Разговор

Разговор I.

– Я жене своей изменяю,
– с наигранной легкостью и
финским акцентом произнес мужчина, пряча глубоко в себе
сущую ненависть к своему животному двигателю его образа
жизни. – Мне ничуть не стыдно, нет… – задумался вновь он,
смотря на своего старого собеседника. – Нет… точно нет.
На против юного глупца сидел мужчина, возраста, если на
глаз, конечно, стоило бы примечать, то лет семидесяти трех, что
потирал свои иссыхающие, дряхлые костяшки, искренне
пребывающий в печали от услышанного.
Возможно, если кому-то из читателей искренне сейчас
интересно, какие еще могли проявиться самые глубочайшие
чувства, и, казалось бы, застывшие временем, волнующие его
сознание аффекты и пыл, то рассказ этот вам западет в душу,
если поверите вы старому Аккильзу, что мечтает лишь спасти
себя же, застрявши в безвременной пучине самоистязания и
мук души его будучи уже закаменевшей.
– Сынок, сколько тебе от рождения? – говорит Аккильз с
таким же акцентом, что почти уж не мешает его русской речи,
что в детстве, из-за раннего переезда, запятнала его чистую,
именно, что родную речь; сначала – говором чужим, потом уж
и языком чужой финской земли.
– Мне сорок пять в ноябре уж будет. Не так я молод как на
вид, да мужик? – произнес собеседник Аккильза, распушив
павлиньи перышки образного мужского самолюбия, что
равнялось на самом-то деле со страхом старения, на грани
безумия, и надеждой на исключение в природе.
– Не живи боязнью внешней непривлекательности, а
боязнью одиночества, – начал говорить старик.
– Но уж если
ты думаешь, что это одно целое и звено собой
взаимосвязанное, тогда на ум тебе бы я дал с милосердием лет
так восемнадцать для юноши с такой недальновидной
позицией.
– Именно так я и думаю, Аккильз, чего же мне стесняться
своего мировоззрения, если ты молодые нравы вовсе не
понимаешь?
Аккильз улыбнулся по-доброму, зарядил свой служебный
пистолет и положил на стол, что разделял двух не понимающих
друг друга людей.
– Мальчик мой, прошу, одумайся. Мне не чужды эти
аргументы, с ними жил я бок об бок, и понимаю я виденье твое
полноценно и четко, но знаю куда оно нас привело.
– Нас? Мне нет дела до вас или до судеб чужих. Я начал жене
изменять не от счастья знаете ли, а от морозящего меня холода,
такого, что сердце начинает сводить от шума, от гама, от
вечных слез, от вечного ворчания и от ненужных воплей жены.
Тебе знакомо это старик? Буду честен, я боюсь потерять бабу
свою, но лишь из привычки.
– Лишь огонь разжечь надо, лишь потерять и настрадаться
вдоволь, и ты скажешь, что из-за великой любви боишься
потерять, – стыдливо сказал старый Аккильз, зная, как сам
обманывал себя.
– Ну какая любовь, старик? – начал посмеиваться парень. –
Уж надеюсь я не буду таким сентиментальным под старость.
Знаешь, это ты веру потерял, что твоя жизнь не может иметь
продолжение и смысл, ты одинок, безумен и мечтаешь лишь о
человеческом тепле, тебя съела твоя же ошибка, по сей день
обгладывая твои кости, ты жалок до невозможности и
открываешь истину свою даже не жене.
– Вернись домой, лишь прошу тебя об этом, и скажи
Людочке, что любишь ее, как любишь любую живую душонку на
этом острове, – молил он слезно.
– Аккильз, я пришел не просьбы выполнять твои и не
исправлять ошибки. Поручен нам лишь разговор.
– О, глупое дитя, ты портишь себе жизнь! Езжай к жене, не
нужен ты Риточке, за которую цепляешься, как за молодость
единственную, но она не жизнь, она – разруха, она – хаос
жизни твоей. Езжай домой к жене, ты избавишь себя от
страданий и одиночества.
– Я не одинок, Аккильз, мы тут с тобой надолго, к сожалению.
Ты успеешь еще проронить слезы. Не нужно… Это ты
осуждаешь меня, но я тебя лишь жалею со всей болью в виске…
– сказал мужчина, смотревши на пистолет, что давно уж
оказался в руке старика.
– Я виноват перед тобой старый
Аккильз, очень виноват, но нам уж не помочь.
Чуть сделав паузу, мужчина, что даже не представился
читателем, встал и сказал, – Нальешь нам любимый травяной
чай с кардамоном? Не стоит спешить, можно еще подумать,
правда ведь, Аккильз?
– Чая нет, – как отрезал старик.
Его собеседник разочаровано сел обратно, не пряча свои
карие очи, что в секунду наполнялись слезами скорби и
смирения с примесью маленькой жалкой надеждой на
прощение.
Тишина, погашенный светильник, травяной чай, что лежал на
открытой полке, плотно закрытая дверь, порог, который никто
кроме старого Аккильза не переступал уже двадцать три года
как он заселился на своем рабочем месте.
На окнах, сквозь лунное свечение, виднелись кровавые
отпечатки прошедшего разговора, отпечатки его выводов, его
решения и его безвыходности, отпечатки несчастной жизни
старого Аккильза. На вопрос: «Был ли использован пистолет?»
Ответ я дам вам по всей быстроте однозначный и ясный:
пистолет же отработал свое и обрел покой в хладной руке
смотрителя финского кладбища.
Вот только сам он покой не обрел. Он, с тяжестью в сердце,
покромсал кардамон и продолжил, тяжелый для души его,
разговор.


Разговор II.

Недалеко от самой Карелии, что красива своей скальной
природой, находится остров, а чуть ближе к острову
находилась своей душой и любовью потерянная семья…
– Каково черта ты не проверил катер перед этой поездкой?
Ты хочешь нас угробить?! – голосила стойкая женщина своему
супругу.
– Не ори на меня! Думаешь, я все наперед знаю, что
бездействую по собственному желанию? Ты еще скажи, что я
тебя с дочерью хочу рыбам скормить! – вопил Олег Курсанов,
своей спутнице жизни, что так ему осточертела.
Дочка их сидела в молчании, смотря пусто в даль, сморщено
улыбаясь от мерзости происходящего с ее семьей, что будто
самая тошная тина запуталась, обвивавши ноги пловца.
Казалось бы, что может быть хуже семейной поездки куда-
либо, когда она подобно ядерной бомбе на голову?
Застрявши на водной глади, семья Курсановых, бьющиеся в
панике своей обыкновенно человечной, и в непонимании
дальнейшего плана… выход нашли они очень приятный на
идею, но не особо тот практичный.
Выносить друг другу мозг кажется весьма недальновидно и
совершенно не полезно для дела, но порой эта семейная
перепалка творит чудо, ведь, когда Курсановы закончили
совместный спор, проблема уж была-то совершенно решена.
– Марьяша, родная,
– начал отец, – ты самая молодая тут, в
трезвости ума и трезвом зрении… – с дрожащим голосом
продолжал он.
– Как оказались мы тут?
Пред ними остров будто бы совершил поклон, будто занесло
их сильнейшим течением, иль катер сам ожил, да доставил их к
ядру. И скалы грозные расступились перед катером малейшим,
чтобы пропустить сквозь них и воду, коль семья Курсановых
ступила на эту землю.
– Ну как тебе сказать отец, чувствовала я как сюда, будто бы,
нас силы годами невидимые толкали. Но как оказались мы в
такой жалкой конечной я не запечатлила, ведь занята была
собой, хоть смотрела я на вас.
Олечка Курсанова глаза свои округлила, да спросила
удивленно,
– Марьяша, ты вообще про что? Тебя спрашивают
как оказались мы на этом берегу, а ты нам свои сонеты
затираешь! – сделав паузу, еще с большей злостью продолжила
в сторону мужа.
– Что делать будем мы, а? Ты хоть знаешь,
обитаема ли земля эта? Есть ли связь у них, если говорить о
меньшем?
Никто не понял, о чем кричала Марьяшенька. И хоть были
шум и вопли, хоть и были ссоры, но ничего не было страшнее
безразличия, ничего не было страшнее молчания, что будто бы
загробная тишь, не откликающаяся на голос мольб и прозьб о
спасение единого целого. Та самая тишина, которая своей
печалью резала слух.
Марьяша долго смотрела на садившееся солнце, лучи
которого бились бликами об воду, не желая в нее уходить, ведь
для Марьяши солнце тонуло. И не было никакого разговора,
было лишь молчание во всех словах и во всех криках, была
лишь губительная тоска, что семейное счастье проглотило.
– «Подымайся» – сказал отец, подав ей свою крепкую руку.
Семья ступила на землю, оставив катер, что был будто бы
прикован к песку этого берега. Может на милю секунды им
могло показаться, что столь большой объект вовсе не
подвижен, будто бы на смерть встал, прилипнув к песку, что
даже сильное течение не могло немного его качнуть.
Отец, нервно поджигая сигарету, огляделся, пряча свою
стыдливость за произошедшее, да затянул крепкий табак, когда
зрачки его бегали, туда-сюда, туда-сюда!
То – не было страхом, то – было злостью и чувством
безответственности.
Ольга Курсанова бросила на мужа суровый взгляд, который
по истине говорил лишь о счастье за редкую возможность
зацепить супруга за его проколы и слабые места, ведь если
говорить по-честному – Олег Курсанов являлся прекрасным
мужем и прекрасным отцом, что не требует доказательств даже
тут.
И если описание мое вам интересно, то глава семьи по всем
почестям ею и являлся. Без выходных и без проколов сильных,
красив собой для своих лет, весел на публику, но закрыт душою
к самым родным, а разговор по душам для него сравним с
пулей, застрявшей в горле. Он любил посвящать время свое
книгам в жанре фэнтези и любил курить в коридоре, быстро
переворачивая страницы, впитывая в себя с корнем тот мир, в
котором ему существовать не предоставлялось.
Олег Курсанов слишком чувственный для сравнения с
другими мужчинами, кого зовет он друзьями иль коллегами с
ноткой приятельства. Олег Курсанов романтик, любитель
хорошей музыки и ее сочинения, любитель всего тонкого и
изящного по своему преподношению к умам человеческим,
только б там было все самое главное и ценное, отголоски его
морали, вот, что любит Курсанов. Тяжело ближайшим его,
когда нравственность не была разделена, он сразу становился
угрюм и челюсть его ходила ходуном.
– Стойте здесь, я пойду проверю, что да как тут, – холодно
отрезал мужчина.
На что Ольга принципиально пошла в другую сторону с
целью найти выход из данной ситуации первой, едва
справляясь с чувством тревоги.
Марьяша же безразлично разглядывала наступающую
темень, что с быстротой света окутывала воду, небо, остров и
последний трезвый ум.
Ольга Курсанова подымаясь в небольшую гору еще больше
затряслась от предстоящей темени, которую им с семьей
придется пережить. Она вдруг всмотрелась в зелень обзора…
Ей вдруг зрение открыло, что сквозь кусты могильный крест
стоит. «Не уж то ли кладбище?» подумала она, и обернулась.
Хрусть!
Хруст веток под ногами и нежданный гость, милый старик, ей
уперся чуть ли не в лоб.
– Аккильз меня зовут, добро пожаловать! Не видели вы тут
мою пятнистую кошечку? – чуть ли сам не начал мурлыкать
мужчина. – Так вот же она! – мило стал хохотать он на пустоту.
– Шучу! Что ж вы молчите? Я напугал вас своей глупой шуткой?
Простите, простите меня барышня, ну скажите хоть слово!
– Здравствуйте, – с растерянностью сказала Ольга.
Вдруг под ногами послышался шелест и появилась кошка, что
начала ласково тереться об ногу женщины.
– Вы не терпите кошек? – спросил Аккильз.
– Люблю.
– Так почему же не проявляйте к ней взаимную нежность?
– У меня аллергия, увы,
– грустно ответила Ольга.
– Это не правда, – спокойно произнес старик.
– Так что же правда? – усмехнулась она.
– Ваш муж не любит их.
Ольга напряглась, не ожидая услышать правду.
– А еще вы очень одинока, Ольга. Ваш муж лежит вам бок об
бок, но вы грейтесь теплом об батарею перед сном, нежели об
его теплую спину.
– Аккильз, не знаю я вас, простите, но вы мне говорите, то что
я и сама вижу по своего уставшему лицу. Я хороша… была,
когда-то, когда не горевала по мужу, который жив, когда не
плакала я бесконечные дни и бесконечные месяцы по тому, кто
больше открываться мне не хочет. И любовь, и ласка, и теплота
иль может холод, но не берет его за душу ничего… не нужна я
ему больше, Аккильз, хоть вы не поминайте о семейном горе.
– Мудра ты, Ольга, моя жена тоже была мне другом, только
предал я ее.
– И вы предатель…
– И я… – протяжно раскрывал он откровение свое.
– Так что же начали вы тему эту с лету?
– Хороша она, ведь так? Ее пышная грудь, большие глаза и
тонкие ноги? Шелковисты ли волосы?
– Ни чуть, – с обидой в голосе отрезала Ольга.
– Так значит есть у него своя Риточка.
– Арина, – теряя последнюю сдержанность, заплакала она.
–
Зовут ее Ариночка, не Риточка. И ни волосы, ни ноги, ни грудь
ее не хороши. Глубокие чувства у него к ней, Аккильз. Меня он
любит, да мало, уйти хочет Олежа мой. Да ей же девятнадцать
от рождения не больше, да как же так?
Аккильз рукою по волосам ее провел, да голову ее на свое
плечо уложил и сказал тихо,
– Умна ты, да и храбра, раз
чувствую я, что его ты отпустить хочешь по приезду, тебе без
него учиться жить придется. Обретешь себя и целостность,
отпустив мужское плечо, осознаешь, что твое то крепче, да
надежнее…
– Аккильз, как ты думаешь, за что? – плача спросила Олечка.
– За то, что ты любила сильно. От переизбытка сахара можно
и на кладбище оказаться, так ведь? – посмеялся он, гладя ее по
светлым волосам. – А ну, вставай с холодного камня и слушай!
Подойти к мужу, скажи я – смотритель финского кладбища, что
за следующим поворотом, идя по тропинке, будет мой дом, там
на ночь заселитесь, а утром я позвоню кому-нибудь, да уедите
вы.
– Спасибо. Но что за остров это, куда попали мы?
– Остров этот – кладбище одно большое. Не знаю как сюда
вы забрели, но из живой души тут только я, да кошка.
Смотритель я, чего тут только не понятно. Платят мало, зато
привычки те же, уехать уж не могу, никто не ждет. Ладно, все,
ступай! Дел у меня еще пару. Раз уже было… – начал считать
задумчиво он,
– два… и три остались. Ступай, Олечка, мне
нужно обход делать, не все же мне с живыми разговаривать. –
посмеялся он, да скрылся от глаз ее удивленных.

Разговор III.

Придя на место изначального прибытия, супруга ожидала
мужа.
На самом же деле, Ольга была лисицей, она была умна до
степени омерзения, и очень практична, как любая другая
женщина в возрасте сорока трех лет. Только вот многие ее
ровесницы не обладали таким же тонким чувством искусства
как она, она была непризнанным художником, хоть и из
непризнанности в ней было только лишь наличие того фактора,
что творения ее не выходили в свет, так как продавать за
недостойную сумму было слишком жаль свое дитя, над
которым она трудилась несколько месяцев, призирая
абстрактное искусство и тем более подобную живопись. Олег
всегда с энтузиазмом поддерживал то чудо, которое она
творила в своей мастерской, окна которой выходили на ее
цветочный сад, который своими руками она преображала
каждую весну. Но даже столь прекрасных женщин возможно
разлюбить, возможно предать и возможно сделать
ожесточеннее.
Чувствуя, что около ее мастерской пролетает мимо нее
любовь мужа к другой девушке, она лишь ждала честности в
болезненном для нее признании и подозрении, но так и не
дождавшись снисходительности она продолжала жить с
обманутым и разбитым сердцем, надеясь на то, что
справедливость, какой бы она не была, проявит свои плоды, и
первым из них будет ее прощение и начало новой жизни, что
так хотела она начать сквозь муки и неведение, что витает за ее
спиной и все никак не может показаться наяву.
Вся семья вновь была в сборе, хоть и находиться
сплоченными им больше душевно не приходилось.
– Я встретила мужчину,
– начала она.
– Я же сказал стоять тут.
– Он сказал, что за поворотом стоит его дом.
– Ты совсем свихнулась? Как я понял это заброшенное
кладбище, тут никого и быть не может! – продолжал голосить
муж, потерявший любую правду своей жены.
– Хватит выставлять меня дурой! Хватит! Чем я это
заслужила? Если я сказала, что встретила мужчину, значит так,
то и было! Может быть ты хочешь положить меня еще в
больницу в психиатрическое отделение?!
– О, видимо ты этого и сама добиваешься! Ты вечно видишь
того, чего нет, вечно придумываешь себе все, хоть ничего и в
помине не было!
– Пап! – был слышан визг Марьяши. – Пап…
Оглядевшись, родители не увидели рядом с собой дочери, и
побежав по одной единственной тропинке, по правую сторону,
выдохнули, увидев дочь нашедшую всем им ночлег.
– Мама была права, тут дом, – спокойно сказала она, не
замечая, как до сих пор текут по щеке слезы, которые не были
видны при вечерней темени, что спасла ее от лишних и
бесполезных, по всему существу, вопросов.
Заходила семья в дом аккуратно, будто боясь своего же
любого шороха, уж жаль не лишних слов, кое бросали они в
любом малейшей перепалке.
– Я пойду… посмотрю возможно ли тут хоть как-то пережить
эту отвратительную ночь,
– начала Ольга.
– Или отвратительную поездку, к примеру,
– закончила их
дочь.
Отец с матерью удалились в одну единственную комнату,
пытаясь услышать в телефоне хотя бы гудок, но все, однако,
было тщетно.
Марьяша зажгла свечу и присела на деревянный стул, ее
дыхание стало прерывистым и болезненным для нее самой же.
Боль, пронзающая все тело, кольнула и в радужку глаз, что
быстротой своей обернулась в слезы.
– Деточка, моя маленькая, не плачь,
– сказал старик Аккильз,
гладя этим вечером, сначала старшую, потом и младшую
Курсанову по светлым волнистым волосам.
– Боже, кто вы? – воскликнула Марьяша от испуга, но даже
так родители ее не услышали.
– Я смотритель финского кладбища, Аккильз, это мой дом, но
на эту ночь это ваше теплое пристанище. Что же плачешь ты
деточка?
– Чувствую как бездна образовалась между сном
кошмарным и явью. Все родное, все настоящее и реальное
уничтожено, остался лишь кошмар. И чувство вины…
– И чувство вины? – удивился старик.
– Какой вины, моя
малышка? Что ты… Знаю я, что многое ты натворила, чувствую,
что думаешь и на тебе ответственность лежит. Но разве из-за
тебя, моя малышка, кто будет плакать долго так? И это из-за
твоих проказ? Ну нет…
– А если и на мне все пало, а если и на мне разруха? –
продолжала Марьяшенька. – Представляешь дедушка
Аккильз, отец мой, нашел другую, возраста почти ж что мой…
Сердце старика так сжалось сильно, его дедушкой назвали...
Лишился он давно возможности на слово это, но тут его
назвали… так мягко, так нежно! Будто бы первый снег сошел на
землю тонким, ласковым слоем.
– Тяжелее жить в ясности, нежели в незнании. Спалось
действительно ведь крепче.
– Договорим мы, девочка моя, завтра по утру. Сейчас к тебе
идут.
Дверь с грохотом открылась, свечу колебля потоком воздуха
резкого своей неожиданностью, да грозностью.
– С кем беседу ты вела, дочунь? – спросил отец.
– Со смотрителем финского кладбища, – ответила она.
Отец покраснел от злости и вскрикнул.
– Да что же с вами происходит. Все вы видите того, чего не
вижу я! Ах умные и зрячие самые, я ухожу! Что сейчас, что по
приезду в город!
Олег Курсанов открыл злобно дверь и тяжелой рукой
захлопнул ее, поспешно убежав в глубь леса.
Разговор IV.
Подышав в кулак, мужчина сел на камень и угрюмо начал
рассуждать в разуме своем о том как поступить, начав курить
уж вторую сигарету.
– Неверно думаешь, – ответил ему в слух Аккильз. – Не так
поступить ты хочешь.
Выбросив по испугу сигарету, Олег с яркой ненавистью
взглянул на старика и будь то не старик, он бы возможно и
задумался об ударе, что был совершенно не в его характере, но
в его силовых возможностях.
– Не надо злиться, Олежа, я в твоей лодке был.
– Ну и куда же вы доплыли? – бесшуточно спросил у него он.
– Вы тот самый смотреть кладбища, что по всему острову
этому.
– По всему острову, это да… – продолжил Аккильз,
– ты даже
сейчас на надгробии сидишь дружок, а не на камне. Но ты не
переживай тут никто не станет обижаться, души давно
усопшие, давно спокойные, сонные, не буйные.
– О чем это вы? По-моему вот и ответ куда доплыли, не уж то
я таким же буду?
Посмеялся старик Аккильз над иронией своей и шутки, да
продолжил исповедование.
– Мою Риточкой звали, пышная грудь, худые ноги, глаза
большие, как у олененка, и волосы, как самый настоящий шелк
без ничего! А когда без ничего было и тело ее, то там мои глаза
сверкали пламенем непотушимым, она была красива.
– И умна?
– Нет, не умна, раз со мной была, когда с женою меня каждый
день наблюдала.
– И что же это, виновата она, что полюбила? – стал на защиту
Олег Курсанов молодой любовницы старика.
– Виною ее была не любовь, а наглость, а моею – глупость.
– Не нужно этого всего! Моя умна. Скромна.
– Но не в постели? – улыбнулся старик.
– Нет, не в постели.
– Знаешь ли ты, что девушки милые о коих мы говорим, они,
как сладкий яд иль, как красивая подделка, как бижутерия, как
Божья подстава в виде яблока?
– Думал я об этом и не раз! Но как мне душу свою излечить?
Ведь там забываться начинаю я и вроде бы все легче… все
переживания немощны становятся!
И тут Аккильз за руку Курсанова хватает, так резко и грубо,
что туман начинает рассеиваться, открывая за собой весь мир
и всю любовь.
– Я оставил свой разговор с тобою последним, ведь самый
ты последний все и замечаешь, тебе сколько глаза не
раскрывай ты видишь ложь да обман, преувеличение, да бред.
Открою я тебе секрет. Пусть страх тебя вернет обратно.
И вновь Аккильз своей хладной рукой касается Олега,
сознание ему открыв, да испугав, показал всю правду без
остатка. Где тяжелый пистолет держа в руках мечтает он
освободиться и что ждало его на стороне той ужасное
чудовище, он сам кажись и ждал…
Отпустил старик ту руку, что затряслась в сознании и себя
потери, в боязни отпустить любимое на свете всем.
– И запомните Курсановы, выбирать тех надо, с кем лежать
ты рядом желаешь и на земле, и под ней. Не уж то ли ты гнить
хочешь с нелюбимой, если с тобой она конечно смерть желает
встретить? Не желает! Вот ответ! Несись Курсанов, несись к
любимым! По утру я вас провожу…
Исчез старик Аккильз. Рассвет уж наступил, хоть ночь была
минут так пару назад…
И посмотрел мужик на могиле чей сидит. Аккильза старого он
все же потревожил своим пренебрежением и слепотой своею.
Дошел до дома он, да обнял их со страху потери. Дошел до
катера, что готов был их умчать домой с ходу и без поломок
былых.
Все дочку ждали вновь любимые друг другу люди.
– Марьяша, скоро ты, родная? – крикнула мать, что счастье
обрела от предстоящей честности и предстоящего прощения.
Какое прощание достойно нас, если в душе нашей существует
прощение?
Дочурка их вышла из-за поворота и смело села в катер.
Чувствуя на себе брызги воды, Марьяша повернувшись назад
и со слабой улыбкой качнула головой в сторону финского
кладбища.
***
Прошло около года, отчетливость картины перестала быть
такой яркой подобно тому рассвету, сквозь который они
удалялись с финского острова, но то чувство отступающего
отчаянья, которое чувствовали все они, пытались сохранить в
себе по сей день.
– Пап… – начала говорить Марьяша.
– Да? – ответил он ей.
– Я написала письмо старому Аккильзу. Доверяю его тебе до
отправки, справишься? – с добрым смехом произнесла дочь.
– Справлюсь, – ответил отец и нежно забрал письмо,
погладив руку дочери.
– Что в этом письме? – спокойно спросил он.
– То, как мы изменились.
– Ясно, – улыбнулся отец, пообещав себе, что никогда не
раскроет секрет старика.
Выйдя на балкон отец, знавши, что это письмо никогда и
никому не дойдет решился на маленькую наглость. Открыв
письмо, он увидел всего пару строк с общими словами, поняв,
что Аккильз спас не только их семейные узы, но и силы дочери
жить после отъезда. Закрыл письмо, прикусив слизистую губы
и осознав, что душа грешная обрела покой. Последней, доброй
каплей слез отблагодарил своего проповедника и направился
поцеловать счастливую жену.

«Вы одарили нас всем, чем могли: кровом, знанием, любовью и пониманием. Кто-то в вашем доме мне ночью нашептывал вечно в оба уха, что мне нужно у вас остаться, во мраке, но в тиши, что так лучше Будет. Но вы ранним утром мне сказали какая я и какой меня не будет, я испугалась себя в закате вечном терять, поэтому попрощавшись с вами села в катер, помахав вам рукой, пока не видали родные.
Спасибо за честность. Спасибо за смелость. И спасибо за совет пить чай с кардамоном, с ним легче поддержать разговор»