Восхождение Президента. Повесть

        На фото: обложка сборника О. Ларионова "Вести из страны дураков", в который вошли повесть «Восхождение Президента» и сатирические рассказы.         Вологда, 1992 г. Изд-во ПО ВОМЗ. Тираж 1000 экз. Оформление заслуженного художника РФ М.В. Копьева.

        Повесть также опубликована:
        «Восхождение Президента». Сатирическая повесть. Вологда, 1991 г. Изд-во ПО ВОМЗ.Тираж 8000 экз.

        Текст приводится в авторской редакции.

        Сатирическая повесть Олега Ларионова «Восхождение Президента» была написана по горячим следам в последние годы существования Советского Союза, когда так называемая горбачевская «перестройка» открыла широкие шлюзы для жуликов всех мастей (1989-1990 гг.). Для современного читателя кроме литературных достоинств повесть представляет интерес невыдуманными реалиями той эпохи.
        В свое время повесть получила высокую, хотя и неоднозначную оценку критики во Всесоюзной и региональной печати. Существовала только в книжном варианте. В интернете представлена в 2026 году.

 


                ИЗ АННОТОТАЦИЙ И ОТЗЫВОВ

        «Гений мошенничества и финансовых афер, дитя горбачевской «перестройки» и мути 90-х Эдуард Разгудаев имеет непререкаемый авторитет в регионе и берет под свое крыло одну фирму за другой. Однако очень скоро фирмы разоряются, учредители надолго «садятся», и лишь непотопляемый «президент» отбывает за кордон, куда давно переведены все наворованные активы…»
        «Остросюжетная повесть способна увлечь даже любителей детективов, которых, кажется, ничем уже не удивищь. Особый шарм книге придает ирония и сатира, под углом которой и рассматривает писатель советскую необуржуазию, псевдодемократию, теневую экономику».
                «Литературная Россия», 16.08.1991 г., №1489.

                ***
        «…повесть написана человеком даровитым и далеко не равнодушным ко всему происходящему».
                «Литературная Россия», 22.08.1992 г., № 1543

                ***
        «Чувствуете, как изменилась фигура подпольного миллионера со времен знаменитого Корейко из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок»? Масштабы Разгудаевых выросли, они уже не будут таскать жалкий миллион в чемодане и пересчитывать его под кроватью. Они действуют почти в открытую, ликуя: их время пришло!.. Ориентиры современной мафии переместились, и это тонко уловил молодой прозаик. Уловил, и указал на грозящую народу опасность…
        …Литературная судьба Олега Ларионова складывалась нелегко и не гладко. Он начал писать рано, еще школьником (рассказы его не раз публиковались в «Красном Севере»), но до сих пор издатели не очень охотно шли на обнародование его произведений. Вот и эту свою сатирическую повесть автор издал за свой счет… Повесть сделана пером истинного писателя, острый взгляд и незаурядное гражданское мужество которого еще ждут своей оценки».
                «Красный Север», Вологодская областная газета, 30.04.1991 г. «Повесть о советской буржуазии». Рецензия писателя Василия Елесина.

                ***

        «В новую книгу вологодского писателя Олега Ларионова вошли сатирические произведения на злободневные темы – повесть «Восхождение Президента» и рассказы. Автор воздает должное «героям» нашего времени – королям теневой экономики, мошенникам, проституткам… Книгу «Вести из страны дураков» с большой охотой приобретают книголюбы, привлеченные не только содержанием, но и обложкой, мастерски оформленной известным художником Михаилом Копьевым.
                «Русский Север», Вологодская областная газета, 27.08.1992 г. А. Максимов, «Вести из страны дураков».

                ***

                В О С Х О Ж Д Е Н И Е   П Р Е З И Д Е Н Т А

                Глава первая
                БАРБОСОВА УСЛУГА

        Вова Швец был самым обычным советским гражданином. Десять лет он добросовестно выходил в школу, потому что ему твердили, что ученье — свет. Даже когда он ничего не понимал на уроках физики, он честно на них высиживал, дабы не ставить под сомнение эту величайшую истину. После школы возникла небольшая передышка, но родители решили, что не следует да¬вать отроку очухаться и ощутить сомнительную свободу, а потому отвели чадо в институт, затеяв сделать из него интеллигента.
        Как честный человек, отбыв после студенчества в армии, Вова поступил на службу в контору, которая заведовала само¬деятельной культурой народных масс и направляла время от времени ее в нужное русло.
         Несколько лет подряд он ездил в командировки на село, бродил по захиревшим пустынным клубам с провалившимися полами и обсыпавшимися стенами, замаскированными назло империалистическому Западу плакатами с призыв¬ными лозунгами; вдохновлял тружеников на счастливую песню после веселого трудового дня, писал отчеты о проделанной работе — как учили, и так же исправно и добросовестно получал свои сто десять.
        Но пришло время, и сознание дремлющих народных масс было просветлено. Однажды директор конторы объявил, что на них спущена директива —-все перестраивать.
         - Что именно? — спросили его.
        - Все, — повторил он, неопределенно разведя руками и остав¬ляя коллег в глубокой задумчивости, ибо, если они еще догадывались, как начинать писать и говорить про новое, то как играть и плясать под него они понятия не имели. Пока осмыслялась сакраментальная фраза руководства, события развивались со стремительной быстротой, и Вова Швец официально узнал, что он, как вредоносный элемент многомиллионной бюрократической машины, подлежит искоренению, и ученье вовсе не было светом, а чем-то совсем другим.
        После того, как осознавшие демократию трудящиеся массы разнесли в щепы винный магазин в их дрянном городишке Мелкобродске в знак протеста на введение талонов на водку и мыло и повыбрасывали находившихся там ментов, приставленных для охраны ценного народного достояния, Вове Швецу соратникам было объявлено, что они сокращены, как паразитирующая прослойка общества; им выплатили двухмесячное по и отпустили с миром.
        Наверное, потому, что Вова Швец ничего тяжелее ручки не держал (за исключением армии, где он держал лопату и лом, бдительно защищая этими орудиями сократившие его народные массы), — работу он найти никак не мог: все бюрократы кресла повсеместно свергались; люди, которые хотели работать умом, считались подозрительными в силу возможной реанимации в них застойного иждивенчества. Вова готов был уже предаться и физическому труду, но выяснилось, что все выскоко- оплачиваемые посты на этом поприще заняты самыми сознательными силами рабочего класса, а пустуют только низкооплачиваемые, куда авангард перестройки идти не желал, и которые предназначались для малосознательного населения.
        На улице становилось холодно, шел ноябрь месяц, а ту у Вовы один из местных уголовников, выпущенный на свободу в связи с демократической кампанией бережного и гуманного отношения к бандитам, безвозвратно снял меховую шапку. Денег на новую не было, и, куда податься, Вова не знал. 
        Вот тогда и раздался в коридоре коммуналки тот телефонный звонок. Звонил его бывший одноклассник, старый приятель Витька по кличке Барбос, который имел обыкновение «уходить в тину» месяцев на семь, а потом появляться с самыми невероятными предложениями, от которых несло маниакальным бредом.
        —  Где трудишься, старик? — спросил он заботливо.
        — Нигде, — ответил Вова, удивленный его неосведомленностью.
        — Тем лучше для тебя. Бери ручку и записывай адрес. Сегодня в три зайдешь туда и спросишь Эдуарда Сергеевича. Там все объяснят. Будешь занимать очень важный пост. И не вздумай валять дурака! За это место мне предлагали два с половиной куска, но я отказал. Нам нужны люди проверенные, вроде тебя.
        - Каких куска?
        В трубке послышалось кашлянье, похожее на слово «кретин».
        — Все, до вечера.
        Смотря в буйно развивающуюся осень за окном, Вова Швец комкал адрес, не зная, что с ним делать. Все было похоже на какой-то идиотский розыгрыш, тем более Вова хорошо узнал, что найти нынче даже средней паршивости «пост» почти невозможно. Нет, шутки с ним не пройдут, думал Вова, и решил никуда не ходить. Однако в третьем часу скука, долгая бездеятельность и любопыт¬ство сделали свое дело и он, несколько нехотя, но все же начал собираться: «Была не была».
        Район, куда ему предлагал съездить Барбос, находился на самом отшибе Мелкобродска, за городским кладбищем; там пылила пара цементных заводов и воняли сгоревшей солярой с полдюжины ПМК. За воротами одной из всегда распахнутых пээмкушек стоял цех для местных производственных нужд, а к нему примыкала не¬взрачная двухэтажная пристройка с одной-единственной дверью, на которой висела приколотая кнопками бумажка: «Ключ у вахтера».
            Швец заглянул вовнутрь. Первый этаж был пуст и сер. Вход на второй преграждала обитая металлом дверь. Она тоже словно бы по случайности оказалась не запертой. Приоткрыв ее, Вова сощурился от яркого света. Перед ним простирался широкий коридор, раза в два превышающий длиною затрапезное здание пристройки. Видимо, он вдавался в верхнюю часть идущего за нею цеха — ничем другим нельзя было объяснить такой парадокс. Ковровая узорчатая дорожка, стены, отделанные полированным деревом вперемешку с матовыми стеклами, хрустальные люстры — как-то не гармонировали с тем социалистическим ландшафтом, по которому Вова пять минут назад брел: разбросанными по дво¬ровой территории железобетонными плитами, разворованными начальством и гегемоном остовами бывших автомашин, хламом, беспросветной грязью и спящим в будке вахтером, которому на все и вся начхать.
        Вова робко двинулся вперед. В конце коридор закруглялся и переходил в небольшой холл. Там, из-за полуоткрытой двери, вышел холеный мужчина лет пятидесяти, одетый в молодежное трико, импортные кроссовки и спортивную куртку, отделанную замшей. Мужчина щелкнул иностранной зажигалкой, пыхнул заокеанской сигаретой с двойным фильтром. На правой руке блеснули два золотых перстня.
        — Мне Эдуарда Сергеевича... — стараясь выглядеть бойким, произнес Вова.
        —  Я Эдуард Сергеевич. По какому вопросу?
        —  Мне звонил Барбос, то есть...
        —  Все ясно.
        Не успел Швец опомниться, как Эдуард Сергеевич провел его, чуть придерживая за талию, в большой кабинет, где за длинным столом восседали десятка два мужчин. В отличие от Эдуарда Сергеевича все они были одеты строго — в отглаженных костюм белых рубашках, галстуках и сияющих блеском ботинках.
        — Представляю вам моего личного секретаря, — начал таинственный Эдуард Сергеевич. — Очень грамотный парень и надежный человек. Сколько ты имел на своей бывшей службе?
        — Сто... сто пятьдесят, — соврал Вова.
        — А у нас будет четыреста пятьдесят.
        Вове показалось, что он ослышался. По крайней мере, о надвигающейся инфляции в то время никто еще не подозревал, а, учил его предыдущий жизненный опыт, чтоб зарабатывать та деньги, нужно здоровье свое гробить. Эдуард Сергеевич однако не так растолковал напряженность во взоре Швеца.
        — Пока четыреста пятьдесят, — поспешил успокоить он. - Я имею в виду, пока мы на тебя смотрим. А потом будет намного-намного больше. Все зависит только от тебя. Подходи завтра с утра. А пока — отдыхай. Да, — вдруг вспомнил Эдуард Сергеевич, — как ты попал сюда?
         — Как, — не понял Вова, — просто: дверь была открыта.
         — Увольте вахтера с сегодняшнего дня, — приказал Эдуард Сергеевич кому-то и, прощаясь, очень любезно пожал Вове руку.
        Вова спускался по лестнице, не веря самому себе. Бред становился похожим на правду. Совершенно очевидным было то, что его кандидатуру предварительно и тщательно обсудили, согласия работать никто и не спрашивал даже, словно ни у не было сомнений, что он согласится. Вове Швецу было и приятно и тревожно одновременно: казалось, его здесь просто купили, как хорошую и нужную кому-то в данный момент вещь. Впрочем, кого же не купишь за такие посулы!
        Часу в двенадцатом ночи, верный себе, к Швецу бесцеремонно вломился Витька Барбос. Барбос с виду представлял из себя лет двадцати пяти-тридцати верзилистого громилу с массивной и широкой нижней челюстью и бездонными синими глазами, врезанными в глубочайшие глазные впадины. Он носил черную гестаповскую кепку, черную кожаную куртку, черные перчатки, черные брюки, заправленные в черные десантовские сапоги. Лет семь он занимался боевым дзю-до, пока да улице по ошибке не сломал кому-то ребра, за что был изгнан из секции. Несмотря на бесцеремонность и грозный вид, Барбос обладал одним качеством, за которое его многие ценили — он был почти фанатически верен своим обещаниям. Уж если что-то обещал, то разбивался в лепешку, но делал. Такие люди встречаются очень редко. На современном уровне развития человеческой нравственности это вообще выглядит какой-то неприличной аномалией. Ну а на многочисленные барбосовы завихрения в свете такого достоинства приятели погля¬дывали сквозь пальцы, как на неизбежное зло, которое надо терпеть, порой и скрипя зубами.
        —  Ну че, ставь кофе, поговорим, — потребовал Барбос.
        — Какое кофе! У нас чай по талонам не купишь, а ты — кофе! Могу угостить только кефиром.
        —  Ах, да, — ухмыльнулся он. — Ничего, скоро у тебя будет и кофе.
        — Ну ты хоть объясни...
        — Не спеши. Ты не дурак, понимаешь, желающих было много. Решил остановиться на тебе. Остальных отшил. Спросишь, почему я, а не Эдуард Сергеевич? Потому что Эдуард Сергеевич многим мне обязан. Мы с ним крепко повязаны — не развяжешь. Ну это не важно, забудь. Одно скажу — ты попал на золотое дно. У него машин несколько, записаны только на разные фамилии, десятка полтора квартир в разных городах. И в Медкобррдске парочка есть.
        —  Зачем столько?
        —  Эдуард Сергеевич не любит гостиниц, а ездит часто. А де¬вочки у него какие, — смаковал Барбос, распивая последний Вовин кефир, оставленный на завтрак. — И вина — ты о таких и не слышал никогда, —доедал Барбос последнюю Вовину бул¬ку. — Ну это все потом, когда войдешь к нему в доверие. Главное, поменьше спрашивай и держи язык за зубами.  Как видишь, старый друг лучше новых двух, — закончил, кажется, Барбос. — Возьму с тебя по-божески.  Выплатишь мне за услуги кусок. Когда разбогатеешь, конечно.  И никому не распространяйся о деньгах, народ нынче завистливый и гадостный: лишнюю десятку своему соседу не простят, в бочке с помоями его утопить готовы. За десятку-то. А про миллионы Эдуарда Сергеевича я вообще молчу.
        - Да, — одевая в прихожей сапоги, сказал Барбос, — я забыл тебя предупредить. За каждым твоим шагом будут внимательно следить наши люди. Не валяй дурака, и все будет в ажуре.


                Глава вторая
                «ЗДЕСЬ ВСЕ МОЕ...»

        В ту ночь Вове не спалось. И темень на дворе стояла неуютная, знобкая. А в восемь ноль-ноль, голодный по причине вчерашнего барбосина нашествия, он сидел в кабинете у Эдуарда Сергеевича Разгудаева. На сей раз на том был цивильный костюм-тройка. А кабинет не отличался от кабинетов крупных начальников. Только на книжных полках вместо классиков марксизма-ленинизма стояли уголовные кодексы СССР, союзных республик и других стран, да куча юридических справочников. Заметив взгляд Швеца, Эдуард Сергеевич пояснил:
        — Чтобы спокойно плыть в море бизнеса, нужно знать о всех подводных рифах. Что наши предшественники недооценивали. Потому и погорели. А я цену этому знаю. Сам я юрист по образованию.
        Вова выложил перед шефом стопку документов — трудовую книжку, диплом о высшем образовании, паспорт... Разгудаев одним жестом отодвинул их в сторону, даже не взглянув.
         — Возьми себе на память. Запись в трудовой сделаешь сам. По всем вопросам обращаться к моему референту, я пустяков не люблю.
        Постучали. На пороге стоял странный молодой человек. За окном уже вовсю шел густой снег, а на человеке были летние ботинки в дырочку, соломенная шляпа и легкий плащ.
        — Садись, — пригласил Разгудаев.
       Человек осторожно сел и многозначительно посмотрел в сторону Швеца.
        — Говори, — приказал патрон, — это мой секретарь. При нем можно.
        — Я сбежал оттуда, — сказал человек в летней одежде.
        —  Иди обратно. Я тебя не видел и видеть не хочу. Отсиди еще честно две недели, чтоб отвязались. То, что тебя держать не имеют права — дело сорок третье. Заплачу по двойному среднему. За вредность. Ты мне нужен, сам знаешь. Все. Собирайся в свою психушку.         
        Подождав, пока странный человек в летней одежде выйдет, Вова спросил патрона, сколько народу у них работает.
        — Это тебя касаться не будет, — уклонился тот от ответа. А сейчас узнай у главного механика, готова ли моя принцесса, - так он называл свой фешенебельный японский автомобиль, напичканный электроникой.
       Вова Швец вышел в приемную и уселся за стол, который был теперь его рабочим местом. Изучив кнопки селектора, вызвал на связь механика. Выяснилось, что «Ниссан» будет из-за серьезной поломки отлажена только к вечеру, о чем Вова тут же и передал Разгудаеву. Он велел вызвать такси.
        Теперь, по крайней мере, в воспаленном и оскудевшем за годы правления самодеятельной сельской культурой разуме Швеца кое-что стало проясняться. Разгудаев возглавлял только что организованное объединение «Строитель», взявшее под с крыло с десяток строительных кооперативов. Они ничего не арендовали, чтобы «не пачкаться», а сразу скупили у нерентабельных организаций основные фонды, в том числе и солидный автопарк. Откуда взялись средства, никто не знал. Правда, Вова слышал однажды, как патрон в порыве амбициозного приступа, которые его иногда посещали, говорил, очертя в воздухе полукруг:
        — Здесь все, до последнего гвоздя — мое!..
        Вот то, что знал пока Бойа.
        В такси сели только двое — Разгудаев и Швец.
        —  Не заругают, что за шлагбаум заехал? — спросил шофер.
        — Тут только я могу заругать. А я не заругаю, — барственно ответил Разгудаев. Таксист, нутром профессионала почуяв бо¬гатенького клиента, с подобострастным энтузиазмом начал раз¬глагольствовать о своем ремесле и машине.
        — Что «Волга» — трактор! — презрительно сморщился в ответ Разгудаев.— Вот у меня — машина. А это, — он чуть не плюнул. — До чего же русский мужик неприхотлив. Так хоть бы тракторов-то ему наштамповали!
        В здании областного «Агростроя» Разгудаев ринулся к управ¬ляющему. Швец едва за ним поспевал, хотя был выше ростом. У управляющего Разгудаев сразу повел речь о включении планов их объединения в планы «Агростроя».
        —  Наш объем тридцать миллионов с ежегодным приростом в десять миллионов, — заявил Разгудаев.
       —  Такими темпами вы поглотите всех сельских шабашников, — улыбнулся управляющий. Да и нас в придачу со временем...
        —  У нас нет таких планов, — заверил Разгудаев. Управляющий, конечно, преувеличивал. Эдуарду Сергеевичу сей кусочек был явно не по зубам. Объемы «Агростроя» измерялись двумя сотнями миллионов. Впрочем, не по зубам пока, — так считал сам Разгудаев, но помалкивал до поры до времени. А управляю¬щий продолжал свою мысль: при мощной материальной базе объединение создаст монополию на сельское строительство в об¬ласти, а это опять же выльется в двадцатирублевую колбасу. Монополию допустить нельзя, нужно параллельно давать развиватьея хоть и маломощным, но перспективным предприятиям.
        — Ну что ж, много прежде был о вас наслышан, рад был познакомиться, — закруглился чиновник.
        К себе в контору Разгудаев вернулся победителем: объемы объединения были включены в планы «Агрротроя», что фондовое снабжение стройматериалами. На обратном пути патрон спросил Швеца, которого таскал с собой неизвестно зачем:
         — Что тебе нужно — пишущую машинку, калькулятор, радиотелефон? У нас радиотелефоны на всех машинах. Подойди к главбуху, вот чек, — он вырвал чистый листок из обычной записной книжки и черкнул скорописью: «Леня, выдай секретарю на мелкие расходы, сколько попросит. Разгудаев».
        — Да, и купи себе из этих денег костюм, белую рубашку и галстук, если у тебя нет. Не забывай, у нас — фирма.
        Швец обалдел, но виду не подал. Будучи, как теперь выяснилось, паразитом-бюрократом, он при своей прежней получке и полгода не скопил бы себе на костюм. Тем более с рубашкой. А теперь ему его дарили. Просто так. Швец себя зауважал. Видимо, он действительно становился важным человеком.


                Глава третья
                КОНТОРСКИЕ БУДНИ

        На следующей неделе ничего значительного не произошло. Правда, Щвец хорошо уразумел, что для мебели его держать здесь никто не собирается. Он носился по зданию объединения словно угорелый; здесь стоял только один телефон, который беспрерывно звонил. Диспетчера не было, машинистки не было, кадровика не было. То и дело приходилось кого-нибудь вызывать к аппарату, что-нибудь печатать (благо Вова за время управления сельской культурой выучился строчить отчеты как автомат), кого-нибудь принимать на работу или выгонять с нее, да еще чуть не ежечасно готовить патрону отборный бразильский кофе, большим знатоком которого тот был. Референт сразу с облегчением свалил Вове, который теперь стал Владимиром Родионовичем, кучу сомнительных документов, где значились лишь весьма абстрактные намеки на сведения о работавших и работающих здесь людях.
        Вова Швец поднимался в шесть утра, завтракал и с пересадками на двух автобусах добирался, сжимаемый со всех сторон рабочим людом, на службу ровно к восьми. Начинался бедлам. Толпы мужиков сновали туда и сюда, требовали то и се, курили, свинячили и матерились. В коридоре постоянно стоял табунный топот ног. Снабженец с домостроительного комбината орал в трубку, приказывая передать тому-то и тому-то, что блоков нет, референт велел срочно достать авиабилеты на Сахалин, патрон командовал по селектору, чтоб Вова вынес из кабинета урну с бутылками из-под коньяка. К часу дня сумасшедший дом временно стихал. Вова шел в поганую и грязную рабочую столовку, где кормили похлебкой из куриных потрохов и гнилой картошкой на второе с этими же потрохами, и где Вова дожидался очереди минут сорок, потому что трудящиеся считали его чужеродным элементом и дружно стремились оттеснить к выходу, а противо¬стоять давлению толпы немощные силы секретаря капиталиста не позволяли. Остальные служащие и предприниматели объ-единения «Строитель», замечательного своей неприметностью, на личных машинах разъезжались по цивилизованным город¬ским районам.
        С обеда все повторялось. В седьмом часу вечера патрон от¬пускал Вову домой. Само же начальство еще оставалось. Вове казалось, что они вообще там ночуют.
        Добравшись до дому, Вова ужинал и ложился спать чуть ли не с высунутым языком. Если учесть еще рабочие субботы и еже¬недельные планерки по воскресеньям (чтобы имели возможность съехаться руководители подразделений, разбросанных по всей области), то романтики здесь было маловато. Вернее, ею и не пахло вовсе. Свободолюбивый Вова порой начинал со скорбью ощущать себя холуем и лакеем, но терпел, скрепя сердце: Барбос сообщил, что патрон проверяет его на крепость и что потом жизнь изменится в лучшую сторону.
        На той неделе в объединении появился Барбос. Эдуард Сергеевич, которому в ту минуту случилось выйти из кабинета, изрек грубо:
        —  Че болтаешься, грязь разносишь!
        —  Да переговорить надо, — изумился Барбос немилости патрона.
        Они остались с глазу на глаз.
        —  На мой тон не обижайся, — начал Эдуард Сергеевич. — Никто не должен догадываться о наших отношениях. Внешне ты должен оставаться для меня одним из этой банды дармоедов. И брось к черту сей маскарад, — возмутился Эдуард Сергеевич, имея в виду полугестаповскую барбосову униформу. — Одевайся просто, как обычный пролетарий, чтоб не привлекать внимание. Выкладывай, что у тебя.
        —  Вот. — Барбос достал из потайного кармана рваные упаковки из-под денежных пачек. — Нашли у него в портфеле. На них печать Усть-Урюкского банка.
        (Усть-Урюкский банк принадлежал конкурирующей кооперативной фирме, с которой патрон никак не мог поделить сферы влияния и был зол на них, так как они отказались влиться в его систему).
        —  И не раз находил такие бумажки. Теперь ясно, на кого он работает. Не исключено, что его к нам внедрили.
        —  Усиль за ним наблюдение.  И ни на шаг не отпускай. Выясни, что они хотят. И вот что, Виктор. Подыщи в охрану еще двух надежных спортивных ребят. Дела разворачиваются, мы должны быть начеку. Оформишь их какими-нибудь придурками вроде рабочих по уборке дворовой территории. Дашь по штуке в месяц, как и тем. Дерзай.
        — А как мой парень, Эдуард Сергеевич? — поинтересовался Барбос.
        — Ты имеешь в виду Швеца? Я им доволен. Получишь за него премию.
        Пока они толковали, Швецу пришлось заглянуть по делу в кабинет. Он остолбенел: кабинет был абсолютно пуст, хотя Швец постоянно находился рядом с дверью и знал, что туда никто не выходил. Через несколько минут из пустого кабинета как ни в чем не бывало выдворился Барбос. Вполне материальный и осязаемой. Швец уставился на него, словно на призрак.
        — Всему свое время, — сказал Барбос, прочитав в глазах бывшего одноклассника печаль и ужас.
        Барбос сел на диван подле Швеца, собираясь, видимо, побалагурить, но тут в приемной появилась сексуально одет моднючая молодка с холодно-непроницаемым взглядом сногсшибательно миловидных глаз. В ее поступи и вальяжных изгибах фигуристого тела сквозила небрежная неторопливость; с так же небрежным, даже рисованным видом вседозволенности она держала меж пальцев только что зажженную сигаретку. Надменно профланировав на прием к патрону, она даже не испросила на то законного дозволения Швеца, как полагалось всем остальным. Самоуглубленное выражение исчезло с лица Барбоса и преобразилось в сардоническую усмешку:
         —  Видал?.. Терпеть не могу, когда бабы курят, — и добавил, имея в виду прелести красотки: — Ходит, тоску наводит.
        Вскоре молодка вышла, покрутилась в приемной, прихорашиваясь перед зеркалом. Барбосино лицо вновь обрело прежнее сосредоточенно-независимое выражение.
       —  Разрешите позвонить, — наконец, снизошла красотка, с ледяным холодом глядя Швецу в глаза. Звонила мужу или кому-то в этом роде. Дескать, скоро будет, любит, верит и тоскует. Потом вальяжно проплыла мимо, играя упругим телом, танцующим в изгибах мини-юбки из черного кожзама, и исчезла в апартаментах Разгудаева.
        —  Все, ухожу, сил моих больше нету! — простодушно в сердцах махнул рукой Барбос и покинул учреждение.
Швец задумался и вдруг вздрогнул от голоса Разгудаева, раздавшегося из селектора над самым ухом:
—  Владимир Родионович, у меня важный разговор с Ириной Ивановной, меня ни для кого нет.
Изнутри щелкнул замок. Швец с горечью принялся дубасить по пишущей машинке. Сегодня ему предстояло отстучать страниц тридцать.


                Глава четвертая
                КАБИНЕТ

        Через несколько дней секрет заколдованного кабинета раскрылся. Разгудаев пригласил Швеца к себе и сказал по-отечески:
        — Давай, Владимир Родионович, кофейку с тобой попьем, а то все гостей да гостей угощаем, — и он что-то нажал под крыш¬кой письменного стола. Та чаcть шкафа-стенки, где стояли тома с юридической литературой, удивительно легко подалась, повернувшись на шарнирах, и перед ними открылся потайной ход.
        — Прошу, — Эдуард Сергеевич сделал приглашающий жест. Швец опасливо нырнул в неизвестность. Стена тут же задвинулась. За узким проходом он очутился в шикарных просторных апартаментах: импозантная мебель, громадно-причудливые кресла и диваны, со вкусом встроенные гарнитуры, навесные потолки, статуи голых богинь, ковры, развешенное по стенам собрание холодного оружия, японская телерадиоаппаратура всех мастей. Далее шла небольшая спальная комната со сплошным зеркалом вместо потолка, двуспальной кроватью, висящим на стене большим киноэкраном, на который проецировалось изображение через видеосистему фирмы «Панасоник». Спальня переходила в столовую, обставленную и отделанную столь же изысканно, а столовая в свою очередь — в душевую, ванную комнату и  туалет, блещущий кафелем и техническими новинками, облегчающими течение жизненно важных функций руководства. Швеца глаза разбегались. Такого он еще не видел ни в одном фильме.
       —  Водку пьешь? — спросил Эдуард Сергеевич.
       —  Случается.
       — Посмотрим, что там, — Эдуард Сергеевич дернул веревочку светильника в виде нимфы: полированные дверцы с жужжанием раздвинулись, и глазам Швеца предстала витрина, уставленная десятками тремя бутылок всех форм от трехгранных, плоских и параллелепипедных до вытянутых в полуметровую трубку — водка, коньяки, виски, джины, ром, кальвадос, сухие и крепленые вина.  Они блистали золотом наклеек, отражаясь в зеркалах. На нижней полке стояли соки, коктейли, мороженое.
       — Что желаешь, коньяк? Тебе какой?
       — Да я в них не разбираюсь, — признался Вова.
       — Пора и разбираться.  Попробуй.  Старинный французский, — Эдуард Сергеевич налил полный фужер.
       — А можно?.. Ведь на работе.
       — У нас все можно, если в меру.
       — Ваше здоровье, — Вова хлопнул разом коньяк, запив лимонадом. — А вы?
       — А я не пью. Давно не пью. Извини, но, если б я тут со всеми пил, ничего этого, — он неопределенно повел руками вокруг, — не было. Для бизнеса нужна трезвая голова.
        Досада, патрон обвел его вокруг пальца, и он попался крючок. Но в мозгах у Вовы прояснилось, и он начал, забыв про свою хоть и денежную, но лакейскую службу. Тем более шеф включил радиоуправляемый «видик», по которому демонстрировался фривольный фильм.
        Эдуард Сергеевич разоткровенничался: после Нового года собирается ехать в Западную Германию для установления деловых контактов и возьмёт Вову с собой. Тем более он вроде бы в немецком рубит. И вообще, то, что он, Швец, сейчас здесь видит, только начало. Скоро, очень скоро их объединение из областного превратится во всесоюзное, а потом в международное. И он, Эдуард Сергеевич, будет не каким-то вшивым генеральным директором, а президентом. Вова же, соответственно, превратится в управляющего департаментом. Мелкие кооперативы, по словам патрона, скоро начнут давить всевозможными ограничения постановлениями и пр., когда расчухают, какое уродливое дитя они произвели на свет, а их «Строитель» к тому времени разрастется в гигантскую структуру со своими собственными подразделениями на всех уровнях и во всех областях деятельности, их люди проникнут в правительство, так что раздавить их будет невозможно. Напротив, они будут поглощать всех и вся. А начало есть, и обнадеживающее. Треть чиновников в облисполкоме — их кадры. Ничего, что в хозяйстве ничего не пендрят, так как раньше занимались суффиксами и библиотечным делом. Это еще лучше: покладистее будут. Подонки, конечно, некоторые, но зато свои: за деньги мать родную продадут. Они будут послушно двигать «Строитель» вперед. А скоро, когда частная собственность и эксплуатация будут узаконены, дела совсем пойдут отлично, к им можно будет в открытую делать то, что они дел сейчас тайно. Верные депутаты, избранники народа, уже вовсю трезвонят «наверх»: работяги в комбезах от имени всех граждан Мелкобродска жаждут частной собственности и просто задыхаются без нее. Даешь частную собственность, демократию, свободу, равенство, братство, перестройку, коллективный секс и плю-рализм!
     Словно бы в подтверждение только что сказанному Эдуардом Сергеевичем, которому Швец начинал верить беспредельно, раз¬дался звонок (в отличие от приемной здесь стояло несколько аппаратов). На проводе была какая-то шишка из облисполкома, и Швец тут же передал трубку шефу.
        — Эдуард Сергеевич, — послышалось в трубке, — тут нам на регистрацию некий кооператив «Цемент» напрашивается. Я знать не хочу никаких строительных кооперативов, кроме твоего объединения. Отослал их к тебе. Бери под опеку, а потом уж будем речь о регистрации вести.            
       — Возьмем. Спасибо, — лаконично поблагодарил Разгудаев, разглядывая пляску голых женщин на экране.
       — Эдик, — раздался приятный голосок. В подпольных апар¬таментах Разгудаева появилась недавняя сногсшибательная молодка в юбке из кожзама. Она аккуратно сняла волосок с лацкана его пиджака и раскрыла увесистый югославский журнал мод.
     —  Эдик, я хочу вот это, — указала она на деваху в дутой кожаной куртке со множеством немыслимых для здравого рассудка финтифлюшек.          
     —  Вова, вызови нашего персонального портного, прикажи подать за ним машину.
     Минут через двадцать портной стоял по стойке «смирно». Эдуард Сергеевич поднял палец вверх, и портной бросился измерять Иринин бюст.
     —  Дорогая, кожу на юбке тоже надо бы заменить на нату¬ральную. Займись, — кивнул он портному.
     — Слушаюсь, — вытянулся тот.
     Летящей походкой Швец двинулся на свое рабочее место. Перед его просветленным взором проплывали западногерманские отели, в которых он никогда не бывал, девушки, похожие на помощницу (или как там ее) Эдуарда Сергеевича, «форды» и «линкольны», но его грезы рассыпались от все того же знакомого голоса в селекторе, от которого он вновь вздрогнул и, кажется, протрезвел:
     — Вова, у меня важные проблемы с Ириной Ивановной. Никого не пускать. Меня нет.
        — Но через полчаса совещание...    
— Совещание задержать.
Вова вздохнул и вспомнил, что ему сегодня нужно сочинить устав еще одной фирмы, которой в самом своём рождении суждено быть поглощенной объединением.

                Глава пятая
                ЧЕСТНЫЙ ВОР БОРЯ ХАПРЫГИН И «МЕРСЕДЕС»

        У першего друга патрона Борьки Хапрыгина предпринимательство было в крови. Ни одной профессии он толком за свою жизнь так и не освоил, зато собачьим нюхом чуял, с какого дела можно при известном стечении обстоятельств вовремя хапнуть хороший куш. А вообще Борька Хапрыгин был милейшим малым, жгучим брюнетом тридцати восьми лет, сама любезность, вежливость и элегантность, издающая запах одеколона «О жен». Перед дамами он изливался в изысканнейших комплимент и те его обожали, дуясь, правда, на его частые измены. Но утешал их, как мог.
       В дурные застойные годы Борька сильно пострадал, что составляло теперь особый предмет его гордости. Его почему-то постоянно садили за воровство и приписки. Первый раз на год, а во второй он схлопотал пятак. Занимался он своими делами вместе с Разгудаевым, но тот был тертым калачом и умел всегда оставаться в стороне.
        С наступлением лучших перемен стало можно воровать в открытую, причем, в несравненно более широких масштабах. И называлось это тетерь уже не воровством, а бизнесом, и сам уважаемым человеком считался тот, кто больше натяпал дензнаков.
        Став организатором крупного и перспективного дела, Разгудаев тут же приблизил приятеля к себе, сделав его техническим директором. Исполняя прописную директиву патрона на постоянное расширение географии объединения, Хапрыгин поехал в Прибалтику. Но в связи с сильно усугубившимся за последнее время самосознанием тамошних народностей, он вернулся оттуда не солоно хлебавши. Никаких контактов на сотрудничество в строительстве наладить не удалось. Правда, эмиссары демократического союза, слившегося с каким-то народным фронтом, загадочным образом узнав, что пращур Хапрыгина в пятом колене был нерусем, а также хорошо осведомившись о небезызвестных слабостях технического директора, предложили ему на коверканном английском полмешка денег. Разумеется, не просто так. Хапрыгин должен был под вывеской «Строителя» создать в Мелкобродске филиал упомянутой организации. Цель была глобальной: свержение строя, развал армии и государства. Для чего Хапрыгин должен был способствовать подстрекательству на саботаж и дезертирские настроения среди призывной молодежи, распространять дезинформацию и организовывать диверсии. Говорить время таких действий по инструкции следовало о праве наций на самоопределение, выходе республик из Союза, о великодержавном шовинизме, гнилой Российской империи и подлых бюрократах.
        Так как Борька плохо чего понял, тем более что образование у него было восемь классов, ему сей бред тут же беспрепятственно озвучили на русский. Эмиссары объяснили заблудшему, что ничего страшного в его будущей карьере нет. Под вывеской плюрализма можно работать, не стесняясь и почти не маскируясь. Если же КГБ и появится на горизонте, сразу можно будет поднять международный скандал по поводу притеснения инакомыслящих. У них, мол, такой механизм отработан.             
      Зело великое искушение настигло Борьку. Бабки позарез были нужны ему на новый «Мерседес», да и любил он их больше всех своих жен. Тяжко страдал он при виде плывущего в руки богатства. Надрывно мучился в жестоком соблазне, исходя на не¬трудовой пот. Но Борька был вором-патриотом. Он гордился вы¬растившим его государством и подданствам и, с честью выстояв в неравном поединке, наотрез отказался.
        — Правильно, — одобрил Разгудаев Борьку по его приезду, хлопая по плечу. — Строй нам менять незачем. Нам и при этом хорошо живется. А если надумал брать «Мерседес», не откладывай. Не думаю, что жить будет вскорости легче, поэтому сейчас нужно брать все, что не приколочено. Если приколочено — поднатужиться и брать тоже. Я вон целый бочонок золота накупил на всякий случай. Сколько у тебя наличности?
       — Не более ста штук, — пожаловался на жизнь Борька. — Не густо. Ладно, я добавлю за твою бдительность. Потом отдашь. 
       В Москву за «Мерседесом» поехали скромно, на простой «девятке». Борька как покупатель, Разгудаев как главный знаток подобных операции, Ирка для веселья в пути, а за рулём склонился лично проверенный патроном главный телохранитель и глубоко законспирированный начальник объединенческой контрразведки Виктор, по кличке Барбос, разбивавший ребром ладони два кирпича подряд и издававший во время этой акции, подобно не¬дорезанному и обвалившемуся со страху вепрю, возглас «йя-а!!!»
       Надо, по справедливости, заметить, что Разгудаев с Борькой Хапрыгиным тоже не были немоны: по причине ветра перемен они уже год как брали уроки у лучшего знатока карате в регионе, не так давно вернувшегося из мест заточения.
       Ирку строго предупредили: как только они окажутся в Южном порту, ей надлежит запереть все двери «десятки» изнутри, за¬крутить стекла и не реагировать ни на что. Ирка, как и указывали, закупорилась — и вовремя. Стоило только мужчинам уйти на разведку, как вокруг «десятки» закружили разные подозрительные личности.
       — Дэвушка, — орали представители юга, — «дэвятку» берем сразу, дэнги даем тоже.
        Ирка съежилась и пхала ногой какую-то задрипанную спортивную сумку, валявшуюся на полу и набитую, верно, каким хламом.
       Часа через полтора мужчины вернулись, разогнали стаю подозрительных типов, дали Ирке денег, чтоб она ездила на такси и развлекалась, как могла, до обеда. Встречу по какой-то дурацкой иронии судьбы назначили на Петровке. Сами сели в «Жигуль» и уехали.      
       После оформления документов в Комиссионке (или «комке) и уплаты смехотворно ничтожной суммы за «Мерседес» в размере, определяемом мудрыми государственными органами, они направились в тихий и хорошо обозреваемый район для передачи сверхкомиссионной суммы.
       —  Идиотская система! — ругался Хапрыгин. — Из-за того, что комок не определяет настоящую стоимость, приходится химичить и рисковать!
       —  Если б он определял тебе настоящую, ты бы и налог платил другой, — назидал Разгудаёв.
       —  Не нравится мне что-то это, — говорил Борька, поглядывая в зеркало заднего вида: там, впрочем, ничего особенного происходило, просто за ними, как они и договаривались, ехали две машины. Одна из них была заветным «Мерседесом», другая «Волгой», и в ней сидело четверо дюжих молодцов,
       — Не ной, все идет по программе, — утешил Разгудаев. Слишком больших причин переживать пока и впрямь не было. На обычной с виду «девятке» стояли пуленепробиваемые стекла, у Разгудаева и Хапрыгина было в карманах по автоматическому пистолету с глушителем, а Барбос с ними вообще не ехал, дожидался их в условленном месте, где должна была произойти сделка, и деньги хранились у него, как наиболее опытного мастера мордобития.
       На городской окраине у полуразрушенного дома остановились. Как было обговорено заранее, Хапрыгин вышел, а Разгудаев тут же отъехал в сторонку и чуть-чуть приоткрыл боковое стекло, образовав маленькую амбразуру на тот случай, если придется палить. Из-за развалин вышел бычьей комплекции мужчина в полугестаповском одеянии (на сей раз Эдурд Сергеевич позволил Барбосу сделать исключение). Он передал продавцам газетный сверток. Деньги считали долго, тщательно изучая на свет каждую бумажку. После того, как главный у них кивнул, давая знать своим, что все в порядке, Хапрыгину передали ключи от «Мерседеса». Он тут же вместе с Барбосом занырнул в него.
       Попав на Петровку, Ирина сразу увидела издали их «девятку». За нею стоял заветный черный «Мерседес». Мужчины ее давно поджидали.
        — Полный вперед! — восторгалась Ирина. На ее языке это означало то же самое, что «класс» или «блеск».
       С машиной Борьке повезло. Хоть «Мерседес» и был не нов, но выглядел идеально. По этому поводу Боря заказал кабак на всю ночь. А пока до вечера еще оставалось немного времени, поехал на огромную и шумную барахолку, благообразно названную пе¬чатью в конструктивном стиле надвигающейся эпохи вернисажем. Организовали «вернисаж» нахальные и бойкие комсомольцы из так называемого молодежного центра. Как можно догадаться по их изобретениям, комсомольцы не были сильно отягощены умственной деятельностью и, кроме порнографии и «жареного» самиздата, торговали здесь еще значками с самыми перестроечными лозунгами: «От работы кони дохнут», «Пошли вы все...», «Я — сотрудник КГБ», «Долой КПСС!», «Не стрелять!» (в связи с плодами антитабачной кампании). Лозунги оставили Борю равнодушным. После некоторых сомнений «он отказался от значка «Клуб теневиков», справедливо решив, что не стоит афишировать свой образ жизни. Наконец, остановился на простом и доступном для понимания «Борис, борись!»
        Вечер в снятом кабаке начался бурно. Боря купил патлатых музыкантов и заставил развлекать всю свою небольшую компанию. К полуночи Боря с Барбосом так нарюхались, что приняли «ночных бабочек» за каких-то агентов, к ним подосланных, и упустили блестящую возможность познакомиться с обобществленными женщинами, а заодно, не исключено, и их профессиональными недугами.
        Эдуард Сергеевич совершенно не пил, даже шампанское, ссылаясь на исключительную моральную устойчивость и твердые качества делового человека. Ирина, начинавшая пошатываться во время танца, балдела от фанатической стойкости патрона. С таким железным характером можно всего добиться, думала она сквозь поволоку из шипучих вин. Она и не догадывалась, что причина непитейного настроения патрона более чем прозаична: Разгудаев уж два года как был подшит по причине прежних весьма бурных похождений на почве Бахуса. Он не то что пить, нюхать боялся, когда Ирен на него дышала.      
        Под утро в «Мерседес» сел Разгудаев, а за руль «девятки» посадил начинавшего очухиваться Барбоса («если и разобьет железку—не жалко»), и они выехали за пределы Москвы.
       — Слушай, а где сумка? — спросил внезапно Разгудаев полу-вменяемого Борю. Тот промычал что-то, плюхаясь на заднем сиденьи и давая понять, что ведать ничего не ведает. Разгудаев подал световой сигнал к остановке, тормознул, подбежал к «девятке».
       — Сумка где?! — завопил он. — Которую я отдать должен по назначению.      
        —  Это дрянная такая сумчонка, что мешала мне всю дорогу? — спросила Ирина. — Наверное, мы забыли ее в гардеробе кабака.
        Не говоря ни слова, Разгудаев с визгом развернул «Мерседес» и повел его в сторону Москвы со скоростью сто восемьдесят. Вломившись в тихий с утра кабак, бросился в гардероб. Искомая сумочка преспокойно стояла в углу.
       — Эй, товарищ, — нервно попросил Разгудаев гардеробщика, — а, товарищ-ч, — от знобливого мандража он стал произносить не те звуки, — мы вчера сумочку оставили.
        Гардеробщик хотел было потребовать номерок и прочие доказательства собственности, но, взглянув на затрапезнейший вид сумчонки, махнул рукой:
       —  Забирайте!         
       Сумка по причине тяжести выскользнула из дрожащих рук Эдуарда Сергеевича, и из нее посыпались на мраморный пол килограммы денежных пачек.   Гардеробщика хватил столбняк.


                Глава шестая
                В «ОФЕЛИИ»

        Швецу надоело питаться в свинарнике для откорма производителей прибавочной стоимости, и однажды он решил выбраться на обед в центр. Тем паче в хапрыгинском «Мерседесе» были свободные места. Машины двинулись цугом в строгом соответствии с негласным табелем о рангах: за «Ниссан» шел «Мерседес», далее «Ауди», а за ними, по выражению Разгудаева, разное советское «железо». Кавалькада дружно припарковалась на стоянке, и нестройная толпа вразвалочку двинулась в сторону «Офелии» — одного из лучших городских ресторанов, расположенном на главном проспекте; ресторан этот по слухам, снующим в Мелкобродске, Разгудаев купил.
       Беспечное шествие людей новой светлой эры было омрачено набегом мужчины безумного вида, держащегося за живот.
       — Туалет! Есть в этом городе бесплатный туалет?!. — он цеплялся за одежды глашатаев новой эры, и Разгудаев с омерзением попытался стряхнуть его с себя, как большое одуревшее насекомое. Но безуспешно.
      Если бы Боря Хапрыгин был религиозным человеком, он бы сказал, что плоть грешна и что за ее отправления господу надо платить. Но он таковым не был и успокоил мужчину тем, что все новое и непривычное лишь свидетельствует о пропадавшем зазря громадном творческом потенциале народа, и что фантазия его, раньше преступно сдерживаемая, до конца еще не исчерпана, чему мы должны только радоваться. Однако пространные рассуж¬дения Бори Хапрыгина на общечеловеческие темы подействовали на мужчину не должным образом: он еще ретивее стал бросаться на граждан, на сей раз требуя пятнадцатикопеечную монету для входа в туалет.
       —  Да бросьте ему мелочи! — негодовал Разгудаев, — у меня, кроме сотенных, ничего нет.
        Хапрыгин долго искал мелочь, но она никак не отыскивалась. Внезапно он оставил свои бренные усилия и стал тщательно принюхиваться благородным орлиным носом. Так и есть, мелочь больше не требовалась. Боря побежал догонять соратников, оставляя гостя города один на один с нежелательным для каждого гостя происшествием.
        — Ты с нами? - спросил Боря Швеца, когда скверный запах остался позади. Тот пожал плечами.
       — Идем, — испытующе посмотрев на Швеца со свойственной ему ехидливой шутливостью, сказал Хапрыгин. — Попробуй.
       Любопытство победило сомнения, и Швец двинулся за боссами. У входа в ресторан стояли двое плотных ребят. Вежливо рас¬ступившись, они заперли за посетителями дверь. Финансовых воротил регионального масштаба встретил давно поджидавший директор ресторана, который любезно повел их по мраморной лестнице наверх.
        Да, тот ресторан, в который Швец заглядывал еще год назад, и нынешний представляли собою две совершенно разные вещи. Нынче «Офелия» была приведена в соответствие с высшими достижениями мирового дизайна. Подчеркнутая дороговизна кружевных воздушно-затейливых штор, кропотливейшей и искуснейшей работы деревянных панно, хрусталя, чеканки разом бросалась в глаза и ошеломляла. В просторном зале, устланном коврами, звучала приятная музыка, поодаль стояли отдельные, приподнятые над уровнем пола кабинки на двоих и на четверых.
        В первую персональную кабину уселся патрон со свитой, во вторую — Боря. Там же пристроились Швец и Барбос. Патрона сразу окружили щебетливые прекраснолицые официантки, и тот принялся рассказывать им скабрезнейший анекдот, приправлен¬ный терминологическим набором из словаря настоящего джентльмена, которого, по словам самого Разгудаева, отличают два качества: то, что он всегда чисто выбрит и, как правило, при полном половом истощении. Положительно реагируя на анекдот, женщины, соблюдая меру, громко смеялись.
        Боря Хапрыгин сразу начал сновать по залу, словно голодный хозяин по фамильному курятнику, щупая без разбору попадавшихся на пути официанток за ягодицы и груди. Женщин нравились его ласки, потому что Боря был душевным человеке и всегда благостно действовал на слух разными восторженными комплиментами, например: «Ах, какая нынче у тебя попочка!
       — Ты часто здесь бываешь? — спросил Швец Барбоса, скучливо у ставившегося в графин с морсом.
       — Всегда.
       Швец глянул в окно, но тут же отвернулся, потому что к чего интересного там не было; просто у гастронома напротив разъяренная толпа ординарных советских граждан с похотливой жадностью рвалась купить по талонам колбасу за два двадцать, которую выкидывали один раз в конце месяца для утоления нужд в еде. Вова дотянулся за графином с морсом, но Барбос опередил:
      — Позволь мне. У меня лучше получится. Всю жизнь наливал, только не себе. Я ж официантом работал, сам знаешь.
        Удовлетворив ностальгию по прежней умственной работе, глубоко законспирированный начальник контрразведки добавил просто и скромно:
       —  С тех пор я не могу питаться в столовых. Кушаю у своих в ресторане.
      Им подали закуски: шведский сервилат, бутерброды с черной икрой, венгерскую буженину, салат из мяса крабов и еще всякой такой чертовщины, о которой Швец представления не имел. Появилась и бутылка армянского коньяку.
        — Это предстоит осушить тебе, — сказал подсевший Боря, временно оставивший забавы с голоногими девицами. —Я за рулем. Впрочем, немножко-то и мне можно. Наши машины без разрешения Эдуарда Сергеевича никто не остановит.
Швецу становилось не по себе. Ясно, что тут десяткой не отделаться, а у него в кармане, как назло, было почему-то совсем пусто. Впрочем, он займет, решил Вова, и успокоился. Подошедшая официантка обратилась к Щвецу (только он один с непривычки продолжал уплетать деликатесы):
      —  Первое подавать? - Вова чуть не поперхнулся.
        —  Так еще первое будет?
       — Да, — холодно ответила официантка, потому что вид Вовы не располагал к ласкам. — Второе и третье тоже.
       Швец был уже настолько сыт одной закуской, что в него ни¬чего не лезло, и ему пришлось отказаться от первого, второго и третьего.
        Барбос начал делиться со Швецом подробностями поездки за «Мерседесом».
        —  Мы кое-что из подлинных картин попутно купили в Эрми¬таже. Шеф любит искусство. В Эрмитаже теперь старые ненужные картины на распродажу частникам предлагают.
        Швец с любопытством глянул на Барбоса.
        — Странно как-то. Ездили вы в Москву, а «ненужные» кар¬тины покупали в Эрмитаже. В Питере Эрмитаж-то.
Начальник контрразведки сильно смутился, Смущение бы¬ло свойственно его грозной натуре. Но Боря со смехом под¬бодрил:
        — Ну не в Эрмитаже, так, значит, в Третьяковке, какая разница, да, Витя?
        — Как расплачиваться будем? — задал, наконец, Швец давно волновавший его вопрос.
       — Ты спрашивал еще у кого-нибудь об этом? — приставив ладонь ко рту, насмешливо спросил Боря.
        — Нет.
        — Ну тогда ладно. Не опозорься больше так, — и добавил другим тоном: — Здесь все оплачено на годы вперед. Это наш ресторан. Собственный. Уразумел?
        После окончания трапезы директор «Офелии» подсел к Боре с гроссбухом, где хранились финансовые отчеты.
        — Ладно, с этим потом, — отмахнулся любитель ягодиц и свежих женских филе. — Как охрана?
        — Охрану надо бы усилить. Народ с улицы буйствует в обед. Есть просит.
        — Посторонних чтоб ни одной рожи не было! — грозно вмешался в разговор Разгудаев, прохаживающийся мимо. — Вон тот тип, что у окна — почему его не знаю? — указал  он  на прожженного завсегдатая местных притонов.
        — Это мой знакомый, — оправдательно произнес директор. — Покушать пришел.
                —  Убрать!
       — Слушаюсь, Эдуард Сергеевич, — сробел директор «Офе¬лии». Его знакомца словно ветром сдуло.
        — Так вот, насчет охраны, — робко и участливо продолжил директор заведения. —Может, нам Одноухого взять? Он пятерых раскидал как-то.
        — Одноухий не пойдет, — сказал свое слово Барбос. — Он блатной, а здесь спокойный человек нужен.
       — Так он бы свою блатату и гонял. Больше бы управы на нее имел, — настаивал директор «Офелии».
        — А что, с этой точки зрения есть смысл, — рассудил Боря. Ладно, мы подумаем, посоветуемся, а позднее тебе скажем, как быть.
          Когда сели в «Мерседес», чтоб вернуться на службу, Швец спросил Борю:
        — А кто из наших состоит в охране у Эдуарда Сергеевича?
         — Вова, — с блаженной улыбкой ответил технический директор, — ты ведь сам понимаешь, кто знает много, стареет, что?..


                Глава седьмая
                ЗАГАДОЧНОЕ ЖЕНСКОЕ СЕРДЦЕ

        Вову Швеца женщины любили, но странною любовью. Успех — если это явление можно так условно обозначить — был совершенно специфичен. Стоило ему появиться на новом месте службы, и постепенно все молодые сотрудницы становились его друзьями. Они вверяли ему интимные секреты, спрашивали совета, кому отдать предпочтение, мужу или приятелю мужа, неизменно звали на перекур, хотя Вова почти не курил. Очень скоро превращаясь в любовниц его друзей, знакомых и сослуживцев, они оставались платонически верными только ему, неформальному, как бы теперь сказали очумевшие от свободы слова журналисты, поверенному глубин женской души, по-прежнему делясь тайнами, которых у Вовы, если бы их можно была облечь в материальную форму, накопилось на добрый десяток томов. Вова порой диву давался, как можно вверять столь щекотливые вещи первому встречному. Однако он заблуждался. Многоопытные представительницы прекрасного пола женским чутьем угадывали в нем не первого встречного, а понятливого и вполне безопасного мальчика для откровений с задатками простофили. Вове хоть и было двадцать восемь, но он имел облик безусого вьюноши, божьего одуванчика. Казалось, сам бог создал про него поговорку: маленькая собачка до старости щенок.
       Невзирая на строжайше-яростный приказ патрона «Баб на работу не брать ни одной!», одна из них не могла по известным причинам там не утвердиться. Это была небезызвестная Ирина. Она вроде бы считалась младшим бухгалтером, хотя никто никогда не видел, чтоб она что-то считала, сидя за калькулятором.
        Ирина тоже не составила исключения в отношении Вовы. Ее надменной холодности хватило ненадолго. Уловив удобный момент, она перестала, наконец, делать вид, что не узнает его и призналась, что они с Вовой когда-то давно были знакомы. И тут же разоткровенничалась о шмотках, фирменном нижнем белье, купленном на местном «барахле», и об алкоголизме послед¬него мужа.
       Да, тому минуло уж восемь лет, и Вова поначалу сам ре¬шил, что обознался. Просто мысли не мог допустить, что увидит давнюю знакомую в столь неожиданном амплуа. А было это так.
        Барбос позвал Вову на маленький бордельеро по случаю вне¬запного отъезда родителей. Мороз был трескучий, и они устали приплясывать у подъезда барбосиного дома в ожидании приглашенных дам. Вова, проявляя принципиальность, заявил, что ждать больше не будет. Барбос, демонстрируя упрямство в задуманном, велел ждать. Упрямство восторжествовало и было вознаграждено: дамы вскоре появились. Знакомая Барбоса оказалась серой и глупой пташкой. Единственным ее достоинством было то, что она привела с собою сногсшибательную подругу в моднейшей шубке и шапке из песца. Когда она сняла шапку, по плечам расплескались черные, как смоль, волосы, преобразив ее в еще более лучшую сторону, хотя, казалось, дальше некуда. Звали ее Ириной. Вова зарделся, запыжился, как петух перед гаремом, всячески пытаясь понравиться незнакомке. Та вроде бы стала благосклонна к нему, даже положила шутя голову на плечо и, когда уже казалось, что дело в шляпе и Вова собрался, нарушив деликатность, уволочь жертву на расправу, та встала и заявила с играющей усмешкой: — А мне Витя Барбос больше нравится.
        Барбос выдвинутому заявлению несказанно обрадовался, а Вова разобиделся, однако у него хватило ума не ударить лицом в грязь и проявить себя «современным парнем», то есть самодовольным самцом, который смотрит на женщин безотносительно, как на неизбежную и третьестепенную часть своего жвачного существования. Он быстро одел пальто и проинформировал, что пойдет гулять с серенькой барбосиной пташкой. Но только они вышли из квартиры, как «современный парень» улетучился, и вместо него вновь заговорил разобиженный Вовик. Он сказал, что гулять вовсе не собирается, в лучшем случае проводит внезапно всученную ему судьбой третьесортную даму до ее дома. А девушка глупо хихикала и просила лишь об одном одолжении: постоять еще минут пять в подъезде. Через пять минут дверь квартиры отворилась, и Вовик услышал Иринин голосок:
        — Посмеялись и хватит! Заходите! Расставим все на прежние места.   
        Оказывается, действие шло по сценарию. Подруги заранее договорились разыграть их, чтоб посмотреть, как джентльмены будут себя вести в возникшей экстраординарной ситуации.
        — Скука, все одно и то же... А тут хоть поэкспериментировать для разнообразия, — просветила Ирина.
        — Нет, ты видел еще такое? — то ли возмущался, то ли удивлялся Барбос, которому, в отличие от интеллигентного Вовика не нужно было стараться выглядеть «современным парнем, потому что он им и был. — Разыграть они нас решили, а! Ну ладно, хоть тоску развеяли,    
        Ирина вновь склоняла голову Вове на плечо — в перерывах между употреблением алкогольного суррогата, приготовленного по личному рецепту Барбоса с добавкой большого количества апельсинового сиропа (для снятия едкого привкуса сивухи). Суррогат употреблялся с целью более скорой постановки полового вопроса на современный нравственный уровень.
        — Ну, как ты себя чувствуешь после нашей шутки? — допытываласъ Ирина.
        — А никак, — разошелся Вова, начинающий более и более ощущать себя героем и донжуаном, и это убеждение крепло с каждой опрокинутой стопкой. — Мой жизненный опыт подсказывает, что если сегодня отвернулась такая как ты, то завтра мне улыбнется другая, лучше тебя.
        Приведенная сентенция Ирину чем-то заинтересовала, она оставила наигранно-кокетливый тон и стала говорить серьезно и доверительно.
        — Что же мне делать, посоветуй. (Ну вот они, советы, началось, подумал Вова.) Я прогуляла пять дней на работе. У тебя нет знакомого врача, который сделал бы мне справку?
        Через пять минут они уже ехали к Вовиному знакомому врачу несмотря на одиннадцать вечера. Но поездка оказалась безрезультатной, потому что в то время знакомые Вовы были в основном честными людьми. И платонический разговор продолжился уже у Вовы на коммунальной кухне.
        — Знаешь, Вова, — продолжала Ирина, усиленно ощущая потребность в дальнейшей исповеди, — я хочу быть с тобой откровенной. Мне все надоело. Не знаю, как жить дальше. Чувствую, ты мне станешь другом, я хочу этого. Но только другом, — подчеркнула она.
         — Что ж ты прогуляла рабочие дни? — Вино, мужчины... В этом все дело, — искренне призналась Ирина тоном невинного и наивного ребенка. — И много их у тебя было, мужчин? — полюбопытствовал Вова, кажется, собиравшийся спросить что-то совсем другое.
        —  Двести двенадцать, — не задумываясь, тут же ответил ангел, и в ее светлых голубых глазах, которые не отражали ничего, кроме святости и невинности, присущей взглядам не¬порочных мадонн кисти лучших мастеров Возрождения, светилась младенческая грусть. Она вперемежку с не ведающим о страстях вопрошением теплилась в прекрасном личике и чуть вздернутом носике неземного существа.
        Адскую машину, прокручивающую в возбужденных Вовиных мозгах возможные и невозможные варианты совершения греха при отсутствии всяких для того условий, внезапно почему-то застопорило. Вова закашлялся и, стараясь выглядеть спокойным, спросил:
        — Ты что же, специально вела им счет?
         —  Да, — ответил младенец, а личико по-прежнему оставалось самим выражением раскаяния, сожаления и при этом чистоты. — А это что, плохо?..
         — Ты из-за денег, да? — с надеждой предположил Вова, не отвечая на вопрос.
         — Нет, — признался ангел во плоти. — Просто из интереса. Началось у меня все с пятнадцати лет. А теперь... Теперь уже любой мужчина, как бы красив он ни был, не вызывает во мне никаких чувств.
        Кандидатура на двести тринадцатого мужчину, по крайней мере, в лице Вовы, была под угрозой: очень кандидату это число не понравилось. И не то, чтобы он был чересчур суеверен, нет. Уж больно шибко число ошеломляло и грозило всякими непредвиденными осложнениями. А Вова был жизнелюбив и не хотел помирать.
          — Ты была замужем? — чтоб как-то отвлечься от своих ни¬кому не нужных размышлений, решил продолжить допрос Вова, все более склоняясь к выводу, что извечная роль друга ему как-то больше подходит.
         — Да, но развелась. Часто стала изменять, — грустно и неторопливо посетовала кающаяся перед несостоявшимся канди¬датом. — После развода нигде не работала. Жила за счет любовников. Это что, плохо, да? — вновь подняла она на него в ожи-дании просветления   свои полные   непорочности   голубые глаза.
       — Вова, я случайно слышала ваш разговор с Барбосом в коридоре. Он  сказал, что мы телки ничего, одна первого, другая третьего класса. Вы что, женщин на классы делите?!
        — Да, — подтвердил Вова, охотно поменявшись ролью с интервьюируемой. — Для удобства и экономии словесной энергии. — На четыре класса: первый, второй, третий и... семнадцатый. Приходит, например, Барбос и начинает хвастаться: «Я вчера с такой павой познакомился, закачаешься». Я ему сразу, конечно: «Какой класс?» Он мне: «Третий». Тут мне все и ясно. Тем более его третий класс для меня семнадцатый означает. Я для классификации установил понижающие коэффициенты.
        — А почему сразу семнадцатый?..
        — Ну... мы так договорились.
        — Семнадцатый класс, это, наверное, что-то ужасное, — расстроилась девушка.
        — Да, — сознался Вова, — хуже не бывает.
        — И вы таких девушек тоже в гости приглашаете?
         — Я нет, а Барбос да. И ловит меня на том, что выдает их за третий, а то и за второй класс. Вот у нас все время путаница и получается.
        — А кто из нас первого класса — я или подруга? — в лоб задала Ирина вопрос, от которого Вова тут же упорно отстранился. Ему не хотелось делать комплименты.  Друзья должны сдержанны.
      — Вова, а можно я тебя спрошу? Если можно, — не отступала Ирина. — Почему ты так неважно одеваешься?
       — У меня нет любовницы, которая бы меня содержала, — сердился из-за разрушенных экспектаций Вова.
       — Ну ладно, — согласилась девушка с глазами мадонны, орошенными вдохновением легендарного да Винчи, решив сделать исключение для платонического друга. — Как нехорошо я поступаю, ведя такую пошлую жизнь. Я останусь у тебя здесь на недельку, идет?
        И тогда Вова открыл ей страшную тайну: в двух комнатах, что рядом, храпели соседи, а в третьей — старший Вовин брат с женой. Квартира-то — коммунальная.
        С той поры следы ангела во плоти затерялись. Лишь однажды, год спустя после этого случая, идя по городу он заметил, что следом за ним медленно движется такси.
       — Эй, Вова! — крикнула шикарно разодетая деваха. Это была Ирина. Она отпустила таксиста и пошла рядом с Вовой. Потребность в исповеди упорно жила в чистом и недосягаемом для плоти женском сердце.
        — Теперь я богатая! — куда и девался ее прежний невинный тон. — Вернулась с гастролей из Баку. Ах, какие там иностранцы, сирийцы, алжирцы, какие мальчики!
        Заметив удивленный взгляд Вовы, пояснила:
        — Зачем работать бесплатно. Теперь я получаю валюту и живу беспечно.  Пойдем в «Офелию», перекусим.  Песню клёвую закажу... Да нет, ты не подумай ничего, плачу я... Мне поговорить по-человечески хочется, понимаешь. Рожи, тела потные... Я за все эти месяцы ни с кем не говорила по-человечески. А мы ведь с тобой друзья. Ты так умеешь слушать,ты все понимаешь...
        Вова смотрел на Ирину и не узнавал ее. Какая наглая и само¬уверенная она стала! От мадонны оставались только глаза. Но в них горело бесстыдство. И матюги из нее сыпались, как из рога изобилия. Рабочие мужики никогда не ругаются столь изощренно. Все это было неприятно. А от женских исповедей Вова не знал, кому исповедоваться. Он наотрез отказался ехать в то время еще советско-социалистическую «Офелию».
    Вот такой странной любовью любили Вову женщины и при развитом социализме, и при зрелой перестройке. Да, с тех пор минуло восемь лет, и сейчас, став важной дамой, исполненной степенности, достоинства и опыта, правой рукой будущего Президента, Ирина снисходительно кивнула Швецу, не подавая при этом никаких намеков к тому, чтоб вспомнить конкретные детали из прошлого. А он не стал настаивать. Тем более кто-то из классиков заметил, что встреча с минувшими женщинами сродни встрече с покойником.

                Глава восьмая
                «ЕДИНОДУШНО ОДОБРЯМ»

        Эдуард Сергеевич всерьез разболелся ангиной, что нарушало его далеко идущие замыслы и приходилось очень не кстати. Борька Хапрыгин пообещал ему достать импортную таблетку в капсуле, которая, по его словам, обладала моментальными целительными свойствами. Правда, предупреждал Борька, возможен побочный эффект, но это ерунда.
        Капсулу он и впрямь достал. Но после ее употребления Эдуарда Сергеевича, который раньше все же еще как-то умудрялся ездить на работу, так скрутило, что он так крючком и лежал, не в силах разогнуться, и карало его, как не карает грешников в огненной геенне.
        — Ты чего мне подсунул, собака! — рычал Эдуард Сергеевич в промежутках между приступами рвоты. — После твоей таблетки у меня основное заболевание в побочный эффект превратилось! Мне уже не до ангины!..
        С трудом очухавшись после «лечения», Эдуард Сергеевич срочно созвал всех своих подручных, объявив, что пора собирать кооперативы на конференцию и узаконивать давно проводившиеся руководством деяния.
        — Демократия нам ни к чему, а вот ее видимость мы соблюдать обязаны, — сказал он Швецу. — Все пункты повестки дня запротоколируешь, как принятые общественностью. А ты, — обратился он к директору «Офелии» — заготовь хорошей закуски и коньяку — ящика три держи в резерве. Чтоб демократия была в полном охвате.
      — Тут загвоздочка маленькая, Эдуард Сергеевич, — любезно заговорил директор ресторана. — По городу слухи ползут, что какие-то избранные лица у нас в «Офелии» питаются, а простых смертных не пускают. Слухи дошли до горисполкома. Те грозятся нас прикрыть, если мы народ пущать не будем.
       Эдуард Сергеевич глубоко задумался. «М-да?» — неопределенно спрашивал обычно он в такие минуты, что-то прикидывая. Все молчали, ожидая решения патрона.
        — Вот что, — наконец, изрек он, — завтра же дайте в областную газету объявление, что вы принимаете от трудящихся заявки на абонементное в течение месяца обслуживание. И ткните этой газетой в рожу горисполкому.
        —  Но... постойте, не понимаю, — недоуменно пожал плечами директор «Офелии». — К нам же толпа народа хлынет, это же катастрофа!
        — Да, да, зачем! — загалдели вокруг.
        —  Вы все сказали? — обвел глазами присутствующих Разгудаев. Подручные затихли. — Плату за обслуживание установите такую же, как с нас берете — пятьсот рублей в месяц. Только в газете об этом писать не надо. Посмотрим, много ли трудящихся захочет питаться в вашем кабаке!  Вот так нужно соблюдать демократию и ублажать тупых бюрократов! — назидал с какой-то недоступной  для  присутствующих  высоты  гроссмейстер чиновничьих игр.             
        — Ну Разгудаев, ну ты голова! — в восхищении расхохотался Борька Хапрыгин. — Такой ход придумать!  Научи меня хитрости, а?      
        — Хитрости у тебя самого хватает. Бесхитростные люди на «Мерседесе» не ездят?
        Потом Разгудаев представил новых работников — бывшего ведущего экономиста областного «Агропрома», одного из лучших юристов области и заведующего кафедрой психологии университета. (Разгудаев упорно внедрял практику перекачки умов в свою систему). Перед специалистами была поставлена судьбоносная задача: опираясь на прорехи в законодательстве и хаос переходного периода, создать гибкую систему извлечения максимальных прибылей. В случае зажима властями того или иного рода деятельности система эта позволяла быстро и без ущерба переключаться на другой, куда ленивая мысль законников еще не успела проникнуть. По сути дела, то была интеллектуальная игра высококвалифицированных специалистов в кошки-мышки, которая позволяла выкачивать деньги у полудремотного общества любыми способами. С тактическими задачами в этой един-ственной в своем роде и тщательно засекреченной игре вполне справлялась и «сошка помельче». Взять хотя бы один из самых крупных кооперативов объединения, всю работу в котором вы¬полняли наймиты  (там, кстати, Эдуард Сергеевич числился по совместительству председателем). Кооператив работал по сис¬теме «ноу-хау» , а попросту скупал на госпредприятиях, руково¬димых «валенками», оборудование и перепродавал втридорога. Если же руководитель госпредприятия начинал вдруг упираться, ему давалась крупная взятка под видом устройства на работу в кооператив. И все шло как по маслу. Юридически в том ни¬какого криминала тогда не было. Кстати, «Строитель» не знал забот с транспортом, механизмами или материалами. Они снимались с остросоциальных программ и незамедлительно передавались ему. А все потому, что многие мелкобродские начальнички «подрабатывали» в объединении таким образом.
        Когда же местные власти наложили на торгово-закупочные кооперативы сумасбродный налог, кооператив системы «ноу-хау» на следующий же день превратился в производственный. Давалась эта метаморфоза с элементарной простотой. Перепродажа обору¬дования оформлялась как «установка и пуско-наладка», а электронщики, собаку съевшие на своем темном ремесле, сочиняли тома хитроумных операций, существующих только на бумаге.
        Трудно сказать, кто из этих специалистов, щедро оплачиваемых Разгудаевым, внес большую лепту в процветание фирмы, но деятельность психолога была не из последних, если не одной из первых: он, по крайней мере, лучше других знал, кому, когда, сколько и в какой форме нужно дать в интересах дела. И, надо заметить, зачастую его старания приносили более значимый результат, чем головоломные теории экономиста.
        Разгудаев всю местную власть водил за нос, словно несмышленышей из детсада. Они еще только начинали думать, а его не¬сколько ходов, заранее просчитанных, давно уже были сделаны. И возрастающий капитал давал новую силу.
Итак, после представления специалистов задуманная конфе¬ренция пошла в намеченном русле. Ввиду чрезвычайно увеличившегося размаха фирмы решено было «Строитель» на международный манер переименовать в «Стройинко», Эдуарда Сергеевича отныне величать Президентом.
        Быстро утвердили оклад Президента, который выражался в туманной формуле «средняя зарплата рабочего с коэффициентом 3», вскользь упомянули о том, что основную прибыль берут себе пайщики. Единодушно подняли руки, хотя почти никто не представлял, что все это означает в конкретных цифрах. Сей финт немедленно запротоколировали, подписали, после чего присутствующие напились и расползлись по квартирам, словно тараканы после газовой атаки: кто как мог.


                Глава девятая
                ДВА ЭДУАРДА

        Однажды в резиденцию Эдуарда Сергеевича прибыл его тезка. Впрочем, одинаковыми у них были только имена, все остальное было разным. Эдуард Моисеевич Сипкус. Председатель московского кооператива «Торгсервис». Он же директор москов¬ского внешнеторгового представительства объединения «Стройинко». Он же председатель кооператива «Скупка». Доктор меди¬цинских наук. Народный депутат. Бывший главврач Мелкобродского областного психодиспансера.
        Эдуард Разгудаев никогда не был шовинистом, поэтому в его разрастающейся империи бок о бок миролюбиво трудились представители разных благодарных национальностей страны. Исключение составляли разве что «Торгсервис» да областной Мелкобродский пеиходиспансер, где стараниями Сипкуса радели исключительно только «свои люди» (кроме разнорабочих и млад¬шего медперсонала). Но эти организации, как можно догадаться, особенно сумасшедший дом, Разгудаев не создавал, и они были включены в состав «Стройинко» на особых договорах.
У читателя сразу возникнет недоуменный вопрос: какое же отношение к описываемой империи имела такая солидная организация, как областной сумасшедший дом. Да самое простое: все врачи и завотделениями состояли с легкой руки Сипкуса но совместительству в кооперативе «Торгсервис». Тогда возникнет сразу ряд других недоуменных вопросов. В частности, какое отношение медики, врачи имели к торговому сервису? Тут для краткости, наверное, следует ответить так: такое же, какое отношение имеет катастрофа в Чернобыле к республиканскому конкурсу «Очаровательные груди-90».
        Или, почему тогда Сипкус, Эдуард Моисеевич, доктор медицины, быстро переквалифицировался и стал специалистом по купле-продаже леса, железа и противозачаточных средств? Ответ: потому что диагнозы типа «паранойя борьбы» или  «мания величия» стало ставить труднее  (так как нынче каждый с чем-нибудь да боролся). А также в немалой степени потому, что торговля — дело более перспективное, чем лечение психов в одной из областей Нечерноземья, доведенной до нищеты и выморочности. Представители «Торгсервиса» долго разъезжали по области, но ничего, кроме заколоченных и порушенных изб, не видели, да убогих старушек, всю жизнь горбатившихся на колхозный строй и заслуживших право помереть в одиночестве среди развалин.
        Здесь словно бы много лет свирепствовала злобная татарская орда, борясь с местным народом нещадно, как с саранчой, под¬лежащей истреблению. Тайга, самая большая в Европе, шумевшая семьдесят лет назад, была посечена под корень и вывезена в юж¬ные, западные регионы и за границу. Зверь выбит. Посевы уничтожены. Оставались только обильные северные воды, но и до них добралась неведомая орда, решив повернуть на юг. Повсюду можно было наблюдать уже начавшееся строительство каналов, на которые были потрачены миллионы. Взятые из кармана местного же народа. Какое-то чудо остановило вдохновенное шествие новых преобразователей России. Да может быть, еще то, что в мелкобродских реках теперь текло больше серной кислоты, чем воды.
        Нет, Эдуард Моисеевич прекрасно знал, что взять с убогого Нечерноземья нечего, и приехал он сюда с недавно купленной в Москве квартиры не за этим.
        — Ну как поживаем, милейший? — сердечно пожал Эдуард Моисеевич руку Эдуарду Сергеевичу.
       — Помаленьку, — скупо ответил Эдуард Сергеевич. — Вова, поставь-ка нам кофе.
        Эдуард Моисеевич удостоил Вову взглядом, оценивающим его не более, чем ветошь для обтирания ног.
        Эдуард Моисеевич был дороднейший и приятный мужчина, чуть полноватый, с южным загаром и покато-дугообразным носом. Одет он был безукоризненно, с иголочки, но в то же время и просто—светлый костюм и рубашка с модной выкройкой без галстука.
                — Что ни говори, а легче всего отмывать товар у вас, в российской глубинке, — признался Эдуард Моисеевич. — Здесь еще свята вера в идеалы будущего, все воспринимается на эту самую веру.
                —Где ты видел российскую глубинку-то? — риторически воскликнул со свойственной ему небрежностью и развязностью Разгудаев.— Здесь самое обычное советское болото, и населяют его советские люди. А советскому человеку все по хрен, потому что родина ему — весь земной шар. Если бы здесь не советские, а русские жили, я бы сейчас лес не из Сибири выписывал, а в двадцати верстах отсюда.
                — Да, да, — кивал Эдуард Моисеевич тезке, — в твоих словах есть доля истины.
                — Эдуард Моисеевич, передай в Москве Севе, — протянул Разгудаев объемистую машинописную рукопись, — это мой труд по экономике. Два доктора и один кандидат наук три месяца сочиняли. Надо срочно опубликовать.
                — Наслышан, — улыбнулся Сипкус. — Пропустят ли? Больно ты вульгарно социализм поносишь.    
                — Да я хоть «Майн кампф» напечатаю. А вам хватит фитюльки миллионными тиражами гнать под заголовком «Секс — это радость» по два рэ за штуку.
                — Мы теперь, в связи с изменением конъюктуры, другое печатаем, — заверил Эдуард Моисеевич. — «СПИД — страшное дело» называется. И даже благотворительностью занимаемся: перечисляем сиротам ноль целых одну десятую процента от прибыли издания.
                — Ну, ну, — Разгудаев отпил смакующе кофе, закурил и продолжил другим тоном — тоном состоятельного хозяина:
        — Танки я скупил в войсках.
        —Землю копать? — с надеждой предположил Сипкус.
       — Э, нет. Это в войсках так думают. Землю у меня «Катерпиллеры» роют. А танки я купил как танки. Целых два десятка.
        Поперхнувшись горячим кофе, Эдуард Моисеевич с изумлением уставился на тезку, не находя слов. А тот продолжал:
        — Ничего, что башни сняты. Башню поставить — дело третье, у меня умельцев хватает.               
        — Лучше бы их за границу толкануть, — тронутый безоглядной доверительностью шефа, посоветовал Сипкус. — Сталь-то легированная, особых сортов. Переплавить — и за кордон, на валюту.
        — Не надо, по-хозяйски остановил Разгудаев. — Развели демократию для недоумков и фашистов. Те сели на шею и ноги свесили. А мой дед их из берданки стрелял. Так вот, не люблю я, когда мне кто-то ноги на шею норовит. Затем у меня и танки.
        — Зачем привлекать к себе лишнее внимание. Живи ты тихо-то! — Сипкус не поленился, притворил дверь. — Что с титановыми сплавами делать будем? На экспорт запрещено — стратегическое сырье. А куш бы хороший взяли — миллионов семь в свободно конвертируемой...       
           — У нас есть тут одна идея, — как всегда значительно произнес Разгудаев. — Наштамповать из титана лопаты.  Даже черенки можно надеть для убедительности. Улавливаешь?..
        — А что... — Эдуард Моисеевич с любопытством уставился на коллегу. — Дьявольский вариант!
        — Стопроцентный, — подтвердил Разгудаев. — Сегодня же надо заняться.
        — Эх, Эдуард Сергеевич, — поразмыслив, произнес Сипкус. — Стопроцентный другой вариант: взять в банке многомиллионную ссуду и прожрать ее на зарплату. А взятки — гладки. Многие умные люди давно так делают.


                Глава десятая
                МЕНТЫ НЕ ДРЕМЛЮТ

        Странный человек в летней шляпе, которого Вова встретил в первый день работы, стал периодически появляться в апартаментах Разгудаева. Он выполнял какие-то его задания. Какие — никто не ведал. Лишь несколько лет спустя Вова узнал случайно — доставал наркотические препараты.
        Странный человек, так и будем называть его, был болен. В мед¬карте его фиксировался диагноз: шизофрения. Надо сказать, наиболее ответственные и секретные свои задания Разгудаев поручал именно психбольным, даже в штате их у себя держал. Подбирать подходящие кадры помогал небезызвестный Сипкус, бывший главврач облпсихдиспансера. Чуть что — что с дурака возьмешь! И набрехать на пребывающего в неведении руководи¬теля может, и уголовщиной заняться. Дурак, одним словом, он дурак и есть. Доверия к его словам мало. На нары его все равно не отправят никогда, что бы ни натворил, в худшем случае в родную психушку пропишут.
        Ничего этого в то время Вова не знал, поэтому очень удивился, когда секретный работник Эдуарда Сергеевича начал красть в конторе (у родного-то хозяина!) все, что под руку попадалось: от телефонных аппаратов до только что купленных по блату жен¬ских трусов в сумочке у машинистки. Терпению пришел конец, когда из приемной, пока Вова отлучался в туалет, пропал персо¬нальный компьютер. Пришлось обо всем доложить патрону.
        — Вот что, — кратко сказал Разгудаев, — он мне изрядно надо¬ел. Надо убирать. Сдавай его в ментовку. Пусть отдохнет немного.
         Вову этот кретин тоже сильно притомил — устал ходить каждый день за новыми телефонными аппаратами.

        Следователь незамедлительно появился на следующий день в кабинете у Разгудаева. Пожал тому руку.
        — С чем пришел? — недовольно спросил Разгудаев. — Только скорее!
        — Эдуард Сергеевич, ваш новый работник Швец Владимир Родионович оказался стукачом.  Он  бросил на  вашу  фирму пятно. — Какое еще пятно?..Написал донос. Вот его заявление. Прочтите. Эдуард Сергеевич быстро изучил содержание стандартного листка.
           — Ну и что! Все написано с моего разрешения! Крыша у мужика съехала. Посадить вы его все равно не посадите, а для психушки самое то. У меня нет другого способа заставить его перестать стать ползать сюда. Занимайтесь!
         Итак, машина закрутилась. Следователь обошел всех работников Разгудаевой конторы, раз десять опрашивал и самого «доносчика». Работники стали на Швеца коситься: черт знает, чего он там понаписал, если мент вместе с помощниками уже второй месяц ходит, талдычит одно и то же, при этом ссылаясь на заявление секретаря Президента.
       Швец стал скрываться от них, но его непременно настигали дома. Подобные «странности» его поведения не ускользнули от бдительного ока служителей Фемиды. Стала отрабатываться версия об изначальном обмане следствия. Ему намекнули, а не сам ли он у себя воровал те злосчастные телефонные аппараты. Дело стало принимать неприятный оборот. У Швеца началась бессоница. Свои считали его стукачом, менты - коварным вором. Жизнь и вовсе потеряла привлекательность. А обнаглевший странный человек, у которого «съехала крыша», по-прежнему беспрепятственно ходил в контору и воровал все, что можно было унести, даже цветочные горшки.
        Однажды ревнивые служители Фемиды вновь нагрянули в офис «Стройинко» и заявили, что начатое расследование они передают в прокуратуру второго городского района. Дело в том, что компьютер был украден в одной части здания, а женские трусы - в другой. А та часть здания, как было в конце концов успешно доказано следствием, относится ко второму району.
        Поэтому, когда на следующий день пришел новый следователь из прокуратуры района номер два, специалист по трусам, размер сорок шесть, и потребовал начать все по порядку, Щвец взвыл не своим голосом и убежал с рабочего места.
       — Черт знает что! - выругался специалист. — Не поймешь, кто тут из них псих!
        Полдня Швец скрывался на располагавшемся поблизости клад¬бище, прячась за надгробьями. Покойники не отличались назойли¬востью, и их молчание действовало благотворно. Зато после обеда схлопотал выговор за прогул.
      — Почему глаза красные, недосыпаешь, что ли? — спросил шеф после нагоняя.
        — Вообще не сплю, Эдуард Сергеевич! — вырвалось у Вовы. И он поведал о тотальном терроре, обрушившемся на него с того злосчастного момента, когда он по совету Разгудаева написал за¬явление о пропавших вещах. — Почему сразу не поставил меня в известность?— Но вы же предупреждали, чтоб не беспокоить вас по пустякам...— Мои люди для меня не пустяки, запомни, Владимир Родио¬нович. Разгудаев попросил его набрать телефонный номер из записной книжки. Взял трубку.
        — Почему мешаете работать моим людям! — зарычал неистово шеф.—Меры не знаете! Что значит «трудно доказать»! С дураком справиться не можете. Чтоб я твоих холуев здесь больше не видел, а шизика убирайте от меня, как хотите, все!
        — Ничего нельзя поручить! — разорялся он, нажав на ры¬чаг. — Не расстраивайся, Владимир Родионович, — добавил пат¬рон гуманно. — Чтоб ты хорошо себя чувствовал, будешь получать с первого числа тысячу. И вообще работа твоя в скором времени значительно облегчится, но это зависит только от тебя. Найди мне девушку-секретаря с безупречными внешними данными...
        На детективной истории была поставлена точка. Последний раз делегация следователей настигла задрожавшего было Влади¬мира Родионовича с одной целью: потребовать у него письменный отказ от претензий на похищенные вещи ввиду их «малоценности» (компьютер всего-то стоил сорок тыщ). Возражать тут было очень трудно, потому что Вова хорошо знал следующую инструкцию:
                ИНСТРУКЦИЯ
                §1. Мент всегда прав.
                §2. Если мент не прав, смотри §1.

        После того, как Вова соблюл все, что от него требовалось, посещения товарищей, наконец-то, прекратились. А психа-клептомана, который рассказывал сотрудникам байки о полете в систему Альфа Центавра, втихую крал вещи, потом опять рассказывал и опять крал — изыскали все же возможность отправить на очередное лечение.

                Глава одиннадцатая
                В ПОИСКАХ КРАСАВИЦЫ

        У Швеца начались новые заботы. Теперь он днями и вечерами крутился по универмагам, ресторанам, автобусным остановкам, самолично выбирая подходящих девушек на должность секретаря Президента. Пробовал дать и объявление в газету, но эффект оказался наименьшим: каждая неказистая дама непременно норовила испытать в конкурентной борьбе свои женские прелести и «семнадцатый класс» заполонил«Стройинко». Поручить кому-то еще столь деликатное дело было ненадежно. Барбос за время бескомпромиссной слежки за конкурентами окончательно дисквалифицировался в «классовом» вопросе.
        Постепенно между Президентом и будущим заведующим департаментом (как было обещано Швецу) установился не оговаривавшийся специально ритуал в отборе. Когда в приемную наносила визит очередная претендентка, Швец объяснял, что еще не знает, взяли кого-нибудь уже или нет, что он справится сейчас об этом у шефа, и нырял к тому в кабинет. Шеф, попыхивая сигареткой, как бы между делом выходил в приемную, якобы не замечая кандидатку, а в действительности внимательно её изучая краем глаз. Затем, вернувшись в кабинет, говорил что-то вроде следующего:
        — «Не тот сорт» или: «Ты что, Владимир Родионович, белены объелся?» Или еще: «Она слишком интеллигентна. А мне надо такую, чтоб во французском белье, ноги кверху и — в постель.
        После чего Вова возвращался в приемную и, так как несостоявшаяся кандидатка шефа в лицо знать не могла, объявлял, что начальство, оказывается, уже секретаршу взяло.
       Сначала происходившее забавляло. Порой в приемной решения судьбы дожидалось по пять-семь представительниц прекрасного пола. Но потом, когда число отказов достигло угрожающих размеров, а дело с места не двинулось, все это Вову стало настораживать. Окончательно в тупик его поставил тот случай, когда он привел «потрясную» волоокую красавицу, которая могла вроде бы покорить любого.
        — Ну как? — нервно допытывал Разгудаева Вова. — Берете?
       — Хороша, хороша, ничего не скажешь, — говорил Разгудаев, пуская клубы дыма. — Но... не беру.
        Вова остолбенел.
       — Эдуард Сергеевич, скажите честно, вас что, кольцо на ее правой руке не устраивает? —  Кольцо здесь ни при чем. Мне все равно. Пойми, у нас фирма. Мы не можем брать кого угодно. Надо поискать еще ва¬рианты, а эту держи про запас.
        После такого резюме Вова сдался. Разгудаеву, верно, не угодишь. Плевал он быть сутенером, пусть и «фирменным», пусть и за тыщу в месяц. Лучше сам подаст ему кофе и вынесет очередной ящик с пустыми бутылками после гостей.
         А в городе уже сновали по всем углам слухи: а Разгудаев-то— миллионер в Ялте дворец из мрамора строит, а начальников-то, даже самых высоких, он в одном халате принимает, положив ноги в ботинках на стол, а секретарь-то у него мужик, мужик! По десять проституток для развлечения ему зараз приводит!
        Слухи дошли до толстозадых и вредных теток из городского контрольно-ревизионного управления, основная идея которых была такая: если кто-то получает больше них — так за что же боролись! (После такого восклицания положено было многозначительно раз¬вести руками, внушительно и административно сотрясая тройным подбородком и умопомрачительно гигантским тазом). Очень возму¬тившись тем обстоятельством, что куча бездельников гребет такие суммы, блюстители справедливости пробовали нагрянуть с проверкой, но Разгудаев приказал выгнать их в три шеи и передать: «Не ваше свинячье дело, кому и за что я плачу мои бабки. Уволю вас вместе со всем вашим КРУ!..»
        Слухи — вещь коварная и непредсказуемая. Слухи — детище зависти. Они интригуют, сбивают с ног, а слабонервных взывают к активной панике и сумасшествию. Когда Щвец уже наотрез от¬казался искать претенденток на пост секретаря, они все валили и валили пуще прежнего. Работал городской беспроволочный телеграф. Как-то во время подготовки очередного слета бизнесменов в приемную развязно ввалилась деваха, размалеванная и раскрашенная, в чисто символической мини-юбке, которая почти не скрывала трусиков, в черных колготках, футбольных бутсах, с дикообразьей, торчащей вверх гривой белобрысых скатавшихся волос (последний крик моды, вызванный и недавними выступлениями советских сексо-эстрадных бомб, делом доказавших, что они готовы на все).
       — Ну че, парниша, подхожу я? — неожиданно грубым и глухим, как у алкаша, голосом, фамильярно спросила она, для убедительности демонстративно вильнув тазобедренным аппаратом.
        — М-мы уже взяли, — начал было Швец.
        — Хорош лапшу вешать, парниша! — она хлопнула опешившего Вову по плечу. — Хочу, чтоб сам начальник апробировал! Где начальник? Хочу начальника!
        Прибывающие на слет бизнесмены стали подозрительно коситься на Вову — верно, думали, что его подруга пришла делать разборки.
        — Да иди ты отсюда! — цедил сквозь зубы Вова, вежливо стараясь улыбаться сияющим фракам и «дипломатам».
        — Че, иди! Не надо в кофе лить какао, мальчик. Сами зазывали девушек — а теперь иди! Я тебе пойду! — деваха вытащила из сумочки пистолет Макарова, который оказался зажигалкой, и приставила к виску Швеца. — Веди к начальнику, не то застрелю. Или голодовку объявлю, прямо тут!
       Доставалось Швецу. Трепыхавшуюся футболистку пришлось погрузить на плечо и вынести на улицу. С лестницы доноси, визгливые восклицания: «Хочу начальника!..»
       Но однажды, когда всякие надежды оказались утраченными, ему повезло. Случайно услыхал о конкурсе красоты и его победительнице. Победительница была длиннонога и симпатична, как и следует быть «Мисс...», но ничего поразительного в ней не наблюдалось. По крайней мере, таких «мисс» в приемной перебывала не одна. Но Разгудаев оказался на изумление покладист и краток:
        — Бери девушку, Владимир Родионович. Курите? — он бросил на стол золотистую пачку «Ротманса», блеснув дорогими перстнями.
        — Нет, — испугалась девушка. Да, Разгудаев любил престижность. Главное, что дипломированная красавица, и все тут.
        — Когда сможете приступить к работе?
        — Меня отпустят не раньше, чем через месяц, — робко произнесла девушка.
        — Владимир Родионович, купи французские духи, конфет и еще чего там потребуется, всучи кому надо, но чтоб девушка работала у нас с завтрашнего дня!
        — Но, — совсем испугалась девушка, — мне могут сделать запись в трудовую книжку... не ту. Стаж, сами понимаете...
        — Какие мелочи! — воскликнул Разгудаев. — Мы напишем, что вы пожелаете. Хотите — новую трудовую книжку вам заведем. Нет проблем! А пока, Владимир Родионович, приготовь нам кофе, дружок. В последний раз. С завтрашнего дня этим будет заниматься Леночка... Да, возьми в кассе тыщ десять — и чтоб ни одной русской щепки в приемной я не видел!
          — Что из посуды? — угодливо спросил Швец. — Самовар?
          — Самовар прибереги для себя. А мне турку из серебра. Что б все — из серебра!
          — С наличностью в кассе плохо, — осведомил деликатно Швец.
— Зато у меня хорошо, — Разгудаев залез в карман пиджака, протянул Швецу ключ. — Отсчитай.
        Тот открыл огромный Разгудаев сейф, доверху заваленный пачками банкнот, словно худая канцелярия макулатурой. Леночка сидела ни жива, ни мертва. Видимо, она с трудом переваривала все то, что тут происходило.

                Глава двенадцатая
                ВЕЩИ, УМОМ НЕ ПОСТИЖИМЫЕ

        После придания фирме общемирового статуса, во всяком случае, по внешним атрибутам, виды ее деятельности достигли ошеломляющего разнообразия и никак не хотели умещаться во вполне определенное название «Стройинко». Толпы деловых людей с утра дожидались очереди на прием у Президента. Одни предлагали разводить раков, другие змей, а третьи вообще открыть публичный дом и лететь в космос. Президент был человеком широкой натуры, в детали не вдавался, велел всех их скопом принимать в «Стройинко», лишь бы давали прибыль.
        Самые популярные и самые скандальные передачи централь¬ного телевидения то и дело вкрапляли в эфир дорогие рекламы, прославляющие деятельность всемогущей фирмы. Так одна из таких реклам освещала электронное подразделение корпорации: крупное предприятие, оснащенное дисплеями будущего века, вдоль которых неспешно прогуливаются миловидные девушки-операторы в белых халатах, дающие иногда словесные команды автоматике. Другие кадры очень красноречиво демонстрировали энергетическое и интеллектуальное могущество «Стройинко»: гигантский роторный экскаватор загружал углем состав за соста¬вом, а из угля перерабатывающие фабрики получали чуть ли не конфеты «Птичье молоко». Следующие кадры показывали лично самого Президента, поднимавшегося по трапу в самолет с надписью «Стройинко» на борту. Самолет следовал не иначе как рейсом в Нью-Йорк.
        После подобных реклам со всего Союза в канцелярию Вовы Швеца приходили мешки с письмами, пестрящими всевозможными предложениями и просьбами. И все было бы прекрасно, если бы не одна существенная деталь: отвечать на письма было нечего. Ибо электронное предприятие, так прославленное теле¬видением, к глубокому прискорбию, представляло собою не что иное, как небольшую комнатенку, где два жуликоватых типа хранили купленные компьютеры, а потом перепродавали их. Роторного экскаватора и тем более воздушного лайнера в «Стройинко» никогда и в помине не было и быть не могло. Правда, угля хранилось целых пять тонн — его по пьянке вывалил во дворе водитель самосвала.
        — Эдуард Сергеевич, — выпучив глаза говорил Швец, с ужасом указывая на залежи писем, — что с ними делать-то?
        — Боря Хапрыгин с комиссией их посмотрят, и то, что оставят — сжигай.
       Боря Хапрыгин, как правило, оставлял почти все без и изменений. Полдня во дворе корпорации горел костер из идей, суждений и замыслов. Не успевал догореть огонь, как Эдуард Сергеевич вновь повелевал перевести на телевидение пятизначную сумму за очередную рекламу того, что не существовало в природе вещей. И это, между прочим, тогда, когда рабочим в «локомотивных» подразделениях фирмы уже второй месяц не платили зарплату, Сей бред с трудом уместился бы в мало-мальски ясной голове.
        Как-то в канцелярию Швеца позвонили из министерства угольной промышленности что-то насчет роторного экскаватора. Домогались непременно самого Президента. Вова доложил.
        — Скажи, что меня нет, — недовольно зевнул Разгудаев; дескать, что, сам не можешь догадаться!
        — Но они уже целую неделю звонят по междугородке. Не скажу ведь я, что экскаватора у нас нет!
        — Мыслишь правильно, — одобрил Президент. — Вот что скажи, что я сейчас в Нью-Йорке на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, а у экскаватора... Как думаешь, Владимир Родионович, может у роторного экскаватора отвалиться колесо?..
        — А черт его знает, —пожал плечами Вова. — Уж больно большое у него колесо-то.
        — Ну вот, так и скажи, что колесо у экскаватора отвалилось, хоть и большое.
        Еле-еле отвертелся Вова от министерского работника, отдуваясь, весь в поту, то и дело, словно попугай, твердя спасительную фразу: «Я не специалист, я только зав канцелярией...»
        — Эдуард Сергеевич, — прибежал Вова к своему крестному отцу по новой жизни, — зачем это все, не понимаю, а?..
         — А ты поменьше спрашивай, — мягко постукал Вову по плечу Разгудаев. — Тебе платят. И весьма неплохо. Вот и делай то, за что платят. А понимать будут другие. Им тоже за это платят.
        Потом Вову в не меньшей степени стало удивлять второе лицо в империи — Боря Хапрыгин. У того появилась своя странность. Он каждый день приносил в канцелярию Вовы Швеца длинные списки с именами специалистов, которых следовало принять в растущие, словно грибы после дождя, новые и новые структуры «Стройинко». Прием специалистов следовало отдавать приказом, на них заводились личные дела, их определяли в профсоюз — в общем, все по науке. Специалисты эти впоследствии получали поощрения, ездили в командировки, но... Вова лично их в глаза никогда не видел и мог лишь догадываться о том, живые они или мертвые.
        Насчет структур тоже были некоторые неясности. Так одна такая структура по документам располагалась в двухэтажном особняке на улице Героев социалистического соревнования. Но особняк тот был снесен еще три года назад за ветхостью, и на его месте росла лебеда.
        — Хм! — воскликнул Боря, сам не ведавший дотоле о таком казусе. — Ну ничего, как снесли, так и построят. А пока люди поработают в полевых условиях. В лебеде.
        Постепенно Вове начинало мерещиться, что он существует в некоем трансцедентальном мире абсурда, где все повисло вверх тормашками. Впрочем, рядовому гражданину сложно было разо¬браться, что такое нынешний абсурд: то ли тяжкое наследие проклятого застоя, то ли светлый путь к обещанному счастью.
       Однако несмотря на некоторую, метафизичность происходя¬щих вокруг явлений пышные приемы, шелест ассигнаций и многочисленные конференции с неизменным коньяком оставались вполне осязаемыми. Причем, казалось, что этого самого коньяку в «Стройинко» больше, чем нефтеналивных цистерн в последнем рекламном ролике.

                Глава тринадцатая
                БЕСПЕЧНЫЕ ДНИ

        Вскоре после того, как красавица была, наконец, найдена, потянулась полоса беспечных дней. Разгудаев набрал кучу за¬местителей, они воротили всю работу, а сам больше ничего не хотел делать и теперь спал до обеда у себя в логове. Леночка подавала ему на серебряном подносе бразильский кофе, а Вова по странному капризу патрона каждое утро покупал тому ведро живых тюльпанов на рынке. Кроме первой красавицы Разгудаев приобрел еще устрашающих размеров черного английского дога, который охранял покой господина. К часу-двум дня Разгудаев выползал из кулуаров, словно медведь из берлоги, заспанный и потому хмурый. Они вчетвером (еще Швец, дог и Лена) заваливались в роскошный лимузин и ехали в «Офелию», где уже было накрыто. В центре самого большого стола садился Разгудаев, слева от него красавица, справа Швец, а далее — подручные и замы. Трапезу без Разгудаева никто не смел
начинать. Дог сидел поодаль и свирепо наблюдал за людьми словно строгий секретарь райкома партии, которому завалили медвежью охоту. Президент в основном и виделся с исполнителями на этих роскошных обедах.
        — Слыхали, — говорил Борька Хапрыгин, с аппетитом уплетая лосятинку, — один москвич три миллиона себе на зарплату выписал.
        — Он своих товарищей-кооператоров подвел, вот и все! - возмутился зам по капстроительству. — Сам-то себя до гроба обеспечил, а нам опять очередной налог влупят.
        — Да, — подтвердил зам по борьбе с рэкетом, — не мог зарплату на сто-двести «подснежников» раскидать, как приличные люди делают!
       — Доходы должны стать закрытой темой, — резюмировал теперь уже вице-президент фирм Борька Хапрыгин. — Народ не любит богатых. Он может пожаловаться властям. А власти у нас — как народ. По крайней мере, для виду.
         — Пока конкуренцией в обществе не пахнет, бояться нечего, — вступил в разговор Разгудаев. — Бояться другого надо, это верно. Где гарантия, что завтра не придет пролетарий с ломом и не раскулачит? Законы изобретаются каждый десятками, сами знаете. Поэтому я всегда говорил: наша основная задача — брать. Брать где только можно и все, что можно. И вкладывать, только не в расширение производства — опасность конфискации остается — а в золото. И закапывать его в землю до наступления лучших времён. Помяните мое слово: через год-два мы вынуждены будем искать другие формы существования. Об этом думать нужно сейчас.
         Замы одобрительно молчали, тщательно пережевывая пищу.
         — Вот, — взмахнул вилкой зам по борьбе с налогами, нарушив молчание, — шум на всю страну подняли, двенадцать танков наши коллеги на Запад продали. А сами этих танков, и самолетов на десятки миллиардов нашим друзьям подарили, которые, как теперь выяснилось, нам вовсе и не друзья, а совсем наоборот — это как? Ни хрена себе подарочки! Им можно платно, а нам за деньги нельзя!..
        За подобными разговорами проходила обычно трапеза в «Офелии». Иногда она заканчивалась принятием прохладительных или более крепких напитков, после чего все потихоньку расходились, хотя кто-то еще оставался играть в бильярд или в соседствующий с залом ресторана кегельбан. А иногда, если на то были веские причины и дела не клеились, шеф портил аппетит. Он выходил из-за стола и, энергично отмеривая шаги взад и вперед, развертываясь при этом на каблуках, словно подчеркивая, что находится на территории, где исключительно все является его собственностью, начинал допрашивать винов¬ного. Английский дог в те минуты представлял собою психический барометр хозяина: он, зорко и злобно наблюдая за объектом нападения, тоже начинал, подобно и Разгудаеву, ходить взад и вперед вдоль стола, устрашающе виляя огромным туловищем, а то и принимался сдержанно рычать. Однажды, когда зам по экономике, выражаясь на языке ведущих бизнесменов, «прос...» важную сделку, и Разгудаев совершенно был вне себя от ярости, дог вдруг прыгнул сзади на обмершего, сидящего на стуле зама, поставив лапы тому на плечи и, тряся телячьей головой, с высунутым лопатой языком, с которого свисала слюна, принялся делать движения, характерные для молодого резвого кобеля, не избалованного вниманием сук, после чего сва¬лил вконец опозоренного зама на пол, опрокинув на него тарелку с борщом.
        Вот поэтому каждый старался доблестно исполнять обязанности и приходить к обеду, что называется, на коне: боялись не столько Разгудаева, сколько его пса.
        Но чаще обед завершался тихо и мирно. После пары шутливых выпадов против першего друга Борьки Хапрыгина, который умудрился выпить все вино столетней выдержки, Разгудаев вновь, вместе с ближайшей свитой, погружался в мягкие голубые кресла автомобиля и трогался. Вел машину сам — любил иногда порулить. Леночка подчеркнуто садилась рядом с ним (она начинала себя считать очень важной персоной, ведь сам Президент приблизил ее, и никому не хотела уступать завоеванного пер-венства). Это, правда, не мешало кооператорам, глядя ей вслед, ехидно перебрасываться между собой: «И чего он ей столько платит! Мы бы на его месте непременно сотни две скинули за кривые ноги!..»               
        — Что ты мне вчера про полтергейст рассказывал, Владимир Родионович? — вопрошал между тем Разгудаев, смело идя на красный (он всегда так ездил, утверждая, что его машину в городе никто не посмеет остановить). — Вот я думаю, если начнется этот самый полтергейст и с меня и Леночки разом упадет одежда, чего мы станем делать?
        Леночка со стремящимся угодить кокетством улыбалась плоской шутке Президента. Когда подруливали к конторе, Президент заметил:
        — Соседство кладбища подвигает на философские раздумья, — и пообещал: — Я вот там, на холме, непременно поставлю памятник Борьке Хапрыгину — на коне и в треуголке.
        Пока патрон отдыхал, Вова и Лена скучали в приемной.
        Им было велено следить за текущими событиями. Но с той поры, как всю работу стали тащить замы, текущих событий в конторе было маловато. В приемной стояла в основном тишина. — Приглашаю тебя сегодня в ресторан, — сказал Вова, решивший, что нельзя дать пропасть такой девушке.
        — Ты? Меня? — усмехнулась красавица. — А на чем ты меня повезешь?
        — На такси.
        — Хм, я хочу на машине, и желательно, на иномарке.
        — У меня будет. Со временем, — добавил Вова, с удивлением смотря на вчера еще скромную и запуганную Леночку.
         — «Со временем», — передразнила Леночка. — У меня тоже много чего со временем будет. А мне нужно сейчас. Что ты можешь мне предложить? Зарплату, которую тебе из милости назначил Эдуард Сергеевич?
        Вова озадаченно уставился на Леночку. Он ее не узнавал.
        — А если бы у меня был такой же сейф с деньгами, как у него?
        — «Если бы». У тебя его до-олго еще не будет. А если б был — тогда бы и поговорили!
        «Подрастающее поколение», — подумал изумленный Вова, но ничего больше не сказал.
        Заняв первое место на конкурсе мелкобродских красавиц, малоопытная Леночка считала себя вне досягаемости. Поэтому первые визиты Ирины она воспринимала равнодушно.  Но благодушно-фамильярное отношение к последней Эдуарда Сергеевича стало ее постепенно озадачивать. Ирина же вела себя независимо и просто и, казалось, вовсе не считала Леночку соперницей. Леночке было семнадцать, а Ирине двадцать семь, и многие вещи, которые Леночка только начинала постигать, для Ирины были давно решенными, и позволяли действовать уверенно и прямо. Положение еще осложнилось тем, что более всего по инициативе Ирины они сдружились, и по юным представлениям Леночки она не могла теперь в открытую идти против старшей подруги. Леночка очень переживала.
        — Хочу спросить у тебя совета, Ир. Прямо не знаю, что мне делать. Он все время так смотрит ни меня. И не раз уже намекал... ну ты понимаешь. А я не могу: он противный и старый.
        — Знаешь, — отвечала   Ирина, — в   моей   жизни   были моменты... разные. Но это были необходимые моменты.


                Глава четырнадцатая
                ПОСЛЕДНЯЯ РЕЧЬ ПАТРОНА

        Кто знает, что там произошло в конце концов, но первая красавица, взлетевшая на недоступную высоту, столь же стремительно упала вниз. Это стало всем ясно, «когда на очередном обеде в «Офелии» девушка уселась не на свое коронное место возле Президента, и даже не за один с ним стол, а в глубину зала, где обычно трапезничали отнюдь не приближенные. Да, Леночка оказалась внезапно отверженной.
       А деятельность «Стройинко» развивалась полным ходом. Президент ударился в политику. Он не жалел субсидий на предвыборную кампанию. Вслед за ним кандидатами в народные депутаты областного Совета стали баллотироваться почти все его замы и руководители подразделений. Для усиления позиций «Стройинко» вновь собрал грандиозное совещание представителей ста восьмидесяти организаций, входящих в его структуру от Балтики до Тихого океана. Зал ломился от работников прессы, радио и телевидения. Эдуард Сергеевич был неотразим в белом костюме, белых ботинках, белой рубашке с оборками на груди и бабочкой...               
       Казалось, фирма цвела пышным цветом и впереди сияло одно лишь светлое будущее. Ведущие специалисты разных областных надстроек и солиднейших предприятий сломя голову бросали насиженные места, должности, завидные оклады, за честь считая пристроиться в «Стройинко», хотя бы где-нибудь с краю. Не отставали и бывшие работники обкома партии, просидевшие там по двадцать лет, а теперь, как только ветер подул в другую сторону, дружно начавшие поливать грязью выпестовавшую их «совесть нашей эпохи». Теперь, за пазухой у Разгудаева, партия была им больше не нужна. Ползли слухи, что через месяц-другой «Стройинко» превратится в международный концерн с миллиардными оборотами…
        Однако несмотря на оные, внезапно выяснилось, что фирма не в состоянии оплатишь последний банкет руководства... Как такое могло случиться, в голове не укладывалось. Многие решили, что то была чья-то неудачная шутка. А тут какой-то обиженный вниманием Президента кооператор, которому мало хватило, рассердившись— всегда найдутся такие дотошные вредители — выступил по областному радио, заявив, что никаких миллиардных оборотов и в помине нет. Есть просто кучка жуликов, искусно дурачащая поверившие в их могущество организации и выкачивающая из них весьма недурные дивиденды за «крышу». Вернее, за ее видимость.  Бывшие партийцы, состоявшие на службе у Разгудаева, приуныли.
        Эдуард Сергеевич нагрянул с ответным возмущенным спичем, подготовленным ведущими юристами и доказывающим гигантизм его владений, грозясь при этом привлечь незадачливого кооператора к суду за разглашение коммерческой тайны системы «ноу-хау». Разоблачителя выгнали из региона в двадцать четыре часа, но какого-то кардинального влияния на рост успехов это не возымело. Напротив, работники вскоре устроили бунт по поводу очередной задержки получки. Выдавать им свои кровные трудовые сбережения из огромного сейфа Эдуард Сергеевич не хотел, а поступлений на счет не было. Коронуя цепь неприятных и совершенно немыслимых событий, подразделения стали выходить из состава фирмы десятками. Эх, Леночка, Леночка!.. Она была первым невинным звеном в крушении таких блестящих и, казалось, близко осуществимых иллюзий.
        Жизнь мельтешила стремительно, словно тасуемая колода карт. Приближенные меняли портфели быстрее, чем получали зарплату. Одни выдвигались, вторые продвигались, а треть задвигались. Обстановка нервозной неопределенности повисла над фирмой. Каждый день полнился какими-нибудь ошеломляющими слухами то о невероятных налогах, которые собирается спустить облисполком, то о гигантских долгах фирмы, которые она не в состоянии погасить, то о штрафах, то вообще о закрытии компании.
         В один прекрасный день изрядно уже поредевшие завсегдатаи «Офелии» (Эдуард Сергеевич почему-то туда больше не ходил) пришли на обед и вместо привычного стола, заваленного черной и красной икрой, лицезрели одинокий, но очень большой котел с картошкой в мундирах. Безо всего. Где-то в углу сидел очень грустный директор «Офелии». Он размышлял о возможной поездке на Соловки. Правда, не в качестве туриста. Его коллеги уже месяца не видели денег и продали последний гарнитур из кабинета. Миф о могуществе Эдуарда Сергеевича таял с ужасающей быстротой. Вскоре горсовет и вовсе конфисковал лавку, содрав с нее вывеску «Офелия» и заменив ее на «Рассвет». Что там «рассветало», никто не знает, потому что лавка не работала: горсовет в последнее время сильно перестроился и, успешно сгноив на полях половину урожая, кормил тружеников прямо по телевизору.
        А вскоре пропал Борька Хапрыгин. Его арестовали в аэропорту (он собирался на симпозиум вице-президентов). Говорили: домой отпустят не очень скоро. Лет через семь-восемь. В прессу стали просачиваться разные дурные статьи под интригующими заголовками: «Империя», «Загадки «Стройинко», «Президент мыльного пузыря». После подобной «рекламы» кандидатура Разгудаева в депутаты не прошла, хотя кое-кто из его друзей, живущих скромно, не кидавших пока денег на особняки и кричащие шиком машины, достиг желанной власти.
        В последний раз Эдуард Сергеевич собрал приближенных, на сей раз в сумрачном городском баре, расположенном в полуподвале с сырыми стенами. К тому времени он английского дога продал, а Леночку выгнал. Леночку — за служебное несоответствие (предположительно, какие-то неувязки во «французском белье»). А дога — за то, что вконец подорвал международный престиж фирмы, изъев в клочья диваны и кресла, а также наделав груду мерзких лепешек в приемной, кабинете и даже в любимой серебряной турке Президента. (Многие, между прочим, облегченно вздохнули, не боясь более собачьей экзекуции).
        — Всю лишнюю шушеру увольняйте, — хрипловатым голосом заявил патрон. — Кранты «Стройинко». Но я своих не бросаю. У нас есть еще кое-что. Закон о материальной ответственности должностных лиц вступает в силу с первого октября. А пока мы можем смело взять еще одну ссуду, продать, что только можно, и хапнуть это все себе. К первому октября мы нашу фирму официально закроем и организуем новую. Как говорится, чистыми руками. А Борька Хапрыгин дурак, дурак, конечно,— с братским и горьким сожалением добавил Эдуард Сергеевич. — На чем попался — на ерунде! Есть миллион и один способ честно нагрести прорву денег. А его на дедовские методы потянуло. Соскучился. Говорил я ему, говорил, да что толку!.. Дал бы я  ему,  конечно,  сейчас  эти  паршивые  восемьдесят  кусков, возместил бы убыток, чтоб срок хоть в два раза скосили. Да у самого спросят, где взял...
        — А как мы назовем нашу новую фирму? — спросил один из самых стойких соратников — Барбос.
        — Это не так важно, — сакраментально заметил патрон. — Лишь бы мозговой центр варил... Мы назовем ее малым предприятием. А может даже и большим. Ну, очень большим. Размером с оставшуюся страну дураков.


                ЭПИЛОГ

       Ранним осенним утром Эдуард Сергеевич Разгудаев прибыл на поезде в обычном купе в Москву. Впервые он был без телохранителей и свиты, без любовницы и без машины. Из вещей у него была только старенькая, невзрачного вида сумка, та самая, которую они по рассеянности забыли когда-то в гардеробе одного моесковского ресторана.
        Утро выдалось серым, промозглым, моросил мельчайший, как пыль, дождь. Эдуард Сергеевич не любил Москву, хоть и прожил здесь больше десяти лет. Она напоминала ему один гигантский вокзал, где все бегут, спотыкаются друг о друга, а глаза у бегущих оловянные и пустые. Нынешнюю Москву он не любил вдвойне, потому что она, как небо от земли, отличалась от прошлогодней, леденя душу абсолютно пустыми прилавками и километровыми метровыми очередями за водкой, куревом и ржаным хлеб. Его всегда начинало охватывать непреодолимое желание решить неотложные дела и поскорее смотаться отсюда.
        Разгудаев нанял частное такси и подъехал к многоэтажному зданию из стекла и бетона, вершина которого таяла в хмуром небе. Поднялся на скоростном лифте в поднебесье, где встретивший его молодчик с накачанными бицепсами, проступавшими сквозь фирменный пиджак, проводил в главный зал штаб-квартиры.
Хозяин, рослый мужчина лет сорока, с пышными усами, полулежал в кресле, положив ноги на стол, заставленный хрусталем. Он молча указал жестом: дескать, садись. Всемогущий в мелкобродском регионе Эдуард Сергеевич уселся на пуф в позе человека, который приготовился к большой порке.
        — Вот, — Разгудаев поставил на стол старенькую сумку.
        — Ну натворил ты дел, Разгудаев, — пошевелил правым усом Хозяин, никак не реагируя на присутствие сумки. — Как мы уславливались: твоя основная задача — стать председателем областного Совета депутатов. Народных депутатов, заметь. И все шло к тому, если б не твоя дурацкая коммерческая самодеятельность. Гигантоманией мучишься, «президент»!.. Не мог год-другой потерпеть, пожить, как люди живут, как народ. Неужели мне повторять тебе прописные истины, что богат не тот, кто урвал нынче куш, а у кого власть. Да озолотили бы мы тебя завтра, в двойном размере против того, что ты сейчас отхватил! А, как волка ни корми... Короче, вышел ты у нас из доверия, Разгудаев. Чуть не завалил ответственнейший регион в цепи нашей страте-гической деятельности. Слава богу, своего человека все же удалось пропихнуть. Но какими трудами! По лезвию бритвы шли! Не продвинули — другой бы у нас с тобой разговор вышел. Можешь быть спокоен: покроем мы твои грехи в последний раз, помня старые заслуги. Прокуратура тебя не тронет. Но и только. Денег у тебя до конца жизни хватит... если реформы не будет. Так что ступай, ступай... Своя голова на плечах. Да, — остановил Хозяин, словно бы что-то вспомнив. — Сумку-то забери. Мне она ни к чему. Мы давно мелочевкой, Эдуард Сергеевич, не занимаемся. Растем... — Хозяин выгодно показал белоснежный ряд зубов.
        Беспокойство Хозяина за разгудаевские миллионы было напрасным. Он давно их перевел в доллары и перегнал на личный счет в Швейцарском банке.
        Эдуард Сергеевич возвращался в Мелкобродск, изучая только что купленные материалы последней сессии Верховного Совета. «Да пошли вы ... — вдруг злобно подумал он. — Последний год живете. Приползете ко мне скоро, товарищи».

                г. Вологда. 1990 г.