Приём

 
«Не покидало меня чувство, неприемлемого для мужчины
страха. Ощущение это в груди пульсировало и не давало
совершить обычный человеческий глубокий вдох, чему мешал
ком в груди довольно тяжелый и крупный как мой же мощный
кулак»

Здание, куда ступила нога моя, было высоко и не совсем
доброжелательно для гостей в своем окрасе, и не то, чтобы
подозрительной, но гнетущей меня ауре.
Знакомые мне люди часто говорили, что я очень чувственный
к настроению прохожих, к погоде, к происшествиям и
местности где оказываюсь, однако не предавал я никогда этому
значения, ведь развитая природой интуиция встречается
довольно часто у моих коллег в офисе, где работал я более
пятнадцати лет с тех пор как после смерти матушки своей я
превратил свое «я» в вечный двигатель производственного
процесса печати проплаченных рекламных статей про марки
машин.
Работа эта мне до безумства нравилась, однако почему-то
затекала и постоянно болела шея, да и вдобавок, однажды я
почувствовал себя довольно прискорбно душою под вечер после
рабочего дня. Такое состояние длилось недолго, может всего
неделю, но все же этот промежуток времени обеспокоил мою
жену и дал ей право голоса, как же поступать мне с моим
здоровьем. Я же, вовсе не сопротивлялся родной моей, а лишь дал
понять, что сходя на прием развею ее необоснованную
тревожность.
Запись оказалась огорчительно для меня поздней, мое
нежелание становилось еще резче, когда узнал я, что
температура зимнего вечера опустилась до минус пятнадцати,
не оставляя мне шанса доехать до клиники в тепле, ведь в моей
старой машине была совершенно не исправна печка, что
доставляло мне огорчение в каждой поездке.
Забыв о всех неприязнях к погоде как только я зашел на порог
здания, я любезно поздоровался с улыбчивым охранником, что
будто вечность ждал меня из-за угла, чтобы одарить меня своей
улыбкой во все зубы со старыми золотыми коронками.
По лестнице поднимался я медленно, напряженно
оборачиваясь назад, хотя знал, что в клинике не осталось никого
кроме персонала, что, не вылезая из своего письма на рабочей
бумаге, мечтали о доме, не имея секунды отвлечься и поднять
взгляд на стену иль окно, чтобы глаза их отдохнули.
Ну что ж, вот и кабинет, подумал я, открывая скрипучую
тяжелую дверь. Врач сидел в привычной позе, не поднимая
вгляда, ведь голова его была опущена, когда он, издавая всхлипы
горькие, протягивал мне неизвестную баночку с бьющимися друг
об друга таблетками. Его рыдания становились все громче да
надрывистей, что вызывали у меня ступор, да страх звериный.
Что же плачет доктор, громко так, переходя на крик?
Увидел
я пред собой силуэт в окне чуть видный, будто б сзади меня тень
надвисшая, и тогда же доктор вдруг затих… Поднимая
медленно безумные красные глаза, открывая баночку с
пилюльками, жадно высыпал их себе в расширенную пасть.
Страх мой колотил меня до сердца остановки, ведь видится
мне, нет у меня жены и добирался я вовсе не на машине. Закрыв
глаза, прищурив их по крепче, переходя на писк и нервное
дыхание, я вновь открыл их через долгую секунду. Лишь доктор
мне широко улыбался на том же месте, неестественно оголив
все десна, в добавок вовсе не моргая, смотря мне в душу
застывши и медленно протягивая талончик. Я ему руку
протянул в ответ и легко вытянул у него бумажку, будто не
держал он ее на самом деле.
Я взгляд опустил на нее, да потерялся сразу в мыслях. На
прошедший год я был записан там, и когда же обернулся, услышав
скрип так близко, увидел я окаменелого, на люстре с шеей
перетянутой, себя. Доктор лишь тихо посмеивался, шепча так
неразборчиво, что, зря я в году старом к нему не явился на прием,
с таблеточками его можно было бы и ужиться. Тогда ведь и шея
могла бы не болеть…