Там и здесь. Они и мы

Там и здесь

Там пишут историю кровью.
Там память дрожит тишиной.
И чью-то последнюю осень разрыв засыпает землей.
Там мирная жизнь бесконечно далека.
Там мысли о доме стеклом, разбитым стеклом, заостренным осколком, под сердце саднят тесаком.
Там в полдень, кровавой ладонью скрепя по броне, в холодную глину солдаты сползают, а ветер упрямый, а ветер колючий последний их  вздох забирает.

А здесь – яркий, плоский, кричащий, прошитый гламуром экран.
Гремят вечеринки, страда в Куршавеле,  манящей  тусовки обман.
Здесь главная битва за статус, за рейтинг,  за сладкую жизнь.
Трагедия года! Трагедия года: рублевские пары опять развелись!...

Они и мы

Оглянитесь же вокруг, присмотритесь! Они уходят. Они уходят  в холодный рассвет, в дым, въевшийся в землю навек. Без громких слов, без медных труб, без всероссийских трауров. Их Родина -   окоп, где мерзнут пальцы, имя друга, которое выкрикнули в последний раз, кусок черного хлеба, пахнущий домом. Они жертвуют собой ради будущих рассветов, которые могли бы встретить; ради нежности, которую не успели высказать, всей не прожитой, не дышавшей полной грудью жизнью. Это они платят за каждый клочок тишины, за саму возможность спорить о будущем.

А нам, оставшимся здесь, в теплом вакууме, шепчут сладкие и ядовитые слова: «Это не ваше дело. Ваше дело — жить только для себя. Смотрите вперед, на диплом, на карьеру, на новый гаджет. Не оглядывайтесь на туманные окопы. Не слушайте гул, он далек. Смиритесь с коррупцией, с произволом. Равнодушие — это комфорт. Равнодушие — это безопасность».

И мы пытаемся. Пытаемся замкнуться в скорлупе своих мелких тревог, в искусственном свете экранов, где показывают другую жизнь. Нам внушают, что настоящая мудрость — в отстраненности, что слезы по чужим потерям — это слабость, что патриотизм — это преданность начальству и дом в Европе.

Но по ночам сквозь шум города, сквозь веселую музыку из кафе пробивается иной звук — тяжелый, глухой, как удар по земле. Это бьется сердце страны. И это сердце стучит кровью их — тех, кто ушел. И каждый удар — это негодование.

Негодование — вот что поднимается в груди, горькое и горячее. Негодование против этой искусственной изоляции, против попытки ампутировать у нации часть ее души. Ибо тот, кого убедили, что война — не его дело, уже проиграл. Он теряет не просто землю, он теряет право на память, на честь, на общее будущее. Он становится вечным арендатором на своей же земле, равнодушным призраком в доме, который защищают другие.

Две реальности, разорванные, как плоть осколком. В одной — жертва и глина истории. В другой — удобная ложь о том, что можно остаться в стороне. Но правда в том, что тишина здесь куплена грохотом там. И безопасность эта — мираж, который рассыплется в тот миг, когда там, на краю, дрогнут последние, оставшиеся без нашей поддержки, без нашей веры, без нашего негодующего, живого сердца.

Мы не можем позволить им жертвовать собой в беззвучии нашего равнодушия. Ибо, отгораживаясь, мы роем могилу не только для них, но и для всего, что делает нас народом, а не просто населением.