О том, о чем молчат, и о том, о чем целуют

Приехав впервые на Бульвар Круазетт, я шагал медленно,
дабы мой взгляд успел зацепиться за каждую живопись, что
сохла без рамок на старых тряпках, что так же лежали на земле,
не смущая их владельцев и создателей. Подойдя к одной из
самых дешевых картин, я спросил:
– Почему такая цена?
– Цена? – переспросил мужчина, видимо из-за моего
британского акцента.
– Да, да, цена. Почему такая низкая? – передал я свое
удивление.
– Так, картина считается второсортной. Видите ли, в
прошлом веке рисовали, да ценности она так и не приобрела,
по аукционам я ее потаскал, однако ж… Забирайте!
– Нет, знаете, жена не поймет мою покупку, она у меня с
душою тонкою. Романтичная. Вряд ли она повесит
обнаженную натурщицу на кухню или же в нашу гостиную, –
посмеялся я с продавцом.
– Ну что вы! – подхватил другой мужчина, услышав наш
мимолетный диалог. – Берите! Не смотрите на то, что
потрепана, на то, что цена так мала. У этой живописи тоже,
знаете ли, есть своя история. Хороший рассказ для любимой
женщины всегда будет впрок, а на счет картины этой говорят
– «Ce qu’on aime est toujours beau»
– Что же это означает? – искренне поинтересовался я.
– «То, что мы любим, всегда красиво», – произнес мужчина
и протянул мне картину на рассмотрение.
«Если б можно было б назвать мою прозу «любительской» я
бы так ее и нарекла. Любительской. Не профессиональной. Не
опытной. Любимой. Так бы я и нарекла мое ощущение
безликой любви, к вечности, которую я ощущаю вечерами
только с ним, ту величину чувств и благодарности, которую
ощущаю только к нему. Все в настоящем времени, кажется
таким нежным, отреченным от зла земного, тревожного такого,
что голову заполняет мрачностью своего естества коварного и
злобного, к чему я привыкла и от чего боле не бегу. Бежать к
нему навстречу лишь мой удел и мое призвание. Не письмо.
Любовь к нему. Любовь к томному взгляду его, что прожигает
то душу, то роговицу глаза своей пронзительностью жаркой и
острой. И если б была я настоящим поэтом написала бы я, что
люблю его как все в мире, поддалась бы перечислениям
долгим, рассуждая о том, как и на что похоже это безграничное
чувство тоски по кому-то или же напротив – радость от встреч
долгожданных и диалогов несвязных, хоть шуточных.
Прикосновения рук вечно холодных и до странности
нежных… Я люблю даже воспоминания о нем в разлуке с его
тенью, о том, что можно назвать горем я так же люблю. Вот
только секрет свой я выдам ему не сейчас и не позже, не при
жизни и не после, пусть я как кошка уйду, но не оставлю его в
знании тайны моей».
Спустя день, на следующий вечер, нанес визит ей Андрэ, а
точнее ее телу бездыханному, что обнимал он так крепко,
тихонько всхлипывая. Не боясь, что мужские слезы встанут
ему попрек горла и расскажут о слабости непозволительной.
«Ну что ты, кошечка, почему покинула меня?» – спрашивал
он будто каждую косточку ее, что трогал с напором.
И вопрос «Почему?» отныне стал ему и врагом, и другом,
когда же внутренний глас отвечал ему по-разному всегда,
передавая сначала нежную тоску, потом гнев яркий, что
вспышкой озарял вопрос «Почему?» так вспыльчиво и так
безудержно…
Но что сделать, когда любимые уходят, слегка не
предупредив о своем коварном плане, навсегда оставив нас с
вопросом, что звучит так холодно, мерзляво… он свой у
каждого. Увы, но и вы наверняка знаете, о чем я вам пою или
напеваю…
Воспоминание первое.
«Когда мы познакомились мне показалось, что все прежнее
изжило себя настолько, что все потеряло смысл, а найдя новый
я и сама переменилась во что-то другое, более понятливое,
более добродушное, будто я не могла назвать себя и человеком
до него. Такое самоощущение кажется страшным и невольно
его хочется назвать позорным, но я гордостью принимала то
истязание своей души, находясь рядом с человеком, для
которого я не значила того же в первые минуты нашего
разговора на набережной, где впервые он представил свои
картины одетых натурщиц, которых рисовал столь редко, и
казалось, рисовал лишь ради приличия своего портфолио, что
выносил на публику столь скудно, оставляя дома то, что считал
искусством, а не его подобием. Уйдя с набережной и дойдя до
его скромного жилища, время шло настолько скоротечно, что
мне хотелось выколоть себе глаза лишь бы не видеть
изменения в цифрах, хоть и спешить было некуда и не к кому,
хоть дома никто не ждал… В первые минуты диалога я
разделила с ним его искусство, сначала на словах, потом на
бархатной кушетке в его гостиной, оголяя свои плечи, дабы он
рисовал их четче и внимательнее, не отрывая взора. Его работа
составляла по времени четыре часа двадцать шесть минут.
Лучшее сочетание цифр для живописца, что так и не сумел
усмирить свой пыл в ожидании музы или же ожидании
нужного момента. Вечное ощущение у меня с ним было, что
ему ничего не нужно было ожидать, и время было, и муза
появлялась по зову его, и я… по зову его тоже прибегала, лишь
б только оголил он плечико мое и достал новый холст, чтобы
время мое и его стало единым».
Воспоминание второе.
«Во вторую встречу я предстала перед ним совсем
откровенной, и в своем обнажении я была красива, как мне
показалось, и в честности я была не скромна, ведь тогда я уже
размеренно и замерши прошептала – «Я люблю вас», когда
накидывала на промерзшее тело плед, дабы скрыть наготу и
дойти до другой комнаты, чтобы одеться. «Я люблю вас»
звучало настолько безжизненно, что я сама не поверила в то,
что могу произнести то, что произнесла, да со столь подлинной
искренностью. Но мое «люблю» было живым, я точно это
знала, ведь что-то умершее колыхнулось так сильно, что
вызвало тошноту непонятную, а затем и вовсе заставило меня
приблизиться к нему так близко, что ноги едва ни
подкашивались от страха, от подлинного смущения, резкого
смятения, что наполнило всю комнату, будто мы даже могли
его осязать.
Он не ответил взаимностью мне, но оголил меня вновь уже с
другим мотивом, ныне не профессиональным. И если говорить
про стезю души, то, наверное, даже мотивом не искренним…».
Воспоминание третье.
«Я думала, что он никогда не полюбит меня, не из-за того,
что я считала себя не той. Не той, которая ему нужна, не той,
что красива и не той, что безусловна добра. Я просто не верила,
что мне может так повезти, когда тепло двух тел обладало
силой создавать в едином, что-то по истине светлое, а
соприкосновение различных слов, будто бьющихся друг об
друга, могут созидать вдвойне, найдя совместные ответы на то,
что интересует будто бы с рождения. Я думала он никогда не
полюбит меня, но он сказал это на четвертый день нашего
совместного пробуждения утром. И как бы рано это не звучало,
я ему поверила, ведь он поверил мне, когда я, в свою очередь,
пробормотала это в тот день когда не знала его души вовсе, но
хотела стать частью ее несомненно и безусловно, ведь так
впервые ощущалось это чувство. Поспешно и обжигающе.
Ведь когда раздевал он меня полностью, его взгляд и рука
всегда останавливались на том, что не видно было мне, но так
хорошо помнилось. Он показался мне странным, когда
изображал мою спину на холсте, вырисовывая каждый шрам,
что оставило на мне мое прошлое, о котором он никогда не
спрашивал, зная, что я не отвечу. Наверное, тогда и поняла, что
шрамы нас и сгубят».
Воспоминание четвертое.
«Его нежность и ранимость не стала мне опорой, напротив,
она стала частью меня. Но ведь на себя я надеяться не могла,
увы, да и не хотела. А черствость его местами была мне будто
лезвием на шее, таким колким, таким болезненным и душу
задевающим, что порой ее я не могла вынести и уходила по
вечерам домой, дабы побыть одной, хоть одной я не любила
оставаться. А он, хоть и любил одиночество, но не любил
оставаться без меня. С этим были проблемы, через пару
месяцев он не был готов отпустить меня ни домой, ни на
другой край кровати… Его привязанность ко мне была столь
крепкой, что оставляла невидимые полосы на моих руках и
грудной клетке. Так мне виделась его любовь, нежная,
удушающая, тихая... Она ощущалась как потеря рассудка, и
когда мы были вместе, и когда были порознь. Он любил
рисовать мои шрамы, порой даже выбирал определенное место
моего тела, дабы изобразить кусочек лишь. Через пару месяцев
мою натуру представили первой выставке, она не нашла
отклика в аудитории, но навсегда нашла отклик в моем сердце.
Но ведь даже не потому что представлена была я, там
представлено было нечто большее, знаете ли, что-то, что было
подобно бессмертию.
Я не сразу догадалась, что люди говорят о нас уже который
месяц. То было больно, они говорили за спиной и лишь изредка
взгляд высокомерный бросали на меня вживую. Они секрет
мой выдать могли несомненно, но жалели из злобы, чтобы до
него дошло не от посторонних. Милосердие, сотворенное
ненавистью? Возможно. Ныне я молчала, но глубоко в себе
замечала понимание, что и он знает о том, о чем молчит, о том,
о чем меня целует… возможно поэтому, он так и не сделал
меня своей супругой, разделив лишь только с собой мрачную
весть, что я никогда не буду его женой, если он хочет
сохранить свою честь».
Прожив еще восемь лет, после смерти безымянной дамы,
теряясь в догадках, что именно подкосило любимую Андрэ и
сам стал с каждым годом чувствовать себя все хуже. Захворав
окончательно, испустил дух.
Вот только через век, люди все так же твердили о пороках.
Что и любви не было, что и умер он из-за нее. И не бывало там
цитат про то, что любовь их выкосила. Как на выставке его
последней говорили, что французская болезнь иль любовная
чума их погубила злостно, ведь дама была кокоткой, а про
любовь там боле не говорили… так люди говорят. «Я верю
людям…» – сказал продавец.
– Я беру, – произнес я довольно резко. – Вы правы, жене
понравится столь завораживающая история! А это правда, все
же, что дева была кокоткой? – произнес я тише.
– Ce qu’on aime est toujours beau, – произнес мужчина,
попрощавшись.