Утерянный герой

«Уходя и сбегая от всего любимого ныне становится пусто, однако, пусто так, что смерть кажется более добра и нежна к душе твоей, нежели выбор твой твердый как сталь, что тебя возделывает как человека храброго, но до безумства потерянного, до безумства в то же время и слабого, в обводке трусости. А главное до безумства вечно любящего, что означает лишь истину одну - оставленным быть не так жестоко, как оставаться вечно оставляющим ныне прошедшее и умирающее, что звучит как самый громкий и честный крик помощи, что в смирении выдохом лишь шепчет в тиши, в последние секунды, что надежда будет жить и после меня, витая в воздухе, даже если после меня на земле и воздуха не будет».
- Посвящаю данный рассказ всему последнему.
Последнему разговору, последнему слову и последней строчке. Посвящаю последней сигарете в пачке и последней надежде на долгий рассвет, что светом мне
своим озарять будет долгий путь»

1

Ночи в Северной Карелии светлые, не назвать их все же
белыми, как обычно вспоминая о Санкт-Петербурге, люди
отзывались там о летнем небе, но все же свет был настолько
ярок, что мог продлить день еще на несколько длительных
часов, давая Алексею Леонтьеву закончить начатую бутылку
дешевой водки, которую он легкой рукой выбросил на
скорости плывущего скоростного катера, не замечая ни сзади
себя, ни спереди себя, ни видов, что окружали его, ни
проплывающих мимо хлипеньких лодок. На озере поднялась
неестественная волна, скалистые острова выглядывали по
бокам чуть заметно для смутного, вновь пьянеющего
отражения во взгляде. Хоть небольшие острова были и по
правую вытянутую руку по расстоянию, ему они казались так
далеки, как и то спокойствие, с чем жил он ранее только в
детстве. Детство тоже казалось очень далеко, недосягаемо,
хоть было и не век назад и даже не половину этого века.
Леонтьеву лишь казалось, что смирение приносит покой,
которое сквозь выдох должно освобождать грудь от тягости,
голову от шума, а сердца от ноющей боли. Водка же ему была
не в радость, но в нужду, он был не пьющим вовсе.
Отказавшись от спиртного, он говорил всем знакомым, что
пить ему нельзя, хотя истинной причиной являлось то, что ему
нельзя было сталкиваться с теми чудовищами, что
пробуждались из-под последнего глотка допитого чего-то
даже легкого, запугивая его до смерти, пользуясь его
слабостями и страхами, вытягивая из него все самое
навязчивое и трепетное. Хоть трепетным и не назвать было то,
что человека так вводило в ступор и заставляло смотреть в
глаза вещам каким-то, уже не настороженно, а буйно, вещам,
которые знал лишь он только, не раскрывая тайн острых, как
крючок, что рыба заглатывает, прокалывая свою пасть до
болезненного дыхания.
Возможно Алексей Леонтьев боялся крючков и людей
радостных, что будут наживую дергать, проталкивая крючок
обратно, рвя ему глотку, да затем выкидывая, после нелестных
слов, его обратно в бездну, ведь, когда же его рассмотреть
поближе, окажется он довольно мелок и неважен. Возможно
Алексей Леонтьев боялся рыб. Боясь, что когда-нибудь, да кто-
нибудь, узнав его нутро и подцепив его, даже собиравшись
забрать себе, он озвереет вдруг, да из рыбы в хищника
обернется с пастью окровавленной.
А возможно он боялся всего. Хоть другие чувствовали, что в
его присутствии и в его окружение, не может случиться ничего
дурного, ведь так чувственно было находиться с ним, даже не
заговаривая и не смотря на него, только б воздух был им
пропитан и краем глаза виднелся силуэт его по левую сторону,
и, казалось, ничего плохого не может случиться.
Хорошее в его окружении происходило же часто. Радостное,
яркое или же спокойное, все имело место быть рядом с ним, но
видать, лишь рядом. Все светлое самое, что озаряет встречу с
ним же, его не касалось, до него не дотрагивалось и до него не
доставало длинной рукой или ж длинным перепутьем чужого
счастья. Порой казалось, что подобное безразличие, его
неотъемлемая часть, будто само нутро его так холодно ко всем,
что даже когда он одаривал улыбкой, взгляд его был так
стеклянен и непоколебим, что даже спрашивая его о нежности,
ответ тебе слышится сам. Кротким слышится, да четким, как
самые твердые аргументы в диалоге, и как самые правдивые
факты, которые можно рассказать человеку, когда точно
знаешь, что прав и правдой своей готов человека другого
растоптать.
Приехав же в точку конечную, где по своим причинам
доживать свои дни собрался Алексей Леонтьев, растягивая
ненавистную водку, да затягиваясь никотином едким и
крепким таким, что легкие его, несмотря на юность,
побаливали, катер оставил он кое-как, небрежно затащив его
на землю, наполовину оставив в воде. И шаткой походкой
ступал на сырую землю, шагая все дальше к мокрой траве, что
проделывала ему дорогу к домику старенькому, что за низкую
плату он забронировал у местного лесника.
Утро было раннее, однако ж, старик ждал его в тот час, чтобы
показать окрестность, между тем, увидев нестойкий шаг гостя,
смутился.
- Вы Алексей Леонтьев?
- Здравствуйте, так точно, я, – тихонько произнес он, чуть
ответно смущаясь, из-за своего запаха.
Владимир Хронов, являясь обычным лесником, отличался
этикетом, что в этом диалоге ему явно не удалось проявить из-
за утренней раздражительности и явного недовольства
образом молодого, юного и подозрительно странного
парнишки, что видом своим будто шептал на ухо старому
Хронову о распущенности своего характера.
- Две тысячи за ночь.
Леонтьев сунул в руку ему две купюры.
- Вы сильно ошиблись, не десять, две…
- Берите-берите… - будто сказку слагал юноша.
- Берите? Юнец, либо ты выматываешься от сюда, либо
уяснишь, что доплачивать ты будешь только вашим столичным
девушкам. У нас не принято так к людям относиться, сынок!
При минувшем разговоре, Леонтьев не понял, чем оскорбил
лесника, сунув сумму в разы больше, однако ж, помирился с
правилами старика, не поняв его, ведь жил-то он бедно, и что
для Алексея казалось прискорбно, ведь допивая дешевую
водку, к утру он перенес в хлипенький дом два чемоданчика
купюр, что спрятал под кровать, желая никогда их более не
видеть.

2.

Первый полноценный день пребывания в столь отдаленном
месте Леонтьев безбожно пропил. Скука с примесью тоски и
страха отдавала ему в сердце болью, но не стыдом за все то, от
чего он так бежит. Около забора появлялись дети, что
разглядывали нового жильца дома, на что он беспокойно
закрывал темные шторы, не желая делиться с другими, ни
своим приветом, ни своим присутствием в их памяти.
Он лег спать днем, борясь с тем, что так трудно давалось ему
переносить, однако к четверти часа раздался тихий стук, что
разбудил его, но не поспособствовал его мотивации встать и
посмотреть, какой гость решил его покой подавить. Однако же
вскочил он, когда услышал шаги неподалеку. Быстро надев низ,
он помчался к двери спальни, прячась как последний трус.
Услышав, что дверь закрылась, он осторожно открыл свою
ближайшую дверь и будто цапля помчался смотреть в окно,
когда же увидел в нем словно олененка, скачущего вдаль,
девушку с корзинкой веток и янтарными глазами, что святились
даже через метры, и что так недолго были безразличны
Леонтьеву.

3.

«Он собирался сказать правду, но снова солгал, собирался
сказать о болезненных ощущениях в груди, но молчал в
тряпочку» - так звучат его сны, так они видятся, и так они
чувствуются на уровне всякого сознания. Просыпался он в
поту, а засыпал с тревожностью незримой никому, ведь был он
одинок.
Просохнув, в двояком смысле, он вышел из дому и погладил
одну из немалых кошек, что тут бродили.
- Эй, парнишка, помоги бревна дотащить! – подбежал к
забору мужчина тех же престарелых лет, что и лесник.
Молодой человек, не желая того, пошел за мужчиной, думая
на каждом шагу, развернуться и лечь в темную комнату, будто
то склеп в своем, как ему казалось, одиноком месте. Но даже
тут люди казалось хотели с ним общения и мимолетного
разговора, что был ему в тягость.
Взяв одно бревно, он удивился легкости подъема двух
бревен, что уже легли на плечи мужчины, тогда он и спросил:
- И это ваша работа?
- Нет.
- Вы кому-то помогаете?
- Себе, – ответил старик.
- И я вам помогаю?
- Вряд ли, себе – вероятно.
- Вы что же издеваетесь? Мы их тащим просто так? –
возмутился молодой человек, не поднимая тона.
- Для тебя, пока что, просто так. Я подумал, что ж вы пьете
так? Слушок прошел о вас нелестный.
- Обо мне много слухов, где бы я не был. А ведь я по себе,
знаете ли, неприметный.
- Про таких, само удовольствие болтать. Знаешь сам,
наверное, по молодости такие вещи понимаешь.
- Да, наверное, не для меня это…
- Ты чего такой хмурной? С девчонкой ишь, в столице
поругался? – игриво произнес старик.
- С чего столица, и с чего девчонка? Нет, нет. Но, что столица
правда…
- Да по тебе же видно, весь убитый, при деньгах.
- У меня нет денег.
- То есть реплика была то, что ты Хронову пихал! Я так и знал.
Ну это тоже не хорошо, юнец, давай без этих…
- Настоящие, честно, но денег нет. – Они улыбнулись глядя
друг на друга. – Но он их не принял, – ответил задумчиво
парень.
- А почему должен был?
- Не знаю, видать, по привычке подумал.
Они растеряно переменили тему, кладя бревна к водостоку и
поглядывая в водную даль, прищурив глаза от ветра и
палящего солнца…
- Удивило меня, однако ж, твое же удивление от того, что
может являться и данный труд работой.
- А как же не удивляться, данный труд не сделает вас
безусловно богатым.
Мужик посмеялся.
- Только настоящий труд делает тебя счастливым, но не
всегда богатым.
- Ну какое же счастье?
- Занятой человек… трудящийся, счастлив от того, что
трудится. Когда же мужчина не в труде, он либо пьет, либо себя
еще хлеще изнуряет, чем его бутылка. Счастье, когда сначала
тяжело, потом легко, а не когда сначала все слишком просто,
чтобы быть еще лучше в последствии, понимаешь? Эх, ладно,
тебе и работать рановато еще, юный. Подать родители тебя
хорошо благословили на данную поездку, так отдохни же!
Леонтьев выдохнул и помахал мужчине в след, узнав, что тот
оказался рыбаком, который пригрозил ему, что если запах
едкий и стойкий спиртовой себя не исчерпает, то парнишка
поедет на рыбалку с ним, отвлекать его от скуки тихим шепотом
о московской жизни, о которой Леонтьев так не хотел
вспоминать.

4.

И вот в наказание за еле слабый запах, отправились вдвоем
они в путь, что будто пустыня водная обволакивала весь свет
дня пасмурного, и ветром снося их капюшоны, придавала
счастье мимолетное.
Леонтьев рассказал о прошлой жизни. Впервые он рассказал
все сложено и четко, но без лжи корректной, что произносил он
раз за разом так неисправно скользко, и в силу своего
возраста, не надежно.
Рыбак лишь покачал головой.
- Ты не благороден.
- Почему же?
- Сам знаешь почему, не честен и не справедлив.
- С вами я более чем честен, а справедливость относительна.
- Когда-нибудь ты поймешь, что такое жизнь. Не мне тебе об
этом слагать, ты увидишь сам. Дай лишь себе возможность
увидеть.
- Я не сопротивляюсь изменениям, я ими живу, но порой есть
вещи неизменные, такие как возможности.
- Твои возможности копают тебе могилу, мои же, о которых
мне так долго говорить, ежедневный путь домой к любимым.
- Не знаю я, Сергей Владимирович, кажется мне, что я вовсе
не любил, ни семью, ни людей вокруг. Иль может я просто сам
по себе такой, что не проявляю добра, хоть и зла никому не
желаю. Стараюсь поступать правильно – поступаю как
человек распущенный, стараюсь оставаться где любят – сам же
убегаю, как моче быстрее, не замечая того даже, что
спотыкаюсь как маленький. Хочу взрослее быть, хочу богаче
быть, а становлюсь все мелочнее да нище в себе я, внутри,
понимаете?
- Понимаю сынок, однако ж, главное сердце у тебя имеется,
оно тебя само научит как правильнее чувствовать, как
правильнее делать все. Тоже пойми меня, я не мудрец, я все, что
знаю, тому и научился, что на лодке. – Павлов Сергей
Владимирович улыбнулся слегка, потирая щетину рукою,
пахнущей рыбой свежей, да пошутил немного невпопад, –
Главное рыбам не делать больно, тогда и есть не жалко будет.
Рыбак был мягким мужчиной, добротой отличался, да
строгостью с детьми, про которых рассказывал много и
трепетно так восхвалял по мелочи. Больше конечно ругал в
своей манере немного пылкой и отстраненной от сути, будто
вовсе не тут и не здесь он находился. Алексей Леонтьев отмечал
в нем мечтательность, которую в мужчине было видать сложно,
но возможно, если приглядеться к его выражению лица, когда
засматривался он будто в бездонную даль. Тогда, когда на
закате она казалась ему необычно поглощающей любое
утреннее небо и любое скудное дневное, в глазах его серых,
казалось удивление, несвойственное рыбаку, ведь небо, на
воду спускающееся, он видел ежедневно.
Все это видел Леонтьев, не замечая в людях ранее ничего
загадочного и бодрого, ведь сам он по себе казался очень
незагадочным для тех, кто его вовсе не знал, но вот для тех, кто
был приближен к его натуре, казалось он был более далеким,
нежели они бы были от него в километрах жалких, ведь
дотянуться до него, казалось невозможным никому. И бегая за
его силуэтом, многие не видали в нем жалкости всей истории
его, и того, что сам он до себя дотянуться не мог намного
дольше, чем пытались того добиться другие…
С рыбаком Павловым общий язык они нашли не понятным
образом, и иногда даже языками за темы цеплялись редкие, но
любили оба в конце соглашаться с доводами друг друга, хоть
общим мнением после того они не обладали. Они были
вечными соперниками друг другу в спорах, и даже принимая
друг друга, будь то отец и сын, они оставались по разные
стороны, но так любили делать все, чтобы в рыбалке совершать
работу сообща.
Приближаясь к берегу, Леонтьев заметил девушку, что
олененок будто, тот самый, пробегал мимо его оконца, напугав
до смерти, и вызвал интерес. Как глазки могут так светиться
издали? Оказалась же она дочкой рыбака, что глазками своими
большими похлопала, руку протянула и сказала – «Ну какой же
Алексей Леонтьев, ты же Лешка, а может быть и Лешенька…»

5.

С девчонкой заговорили они быстро и продолжили разговор
на следующее утро, ведь проснулся он в трезвости и продолжал
день свой с мыслями лишь о том, о чем и она думала так
серьезно, будто перебирала ни слова, а мысли в сознании
своем. Звали Алесенькой ее, немного рыжеватую по цвету
волос, да умненькую не по годам и не по месту.
- Брат у меня на службе сейчас, воюет, знаешь сам, наверное,
как страшно это.
- Не знаю, не служил и не пойду ни в коем разе, – ответил он
девушке.
- Почему же не пойдешь?
- Сама должна понимать, глупая, если не понимаешь.
- Я глупая? Не уж то ли я глупая, а ты так отзываешься о
службе?
- Мы можем не говорить об этом, если мы во мнениях не
схожи.
- Так разговариваю я с тобою, чтобы и узнать почему не
схожи! – выпытывала девушка.
- Ну как же тебе объяснить, страшно там и время терять не
хочется. Зачем же жизнью рисковать, во благо чего же, кого
же…
- Ты разве никого не любишь? Никого-никого? А меня не
любишь? – усмехнулась девушка.
- С чего мне тебя любить? – посмотрел с улыбкой на нее
Леонтьев, задумавшись.
- Ни с чего, не бери в голову, тебя я тоже за день не полюбила,
Лешка, а боюсь, что гадости еще больше будешь говорить, так
вообще возненавижу…
- Прям таки возненавидишь меня?
- Думаешь не возненавижу тебя, Леонтьев?
- Можешь ко мне боле не приходить раз я Леонтьев, –
отвернулся он слегка.
- Почему же?
- Потому что для тебя я Лешка, сама же говорила, а может
быть и Лешенькой буду.
- А может быть, а может быть! – возмущалась девушка,
поправляя нервно волосы.
Алексей рассказывал ей лишь то, что она должна была знать
и ничего более, душа к ней его лежала, однако, тяга к близости
душевной его проявлялась в обычности с годами, нежели
днями. Разговаривали они хоть и долго, но так скоротечно, что
вечерело быстро, что в первый день, что во второй, что в
третий… и так мило она на него смотрела, что смутилась бы
видя себя со стороны. И так не хотелось ей огорчать Лешку
спорами, когда же он любил ловить ее на ошибках жизненных
в рассказах. И показалась впоследствии она ему проста
излишне и не так уж умна, наивна слегка, но очень добра,
сердечна, будто скрываться там и не могло подвоха
непотребного в юной девчонке. И хоть молодой человек
относился к людям с подвохом и с боязнью, ей он поверил и
слушал ее безоговорочно. Про службу, про будущее и про
планы ее по спасению бытия человечества, и если отец ее
обратился для Леонтьева наставником, то дочь его, казалось
ему хотелось наставлять самому. Хоть нечего было добавить,
слыша про мечты о том, на что ему бы хватило богатств
вдвойне, он тихо все слушал и слушал, не замечая, как все
захотелось сделать для нее. А что самое страшное и трепетное,
сделать все ради нее, ведь так страшен ему казался мир, когда
уязвимость сердца его начинает принадлежать кому-то…
Но так и не открывшись ей, а лишь в молчании начиная
доверять, услышал он на четвертый день прощания. И на
четвертый день разговоров серьезных, да нелепых, произнесла
она все так же, нервно поправляя растрепанные волосы с
круглого лица, произнесла так тихонько и так осторожно:
- Я никогда не возненавижу тебя, Лешенька, мне твоего
молчания хватило, чтобы назвать тебя так. И даже более скажу,
что люблю тебя так нежно, что боюсь.
- Меня боишься? – спросил Алексей, дополнив, – И
правильно делаешь, нам с тобой не стоит больше
разговаривать, и любить меня не стоит. Глупенькая ты
Алесенька, ты ведь тоже ни единожды не любила, а говоришь,
что любишь. И кого? Меня любишь…
- Люблю и не стыдно мне, что чувство мое воспылало к
самому сердечному собеседнику из всех, что встречала.
- Ну и не стыдись, мне же стыдно за тебя.
- Почему ты так жесток? – спросила она, роняя слезинку
маленькую на щеку.
Ответа Алесенька не дождалась, да и боле не хотелось. Она
ушла, оставив навсегда Леонтьева в чувстве вины, ведь не
встречались они ныне, как показалось ему, ведь прав был он
сам, любить его было невозможно.
Когда же извиниться решительно шагал Алексей, увидел он
горящий дом рыбака, единственной души, что знала, откуда у
того чемоданчики потрепанных купюр.
И поняв, что рыбака он боле не увидит, как и Алесеньку,
вернулся в дом, молча открыл оставшуюся водку и не знал куда
деть себя в привычном ему молчании, чувствуя неукротимую
бездонность и ожидание безграничных исходов. Когда в
последствии под дулом ему мерещилось два образа, которые
твердили так ясно ему, что бежать он может в вечность, но
лишь прощение ему посмертно стоит обрести.
Но то был лишь сон, тот, что ясно помнит он про чувство
вины, да трагедию необратимую. То был лишь нетрезвый сон
страшный и выход должно быть есть.
Пожав руку Рыбаку огорченному, и за кустом черемухи
поцеловав Алесеньку в щеку. Извинившись, сказал, что хочет
Лешенькой всегда быть в ее сердце, хоть и уезжает далеко,
дабы вернуться человеком хорошим.
И отплыв от берега, он обернулся, не увидев позади себя ни
силуэта. Когда же спросил себя он: «Но, а может то не сон был,
и все уж поздно?»
Утраченный герой бушует в сердце Леонтьева, что иль бьется,
иль не бьется…