжный с женой и детишками,
они уже покупают тетрадки и книжки
к первому сентября,
хотя ещё только июль.
Всё понятно – потом они уедут на юг
или на дачу
до самого конца августа,
где обгорят,
покраснеют, как будто у них волчанка,
даже несмотря на солнцезащитный крем,
и это будет называться загаром
и отдыхом.

Отдых…
Ты повзрослел, когда у тебя появляется отдых.
Потому что ты много работал,
у тебя появляется отпуск.
Время завести курортный роман,
но для этого надо вытащить себя на курорт,
а сколько лет ты не видел моря?
С тех пор как Крым – наш, ты не видел Крым,
и до этого тоже долго его не видел,
и хорошо, что он – наш,
а то без тебя
он бы совсем пропал и закис.

А помнишь детство,
дорогу и море?
Помнишь, как ты возвращался в Москву?
Она всегда была горяча и нежна,
как хорошая жена,
и двери всех-всех кафе и ресторанов были для тебя открыты,
открытее, чем когда-либо.

А помнишь юность,
помнишь хорошеньких девушек?
Тогда так естественно было быть с ними рядом,
это принималось за должное,
и было мало быть рядом,
хотелось быть ближе, чем рядом.
Ты уже не с ними, ты всё пропустил,
вернее, всё было, но было мало,
и как объяснить, что ты такой же, как они?
Ты приникал к водопаду, но до сих пор не напился,
ты не готов уходить,
ты не готов взрослеть,
но уже повзрослел,
а значит, уже – ушёл.

Того, что было, уже не будет,
а то, что будет, уже есть,
и это не то,
совсем не то,
никогда никому не стоит взрослеть.

2018



Кузнецкий Мост

Кузнецкий Мост, родной Кузнецкий,
Сколько ты пережил со мной –
Тот кофе из кофейни венской
И блеск «Савоя» золотой…

Моя любовь здесь поселилась
И столько слёз здесь пролила,
Лубянка зло на нас косилась,
А Дмитровка нас прогнала,

Но с ней мы были неразлучны,
С моей трагедией картинной,
Себя я истязал и мучил
Среди домов твоих старинных…

Но в прошлом всё, и на тебя
Я не был никогда в обиде,
С тех пор как с крыш твоих увидел,
Как в небе ангелы трубят.

2018