Милые, да влюбленные глупцы

– Она меня не любит, я ей безразличен!
– Ну что же ты, Винс, как тебя возможно не любить? Ты
терпок и мил, возможно, ты не показал ей сполна какой ты
славный человек, – сказала девушка, поправляя пышный локон.
– Показал, я показал ей всю любовь сквозь мои слова, сквозь мои
стойкие намерения и свои работы, но все тщетно.
– Ты рисовал ее? – восхитилась она.
– Рисовал и много, и страстно рисовал… – сказал тоскливо
юноша.
– Так у вас была близость… как же она не пылает к тебе
любовью?
– То была страсть, не любовь.
– Значит ты влюбился в падшую? – удивленно, без осуждения,
произнесла шепотом девушка.
– Нет, что ты! Она достойная девушка, на столько, что я ее
не достоин.
– Винс промолчал, но все же в последствии добавил, –
Она живет в проявлении всего к ней золотом, я же любовь свою к
ней рисую…
– Она богата, – как отрезала девушка фактом сухим и
безнадежным.
– Для нас она богата, Морвен, но главное богатство ее – ширь
взглядов, да красота души.
– Надеюсь же, достоинство и богатство души ее окажется
золотым, нежели-то позолоченным.
– Понимаешь, родная, она мне будто не темнеющее серебро,
намного ценнее любого метала, что меня бы сделал богачом.
Винс являлся сам по себе очень сдержанным молодым
человеком и очень скудным на эмоции, однако с подругой его
душевной был очень ярок в проявлении своего нутра.
– Ты так про любовь красиво говоришь, неужто ли так она
должна являться?
– Так, именно так, Морвен. Неужто ли с Френсисом ты
подобного чувства не испытываешь? – удивленно кивает ей
молодой человек.
– Испытываю, испытываю конечно! Но…
– Любовь не терпит «но» Морвен! – заявил так четко он.
– Да как же объяснить мне это чувство… будто пусто так,
что я боюсь. Мы так юны, но торопит он меня с кольцом.
– Его ты носишь уж полгода, – с напоминанием и строгостью
произнес он.
– Неужели это срок? – с возмущением легким произнесла она, и
отвлеклась, когда же их любезный друг входил в дверь, поправляя
длинные вьющиеся волосы.
– Даниель, мой маленький нарцисс! Откуда же ты такой
скромняга вылез в такую рань? Вряд ли к нам на чай, у тебя
новости?
– Никто из нас не пьет. Увы! – многозначительно улыбнулся
Даниель, вновь поправляя длинные пряди светло-русых волос. –
Поэтому на чай.
– Новости имеются, мы так понимаем…
– саркастически
аккуратно и принципиально взяв бокал вина, девушка сделала
глоток, слыша смешок от двух молодых людей.
– Мне налей чай, – сказал пришедший парнишка.
Морвен уже привстала, когда вдруг услышала энергичный смех
такой родной, отдававший издевательством добрым.
– Не надо мне наливать чай, сумасшедшая. Это безумие, она
собралась наливать мне чай! О, ужас! – начали голосить по
очереди ребята.
– Хватит же, хватит! Я просто вежлива…
– Вежлива, да с нами ты бываешь грубиянкой. Неужто ли вино
тебя так с утреца разморило и сделало послушной дамочкой?
– Не говорите глупостей, вы дерзкие, наглые мальчишки! Так
вот в чем суть, мне интересно где ты был? – направив взгляд на
Даниеля, сказала девушка.
– Я был у Ивлин.
– У Ивлин!? – с восклицанием спросила она, не подавляя своего
любопытства.
– Рассказывай, как же там ты оказался?
– Гуляли мы по набережной, да закрутилось так, что я
проснулся у нее. Хоть мы давно знакомы, но не дошло до того чего
вы – подлецы, могли подумать! Не надо себе надумывать, не
смотрите на меня так едко, не надо. Мы читали ее статьи, вы
наверняка не знайте какого мне было делать вид, что я понимаю
что-то о французском менталитете и научной экспедиции в
Южную Корею.
Они вновь звонко засмеялись.
Даниель был интересным юношей, работал кузнецом; хоть
страстью его всегда было беспощадное богатство, жил скромно,
не показывая своих потаенных желаний, и к ним отчаянно не
стремился, все делал размеренно. К любви относился очень
скептически и порой даже боялся ее, что было не странно, ведь
ему было легко за восемнадцать, а юноши в данном возрасте не
все обладали четким умением завлекать дам обаянием, хоть в
частых случаях его было предостаточно. Он был очень мил и
держал на себе взгляды из-за способности глупо шутить и вести
себя раскованно в шумных компаниях, однако ж наедине
представлялся как человек очень тонкой и душевной натуры,
кою ранить может многое, а впечатлить совсем малое.
Венс – сердечный же его друг, отличался от него лишь
сдержанностью. В шумных местах мог пошуметь, в тихих –
быть изменчивым и вести себя сдержанно, наедине –
прагматиком, чьи советы воспринимались серьезно, но остро из-
за глубины переживаний и жестокости правды, кую он излагал.
Он занимался живописью, и одаривал близких легкими работами,
когда же сам – являлся юным ординатором Лондонской больницы
для душевно больных. Вся его страсть перемещалась на холст, и
мало кто того знал, но письмо он свое показывал лишь душевно
близкому ему кругу либо тем, кто должен увидеть, как он любовь
свою превращает в низшее, но такое близкое ему искусство. С
Даниелем они не часто заводили подобные темы, хоть могли
узнать лишь по взгляду абсолютно все то, что грезилось ими, и
все то, что происходило на самом деле. Их дуэт можно было
назвать своеобразным слиянием душ столь разных, но таких
похожих в своей дурости и чуткости.
Для него так же имела значимость, юная
восемнадцатилетняя Морвен, что сбегала вечерами из дому, от
родителей, к двум юношам по неведанной ей причине, ища там
что-то. То, что незримо, и то, что манит так сильно, принося
успокоение душе ее и сердцу. Замужество с благородным и
мужественным, но также юным Френсисом было ей в тревогу,
хоть его любила сильно. Являлся он так же другом им, хоть с
Даниелем был в разладе временном, причина которой так глупа
и так не объяснима. Кажись им кошечка черная дорогу перешла,
в простоте своих обычай, принесла небольшой раздор, что так
по сердцу бил Морвен, которая своей натурой была очень
чувственна к скандалам и грубым словам.
Она являлась миру как очень восприимчивая девушка, к
светлому и темному ее тянуло размеренно, но тем не менее,
предпочтение она отдавала тому, что палитрою не опишешь и,
все ж, не скуешь жесткой рукой, ведь так тепло ей было читать
и пересказывать все тем, кто не слушал ее вовсе.
Подруга ее милая, Ивлин – девушка к которой захаживает
длинноволосый Даниель – была изящно красива: волосы светлые,
худа, глаза зеленные; однако ж так не похожа была на то, что
ему нужно, но так тянуло его к тому, что ему веревками не
привязать, и тому, что ими же не удержать. Но чувства, вновь
полыхающие, так горели в его груди, что обращался он к Морвен
за советом, когда же стоит на колено встать. А она же, понимая,
что встанет он с колена с горечью, берегла его сердце, узнавая у
той, что жеста этого ждала так трепетно еще давно, тогда,
когда его готовность прикоснуться к ней слегка – не
существовала вовсе. И тогда все стало понятно, что порой он
опаздывал; куда-то опаздывал сильно, куда-то окончательно,
виня себя, но все же оставался главной победой для людей двух,
чьи мысли с прочностью плелись каждый вечер под чашечки чая
и бокал вина, что пила лишь Морвен, видя в нем запретный плод
и свободу, ранее ей не видимую.
Френсису же встречи их не нравились, его одолевала ревность,
будто делят внимание они ее мутное и забирают главную
частицу нежности в ее груди, что так по-разному любила их
всех, не понимая почему тянет к мальчишкам так ясно, и дом
находила часто не с будущим мужем.
С Винсом же Френсис в ссоре не был, но был так одинок, ведь
то ли они у него забирали любовь, то ли любовь забирает у него
сердечных друзей. Морвена поступала эгоистично сбегая по
вечерам туда, с кем юной девушке находиться чуждо, и что
репутацию не красит. Коль узнал бы ее отец, что с юношами она
в общении проводит вечера без согласия твердого, хоть и такого
же юного, Френсиса, что ставил себя чуть выше, осуждая
глупость. Он был не поэтом и слагал не красиво, однако ж видел
он будущее четко и ясно, что придавало спокойствие ей
надежное, но отбирало вспышки яркие, что в сердце откликались
больше, чувствуя их как один день, как одна минута, как все то,
что проходит, как все то, что чувствуется лишь один раз…
Венс же был влюблен в ту, которую Морвен знала, но так не
любила, видела в ней угрозу тревожную, но которую так
уважала за многое. Знала ее по слушкам, не в живую, но однажды
видела в городе. Разглядела она ее издалека и так зачарованно
застыла на ее безусловной красоте, курносому носику, да
дорогому платьицу, что цвета будто дуб, вырубленный по сию
секунду, ее глазки, ее чуть хриплый голосок… Она была усладой
для чуткого и одновременно холодного по своей натуре Венса, и
подруга его поняла бы почему он дышит ей, почему страдает,
если б только рассказал он ей имя, которое отвернуло б ее на
секунду, но все же помогло разгадать его загадку.
Вот только та, с кем хочет он проживать безнадежные,
нерешительные часы, была неизменно занятой делишками для
него забавными. У нее то уроки французского, то уроки танцев,
то плетение… Да и в город он выезжал лишь по работе, врачом
лечащим, откуда окна больницы выходили на особняк ее отца,
где на улице, через дорогу от больницы, отъезжал от дома
новенький Ричард Тревитик, на котором без особой гордости, с
обыденностью, передвигался ее отец. Когда же она смотрела в
след и помахивала маленькой ручкой, поправляя периодически
длинные каштановые волосы, что шею ее прикрывали так
осторожно, будто даже они боялись предоставить ей
неудобства. Но она оказалась проста, этикет был тщетен, если
дать ей вольность, она была игрива и очень неразборчива в
мужчинах, ведь после первой же встречи с юным Венсом, она
подарила себя без возможности что-то вернуть, но с большой
требовательностью это забыть.
А он же написал спустя неделю, с помощью Морвен, на
обшарпанном листочке:
«Я хочу обучаться лишь искусству познания вечного,
незабвенного счастья с тобой. Ведь ослепив оно все повседневное,
увы, к выводу я пришел, что остальные проповедующие земные
науки, кроме любви к тебе, меня всерьез не интересуют».
– Ты виделся с ней лишь однажды? – с удивлением уточнила
подруга его.
– Да, но этого же достаточно, чтобы посвятить жизнь и
искусство человеку.
– Не думаю, – неуверенно произнесла она.
– Говоришь так, будто предстоящий брак с нашим другом тебя
огорчает, хоть ты с ним знакома и долго, однако ж…
– Я знакома с ним не более месяцев шести, сколько на мне и
обручальное кольцо…
– Меня бы тоже огорчал, – отрезал Даниель.
– Он лишь беспокоится за тебя, это ведь не от обиды, – быстро
попытался перевести в хорошее Венс.
– Не от обиды, все верно, просто от неприязни. Тебе не стоит
выходить за него, ты не будешь счастлива.
– Даниель, давай уж не будем этих слов мы слышать, грубиян!
– Хорошо, поддамся вновь я скромности, если уж слышать
правду не хотите вы.
– Даниель, скажи, знаешь ли ты девушку коей мы пишем?
– Нет, – неуверенно он процедил.
– Скажи. Я знаю, что ты в курсе этих дел.
– Не говори, – сказал встревоженно Венс.
– Так скажи сам, что за секреты? Неужто ли я твою глупость
когда-то не принимала?
– Биатрис, – как отрезал он с облегчением.
– Это немыслимо, и ты на ней жениться хочешь? И про нее ты
говорил, что глубока душа?
– Возможно, он твердил про иную…
шутливость.
– включил Даниель свою
– Хватит, не смущай нас. Тебя же смутить достаточно легко
на эту тему… – произнесла впервые серьезно девушка.
– Так вот,
и с ней ты свою жизнь решил связать, с безнравственной
богачкой… Извини меня, дорогой мой Венс, я осуждаю лишь ее, не
чувства, но для тебя что то, что другое ровным счетом
одинаково я думаю.
– Нет, я считаю, что поступаю глупо. Я взрослый человек,
поэтому после ночи той, должен на ней жениться.
– Это лишь слухи, однако ж я слышала, что по такому расчету
она выйти должна была раз пятый за того, кто рисовал такие
же картины натуры, что и ты.
– Только без картин, – добавил Даниель с звонким смехом.
– Я принял решение, она обретет со мной счастье, я буду
трудиться ради нашего благополучия, иначе что? Как я могу
звать себя человеком осознанным, честным и поступающим по
возрасту своему, ведь так?
– Я помогу тебе, мы пойдем к ней вместе, чтобы тебя ее отец
не приметил, постучу в дверь я, там наверняка будет служанка,
– с добротой предложила Морвен.
И только начавшись собираться и взглянувши в окно, увидела
она Френсиса, что нервно ждал ее, вероятно не с добрыми
намерениями на разговор. Сказавши об этом юношам, они
определились, что Венс решит этот вопрос сам, пока другие
поступят так же и встретятся в полночь с хорошими
новостями.
Первый вышел к Френсису Венс, что добро пожал ему руку и
побежал вершить важное дело. Следом же спустилась Морвен,
что так боялась услышать его гнев и разочарование с примесью
бездушного непонимания, которого она так боялась.
– Здравствуй, – тихонько произнесла она, позабывши дерзость.
– Здравствуй, родная, что ж ты так долго выходила?
– Раздора боялась, – отвечает, теперь уж, смело она.
– Его не будет, милая, люблю тебя я как все самое светлое, но
душит тебя моя любовь и кажется мне, что то, что должно было
случиться, обязательно случится позже…
– Ты расстаешься со мною, Френсис?
– Да, любовь моя, но лишь до того момента пока ты нуждаться
во мне не будешь как в муже. Ну а пока, я отпускаю тебя, Морвен,
мы будем самыми крепкими друзьями из тех, что являлись на
свет…
– Любовь моя, ну как же так, дружить любя ты, ведь не
способен.
– Я в стараниях буду жить.
И как только Френсис с доброй болью в сердце решил коснуться
руки Морвен, услышали они истошный крик.
Венс изводился от непонимания своих чувств, коих рассказать
еще не успел, но идя целеустремленно к дому своему, двое
влюбленных поняли, что влюбленность приносит людям смуту,
и что Биатрис, разумеется, отказала милому Венсу.
Не успев они, спросить у него подробности, молодой человек
забежал в дом разъяренно и направился к Даниелю.
В непонимании, как быстро так друг их мог получить отказ,
ведь до города было добирать ему около часу, побежали они за
ним поспешно в дом с плохим предчувствием. И убедившись в
этом, лишь тихо промолчали, когда кровь увидели на паркете и
тихих молодых людей, что смотрели друг на друга презрительно,
понимая все, не взирая на обиду.
– Хотите вы спросить, почему рано я так вернулся? Зачем же
мне было туда идти и зачем было возвращаться…
– Не ответил на вопрос ты, Венс, почему же ты вернулся, –
разочаровано сказала Морвен, смотря на пример мужской
вспыльчивости.
– Даниель водился с Биатрис так же, как и я водился.
– То было в прошлом, – сказал Даниель, закрывая нос.
– Но все же водился и молчал нагло, шутки про нее пуская мне
на ухо… Моя злость на тебя лишь за то, что не уберег меня от
боли, зная итог, а не то, что был так же в нее влюблен, как и я
до сей минуты, разочаровавшись в серебре навечно.
– Но как же ты познал так быстро это разочарование, не
доехав до города? – произнес осторожно впервые в жизни Френсис.
– Не поверите!
– Я поверю во все! – произнесла Морвен шутливо так, и так уж
безнадежно.
– Я похвастаться по пути решил и забежал в соседний дом к
Адриану, дружку нашему недалекому, но опередил он с
хвастовством меня, убогий привратник…
– Ты хочешь сказать, что там она была? – скривившись
произнесла девушка.
– Увы, пила чай.
– Но то был лишь чай, – скромно произнесла она.
– Она влюбчива к тем, кто дарует ей свободу, – процедил Венс,
сквозь зубы.
– Какая невоспитанность, – осудил ее Френсис.
– Даниель, но как же Ивлин? – отчужденно спросила девушка.
– Ее я не любил ни дня, лишь слушал ее, чтобы полюбить.
Сердце мое принадлежало той, у кого не было сердца вовсе, к ней
бы я спешил всегда, а Ивлин же думает, что к ней я опоздал по
случайности, но ее рука для меня не значит ничего.
– Ох, какая поспешная страсть у нас у всех! Что же
происходит… – так тихо сказала девушка, сочувствуя молодым
людям.
– С порога он повествовал тебе, что я за Биатрис бегал так
упорно? – переменил тему Даниель, желая узнать правду как
раскрыли в нем самое личное и сокровенное.
– С порога, Даниель, с порога! Сказал он мне, что гостья у него,
и по краюшку платья я ее узнал, когда же убегала она подальше
от взора моего, и сказал он, что отбил он у бедняги дамочку
молоденькую, что в ночи к нему прибегала месяц второй. Так
долго с ней ты провозился друг, а мне лишь встречи хватило,
чтобы полюбить.
– То была страсть, не любовь, – прошептала Морвена,
напомнив о схожести его былых слов с его истинными чувствами
к юной Биатрис.
В полночь же, по договору складному, вышли они на улицу, и
поднявшись на небольшую возвышенность, заметила Марвена,
как Даниель руку свою примирительную протягивает Френсису,
дабы пожать и обнять его крепко как в знак последнего раздора.
И ответив ему взаимностью, милые, да влюбленные глупцы сели
на землю, смотря, как последние городские фонари в дали
затухают, оставляя их деревушку, будто бы в вечной, темной,
непроглядной ночи…
И хоть холода наступали, огонь юный, да пылкий в них
затмевал все собой так ярко и складно, что у каждого в молчании
приходила истина озаряемая. Что жаркое их желание любить
пригодится им позже чуток, в момент, когда честность им
станет опорой и крепкою стеною, непоколебимостью и основною
пылкостью.
Увидев, через час молчания, на вершине котенка замызганного,
Френсис поднял его нежно, да положил рядом с Венсом, и гладя
они его по очереди, Морвен ахнула от осознания колкого, что
вслух не произнесла, но запомнила сильно. Что так хотелось ей
вернуться в детство, что незримой силой ее тянуло туда, куда
ей хотелось возвращаться, к издевкам милым, да глупеньким
замечаниям. И будто душа лежала к детству, через время,
разойдясь с вершины по своим домам, юнцы позабыли случай
произошедший.
Френсис же перед уходом сказал Морвен нежную вещь:
«И кажется, я буду ждать тебя вечно. И во всей безусловности
ты лучшая книга, что я читал, и буду я ждать хорошего конца в
продолжении нас, даже если автор наш умер и не напишет своею
рукою ни строки…»
Услышав эти слова добрые, через два лета воспитывала она
уже детей его милых, помогая жене его и любя их как своих, не
держа обиду, а лишь только благодаря тихо Бога, что дотянулся
он до мечты своей и разделяя с ним радость, может быть ему
верным другом, оставаясь счастливой в полноценности своих
чувств и мыслей без деления их с кем-то.
Отец же Биатрис жестоко обошелся с ней, узнав о ее
похождениях, когда слухи распространились не по деревушке, а
по городу, в коем проживала сама она с оцтом. Выгнав на улицу
бедняжку, что оступалась так часто, решила она прибежать к
тому, кому сердце принадлежало, ведь сердце у нее было. И
нашла она свободу, столь дорогую, в Даниеле, что так любил ее
даже сквозь года, ведь прогулки их оставили след на нем
безбожный, будто клеймо, что не умеет он опаздывать туда,
куда торопится со всею душою. И так тепло он принял ее спустя
года, и кажись первый принял он в себе это чувство искренне, и
первый он познал его, когда же Венс безусловно поддержал его
выбор, не пересекаясь с ней из-за приличия, но часто шутя над
ней точно так же как, когда-то про нее шутил, с настоящей
горечью, Даниель, что так стремился к богатству, но нашел себя
в теплоте близости с кем-то. Венс же, в ближайшие два года был
холост, увидев в Ивлин нечто привлекательное и надежное.
И переспав с этой мыслью ночь, поделился с Морвен, что
кажется чувствует сквозь время то, что ранее ему было не
зримо, то, что чувствуется в груди как морская теплая тишь,
то, что они познали чуть позже, то, что звучит как лучшая
книга, которую они читали, и как дописанное последнее слово
живого автора, что пророчит им хороший конец в продолжении
всех нас.