Тарбаган

Он сказал, что поднимется на гору в полнолуние. Не для обряда, а чтобы забыть. Его звали Тарбаган, что значит «сурок», но это имя давно стало тенью, как и его дар.

Я нашел его на третий день, у ручья, где он чинил сеть. Руки двигались с механической точностью, глаза смотрели в воду, но видели что-то за ней. Он согласился взять меня, не спросив зачем. Лишь кивнул на мои ботинки: «Оставь. Гора не любит чужую кожу».

Мы шли молча. Тайга в преддверии ночи была похожа на большое, темное легкое — она дышала запахом хвои, влажного мха и гниющих стволов. Тарбаган двигался бесшумно, не оглядываясь, будто был не проводником, а просто частью этого движения, камнем, катящимся вниз по склону столетий.

Его история дошла до меня обрывками из разговоров в селе. Последний шаман рода увангуд. Десять лет назад, во время большого камлания над умирающим ребенком, он не смог найти дорогу назад. Его дух, как говорили, заблудился в верхнем мире, а тело осталось здесь, пустое, как сброшенная шкура. Ребенок умер. Тарбаган перестал говорить на языке людей. С тех пор он не прикасался к бубну, не пел зовущих песен. Он просто жил на окраине, ловил рыбу, чинил сети. Но раз в месяц, в полнолуние, уходил на утес Когти Орла.

«Он идет не к духам, — сказал мне старик на причале, смотря мимо. — Он идет прощаться. По капле. Пока не останется ничего».

Мы вышли на границу леса. Впереди маячила каменная громада утеса, освещенная медным  светом поднимающейся луны. Казалось, это не луна восходит, а земля тонет в ее мертвом свете.

Тарбаган остановился. Впервые за весь путь он обернулся и посмотрел на меня. Не в глаза, а куда-то в область горла. Его взгляд был плоским, лишенным глубины — взглядом человека, который смотрит на поверхность воды, зная, что дна нет.

— Ты идешь увидеть, как умирает шаман? — прошептал он хриплым голосом.

Он повернулся и начал карабкаться по едва заметной тропе. Я последовал, чувствуя, как холод камня сковывает подошвы ног. Каждая зацепка, каждый выступ казались частью некоего древнего, забытого письма. Мы лезли вверх, читая вертикальный текст горы.

На вершине ветер пел другую песню — тонкую, режущую. Отсюда озеро внизу было похоже на огромный черный глаз, в зрачке которого отражалась луна. Тарбаган стоял на краю, неподвижный, его силуэт растворялся в лунном мареве. Он не собирался камлать. Он стоял.

Потом он сел на корточки, снял с пояса маленький потрескавшийся мешочек, высыпал на ладонь щепотку чего-то похожего на сушеные листья. Поднес ко рту, медленно прожевал. Его движения были лишены даже намека на священнодействие. Это была простая, почти биологическая процедура.

— Я не вернусь в этот раз, — сказал он тихо, уже не ко мне. — Дорога забыта. Карта сгорела. Остался только компас, который показывает в никуда.

Он лег на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Его дыхание замедлилось, стало едва уловимым. Я сидел в нескольких шагах, чувствуя себя не свидетелем, а случайным предметом, занесенным сюда ветром. Время сплющилось, стало похожим на тонкую пластину. Звезды не мерцали. Они казались серебряными точками, рассыпанными по плоскому куполу.

И тогда я увидел. Вернее, не увидел, а ощутил. Над его телом, в пространстве, где должен был парить его дух-покровитель, орёл, зияла пустота. Всасывающая воронка. Тарбаган не терял связь с духами. Он стал дырой в ткани мира, местом, откуда духи утекали в ничто. Он был не проводником, а стоком. Его немота была не потерей дара, а его инверсией — молчанием, поглощающим все песни.

Он не мог исцелять, потому что любая болезнь, любое зло, которое он пытался извлечь, проваливалось в эту бездну внутри него и, не находя выхода, усиливалось. Ребенок умер не потому, что шаман был слаб. Он умер потому, что шаман был слишком силен в своем падении — он стал черной дырой, поглотившей и надежду.

Луна достигла зенита. Тарбаган вдруг встал. Его движения были резкими, угловатыми. Он подошел к самому краю, где камень обрывался в темноту. И запел.

Но не шаманскую песню. Это был звук, лишенный мелодии, ритма, смысла — чистый крик разрываемой плоти реальности. Звук той самой пустоты. В нем слышался ломающийся лес, падающая вода, скрежет камней, последний выдох. Это был анти-обряд. Заклинание на распад.

Ветер стих. Озеро внизу замерло, став абсолютно черным, без единой лунной дорожки. Казалось, вселенная на мгновение прислушалась к своему фундаментальному воплю.

Потом звук оборвался. Тарбаган повернулся. Его лицо было мокрым, но не от слез. Оно было мокрым, как камень после дождя. В его глазах появилось нечто новое. Не свет понимания, а тяжесть непоправимого. Он наконец увидел бездну не как внешнюю силу, а как самого себя, что он и был тем местом, откуда нельзя вернуться.

Он прошел мимо меня, не глядя, и начал спускаться. Его спина, прямая и крепкая на подъеме, теперь согнулась под незримым грузом. Но не под бременем дара, а под бременем его отсутствия, которое оказалось тяжелее любого духа-хранителя.

Я остался один на утесе, смотрел, как он удалялся. Ощущение пустоты над тем местом, где он лежал, постепенно рассеялось, но не исчезло совсем. Оно висело в воздухе.
Тарбаган спускался, чтобы снова чинить сети. Чтобы жить в тишине, которая была не покоем, а воплем вечно падающего в него небытия. Он перестал быть сурком, спящим в земле. Он стал черной дырой, затянувшей своего орла. И в этом не было ни трагедии, ни победы. Был только холодный, лунный факт: иногда путь силы ведет не ввысь, а вглубь. В ту точку внутри, где заканчивается даже падение.