Вернигора и Я

    Огромное оранжевое солнце озарило Большой Кавказский хребет. В долине Аджарисцкали еще рассеивалась предутренняя туманная дымка, когда мы с Геной Максимовым и Винидиктовым возвращались на заставу. Мой взор, прежде чем я вошел в здание, по привычке остановился на горе Дакох-корт.
– Что ты там высматриваешь? – окликнул меня дежурный Костя Кульков, отправляя в рот кусок черного хлеба.
– Там, за горой, моя родина, – ответил я, указывая пальцем на север.
Костя посмотрел сначала на мой палец, а потом, словно прочеркивая взглядом невидимую нить, замер на главной горной вершине чеченского народа.
– Это которая как спящий дракон на облаке? Так близко? – спросил он, продолжая жевать.
Сравнение Кости меня удивило. В самом деле, в это раннее утро гора была похожа на прилегшего дракона.
– Это из-за облаков, а в ясную погоду она больше смахивает на пирамиду, – объяснил я и протянул ему пучок медвежьего лука. – Не ешь хлеб всухомятку. Запивай водой.
– Как она называется? – улыбнулся Костя, забирая сочную зелень.
– На карте обозначена как Тебулосмта, но мы называем её Тулой-лам. Гора победителей.
– А какая у нее высота?
– Почти четыре с половиной тысячи над уровнем моря.
– Эльбрус выше на километр, – заметил он, отламывая очередной кусок. – Наш повар испек такие буханки, что зараз съели всю дневную норму. Обедать и ужинать придется без хлеба.
— Ты прав, если считать в метрах — она гораздо ниже Эвереста. Но мы мерим величие не километрами. У нас другая шкала. Так устроен наш народ: у каждого тайпа своя гора, а эта — гора всего народа. Именно с нее началось возрождение, когда полчища Батыя прошлись огнем и мечом от Азии до Европы. Представь: на карте великой империи — маленький клочок земли, где охотник Идиг с сотней храбрецов двенадцать лет сражался с монголами. В то время как тумены Батыя покорили всех, до кого дотянулись копыта их лошадей.
– Красиво сказал про лошадок.
– Так они в наших преданиях и остались.
– Ну а что может сотня воинов?
– Пока хотя бы один человек дышит свободой на своей земле, народ не обречен на рабство. Пусть даже это будет всего лишь клочок скалы. Вот почему она для нас выше Эвереста… А хлебушек оставь себе.
– Не, брат. Вы, чеченцы, не можете без хлеба.
– С чего ты взял?
– Оказывается, мои дедушка и бабушка жили у вас, когда у нас голод был.
– Что-то я раньше об этом не слышал.
– Так я сам только недавно узнал. Мать написала, когда выяснила, что у меня друг — чеченец.
– Добрая у тебя бабушка, раз помнит добро столько лет.
– Счастливый ты человек, Дерс. Твоя родина так близка. Можно и в самоволку дернуть... А это что? – удивленно спросил Костя, рассматривая пучок зелени.
– Ешь, не отравишься. А ты разве не с Украины?
– Ну да, с Херсонщины.
– И не знаешь, что такое черемшина?
Костя кивнул:
– Знаю. Хоть я и городской, но с ботаникой в школе дружил. Где нарвал?
– Шагнешь за КСП, а там всюди буйно квитне черемшина.
Костя улыбнулся и напел:
– «Мов до шлюбу вбралася калина...» Но что-то не похожи эти листья на черемшину.
– Плохой ты ботаник. Это черемшина, по-научному — медвежий лук.
– Ты путаешь, — рассмеялся Костя. — Черемшина — это черемуха. А медвежий лук — это черемша.
– Точно?
– Неужели ты думаешь, что Гнатюк пел бы про медвежий лук?
– Ладно, убедил.
– А как её едят?
– Зубами, — ответил я и улыбнулся в ответ.
– Тебя до поздней ночи из комендатуры спрашивали, — сменил тему Костя.
– Кто именно?
– Комендант Крюков. Приказал позвонить ему, как только ты вернешься из дозора.
– Пусть подождет, пока я поем.
Мы зашли в столовую. Гена заглянул на кухню, пока мы с Вини чистили черемшу. Вернулся он с алюминиевой кастрюлей.
– Что в ней?
– Борщ.
Гена поднял крышку, понюхал и тут же захлопнул её.
– Столько капусты, буряка и... картоплі извел, сукин сын! Пойду взгрею повара.
– Не понял... Что там с котом? — спросил я, не скрывая ужаса.
– Да ты посмотри! — продолжал возмущаться Гена, пододвигая мне кастрюлю. — Посмотри, в чем он сварил его!
Я в испуге отвернулся. В моем воображении наш кот Стенька полез за мясом, сорвался и заживо сварился в борще. Этот рыжий бандит, прозванный в честь Степана Разина за наглый нрав, обладал всеми достоинствами хищника, кроме одного — он принципиально не ловил мышей. Жил с ними в ладу по понятному только прапорщику Харлачеву принципу:
– Наш Стенька — думающее животное. Он разводит грызунов на случай ядерной войны. Когда всё человечество погибнет, включая нашего повара, чем ему питаться? Выживут только грызуны в своих норах, вот тут-то Стенька и пообедает.
Простить гибель нашего любимца мы не могли. Вскоре Гена вернулся, ведя за собой заспанного повара.
– Ну, пчела лохматая, – накинулся он на него прокурорским тоном. – Сознавайся быстро, чистосердечно и в здравом уме: ты хотел отравить нас сознательно или проявил халатность, чреватую гибелью всей заставы?
– Не понимаю, о чем вы, товарищ сержант... – пробормотал повар.
– А может, тебя завербовали вражеские спецслужбы?
На лице повара не было и тени раскаяния. Напротив, сонная физиономия выражала высшую степень самообладания.
– Никто меня не вербовал. Халатности не проявлял.
– Так ты хочешь сказать, что он сам залез в кастрюлю?!
– Кто залез?
Гена не собирался слушать оправдания:
– А в принципе, какая мне разница — шпион ты или недотепа. В любом случае я сегодня мог умереть!
Повар в полном недоумении продолжал озираться по сторонам.
Аппетит пропал. Мы отправились в спальню. Гена, впрочем, остался в столовой:
– Хоть хлебушка с маслом поем...
– Слышь, Дерс, – вздохнул Вини, ложась на кровать не раздеваясь. – Тяжело мне жить на свете. Когда мне было два года, мамка уронила меня с балкона третьего этажа. Батька потом через день до самого призыва ремнем порол. Любимая девушка за соседа вышла... И вот теперь повар кота сварил. Не понимаю я эту жизнь, когда все вокруг желают моей смерти.
– Говорят, Бог испытывает человека, посылая ему несчастья, – попытался я взбодрить товарища.
– Сомневаюсь, что Он есть. Видишь, что в мире творится... и у нас на заставе. А кастрюлю ту надо выбросить. Повар-то парень хороший, вдруг посадят за вредительство? Пойду скажу ему...
– Сам выкинет, не беспокойся, – пробормотал Вини, засыпая.
Вскоре раздался его мерный хрип. Но не прошло и пары минут, как меня подбросил дикий крик:
– Сгинь, нечистая!
Что-то тяжелое с грохотом влетело под мою койку. Я вскочил и с изумлением уставился на Вини. Тот сидел на кровати, сжимая в руках второй сапог.
– Отойди в сторону! – прошипел он. – Этот оборотень спрятался под твою шконку.
– Какой еще оборотень?
Глаза Вини, полные ужаса, готовы были выскочить из орбит.
– Нечистая сила в образе Стеньки! Пришел меня душить!
Я заглянул под кровать. Весь съежившись от страха, на меня смотрел Стенька. В его зеленых глазах светился не только испуг, но и полное человеческое недоумение.
— Это же наш Стенька! Живой! — выдохнул я. — Видать, повар всё-таки выбросил содержимое кастрюли.
Вини осторожно заглянул под мою кровать. Стенька в ответ злобно зашипел.
— Стенька, успокойся, — я погладил кота, и тот коротко мяукнул в ответ.
— Пойдем, разберемся с этим кулинаром, — прорычал Вини, обуваясь. — Теперь я точно его убью. Но уже из-за Стеньки!
Когда мы ворвались на кухню, Гена невозмутимо допивал чай. Рядом на столе стояла та самая кастрюля и пустая миска.
— Как тебе борщ? — вкрадчиво спросил Вини.
— Кисловат, но есть можно. Я две тарелки умял.
— А кота... ты вынул из кастрюли?
Гена поперхнулся чаем:
— Какого кота?
— Стеньку! Кого еще? Он у нас один.
— А зачем его вытаскивать из кастрюли? — Гена округлил глаза.
— Так ты же сам сказал, что он там сварился!
— Я?! Вы что, пацаны, совсем перегрелись?
— Ты нам русским языком сказал, — наступал Вини, — что повар извел капусту, буряк и кота!
— Я сказал: капусту, буряк и картоплю!
Вини на секунду завис, а потом смачно сплюнул:
— Тьфу ты... Мне послышалось: «кота, бля». А что такое «картопля»?
— Картошка это, на украинском.
— Мать твою... А за что ты тогда на повара наехал?!
Гена аж вскочил, полный праведного гнева:
— Да потому что настоящий борщ варят в чугунке! А он, сволочь, сварил его в алюминии. Нельзя так! Аромат же пропадает, понимаешь? Тонкая материя!
Вини молча налил себе миску, а потом бережно придвинул к себе алюминиевую кастрюлю.
— Простим повара? — спросил я, наблюдая, как он берет ложку.
— Ни за что, — отрезал Вини с набитым ртом. — Разве можно варить борщ в алюминиевой посуде?! Это же преступление!
Мы доедали, когда в столовую снова заглянул Костя:
— Дерс, тебя к телефону. Срочно.
— Ну я же просил...
— Комендант сам набрал. Судя по голосу — что-то серьезное.
Прошло уже полгода, как меня перевели в комендатуру инструктором. Если в начале службы майор Крюков встретил меня настороженно, то теперь наши отношения нельзя было назвать чисто уставными. Да, я обращался к нему как к начальнику и офицеру, но сразу после приветствия разговор переходил на дружеский лад. При этом я не скрывал своего уважения, а он — своего доверия ко мне.
— Тебя вызывают в штаб, — сообщил майор. — Есть одно интересное дело у разведки. Спрашивали у меня, кто лучше справится. Я предложил тебя.
— Я всю ночь был в дозоре.
— Я отправляю за тобой машину. У тебя есть час, чтобы выспаться на заставе, и полчаса в пути.
— Но мне нужно будет привести себя в порядок. Побриться хотя бы.
— Дам тебе пятнадцать минут. Не больше. Вернигора ждет в отряде. Он всё объяснит.
Через полтора часа я зашел к Крюкову.
— Пока я занят делами, поешь быстро. Мы должны быть в штабе к десяти часам, — приказал майор.
В машине я спросил у водителя:
— Ты хоть понимаешь, зачем меня вызывают в штаб?
— Откуда мне знать? — улыбнулся в ответ Бека.
— Как откуда? Ты же личный водитель коменданта.
— Честно, Дерс, не знаю. Но догадываюсь, что какая-то спецоперация.
Вернигора не скрывал своей радости при виде меня. После захвата группы нарушителей в лесах над Чвана я для него был просто Вара.
— Зачем тебе нужен мой сержант? — спросил Крюков у Вернигоры. — У меня и так кадровый голод. Многие офицеры на заставах: кто на учебе, кто в отпуске. Мне приходится бросать его на подмогу то на одну заставу, то на другую...
— Сержант подменяет офицеров?
— Не смотри на погоны, — жестко ответил Крюков. — Он стоит многих наших с тобой коллег и умеет думать. А солдаты на заставах слушаются его беспрекословно.
— Я знаю, как он умеет думать, — подтвердил Вернигора. — Помнишь историю с попыткой прорыва? Я бы без него не справился. Мы шли по следу до самого леса, а там потеряли его. Ливанул дождь, перед нами — паутина троп. Я в растерянности, следы смыло... И тут Вара предлагает: идем прямо вверх до середины горы, а потом — параллельно, очерчивая круг. Он настаивал, что группа где-то обязательно пересечет нашу линию и наследит. Так и вышло. Наткнулись! Представляешь, каково мне было? Сержант оказался смекалистей майора.
— Вот поэтому он мне и нужен в комендатуре, — отрезал Крюков. — Говори, зачем он тебе? Хочешь в разведку переманить? Учти, мы друзья, но его я не отдам.
— А если он сам захочет?
— Не захочет. Верно, Дерс? — Крюков испытующе посмотрел на меня.
— Так точно, товарищ майор!
Комендант горделиво глянул на Вернигору:
— Видал?
— Он нужен мне для одной операции, — Вернигора стал серьезным. — Всего на день. На одном из участков вашей комендатуры. О деталях пока помалкиваю — секретно.
— На моем участке — и секретно от меня? — Крюков прищурился. — Ладно, когда планируешь?
— Через десять дней.
— Прекрасно! Не возражаю. А Дерс потом мне всё расскажет. Верно, Дерс?
— Так точно! В деталях! — заверил я коменданта.
— Только на один день, — еще раз предупредил Крюков и начал прощаться. — Ты, Дерс, останешься здесь на ночь. Я поднимусь на пятую заставу, а завтра на обратном пути заберу тебя.
Вернигора вмешался:
— Я приготовил ему номер в офицерской гостинице.
— Я переночую в комендантской роте, — возразил я.
— У капитана Лопатина? — улыбнулся Крюков. — Передай ему привет. Он до сих пор злится, что мы тебя у него забрали.
— Нет, я не к Лопатину.
— Ну, тогда у прапорщика Соцкова?
— Нет. Я к Копосову.
— Это кто еще?
— Сержант Копосов Владимир Измайлович, — четко ответил я. — Командир первого отделения комендантской роты.
— Поужинаешь в офицерской, — распорядился Крюков.
— Копосов не оставит голодным, — улыбнулся я.
Вернигора снова повернулся к коменданту:
— А может, всё-таки он перейдет к нам в разведку?
— Даже не думай. Я такими сержантами не раскидываюсь. Он у меня один на все семь застав.
Когда Крюков ушел, Вернигора предложил мне сесть.
— Есть одно важное задание. Нужно проверить местных жителей на предмет бдительности. Ты будешь в роли учебного нарушителя. Мы доставим тебя в окрестности села Агара, а ты скрытно, по лесным тропам, поднимешься на гору Чаквистави. Оттуда по охотничьей тропе спустишься в село. В контакт с местными не вступай. Твоя задача — не особо маскируясь, пройти как можно дальше, но реку Аджарисцкали не переходить. Достаточно будет дойти до главной дороги. Если доберешься, сворачивай налево, в сторону Хичаури. Мы будем рыбачить у реки, чуть выше Цонариси.
— Но кто меня остановит? — усомнился я. — Я же в камуфляже.
Вернигора выставил на стол дорожную сумку:
— Здесь джинсы, футболка, куртка и кроссовки. Всё под твой размер... Вещи поношенные, но чистые. Наденешь их утром ровно через десять дней. Я заеду за тобой в комендатуру. Не бриться, не стричься.
Я открыл сумку и достал кроссовки. Примерка показала:
— Немного жмут, но терпимо.
— Подъем большой?
— Да, в детстве много босиком ходил.
— Я найду на размер больше.
— Не надо, по длине нормально. Дам на заставе пацанам поносить — быстро разойдутся. Пусть пощеголяют.
Я посмотрел на майора:
— Товарищ майор, а почему именно я? Неужели нельзя кого-нибудь из отряда привлечь?
— Никто лучше тебя не знает эти места. Есть еще вопросы?
— Никак нет, товарищ майор!
— Брось, Дерс, формальности. Мы с тобой друзья. Разве нет?
— Конечно, друзья.
Мы тепло попрощались.
В комендантской роте на посту у тумбочки меня встретил рядовой Стягайло по прозвищу Влюбленный Робот. Так окрестил его Алексей Абазов (он же Казбич) за авторскую песню о несчастной любви железной машины к девочке с русыми косичками. Любовь была трагической, потому что робот состоял из одних проводов и не имел сердца. Объяснить Казбичу, как можно любить без сердца, Стягайло не смог, за что и получил прозвище вместе с парой профилактических подзатыльников. Сильно бить земляка Абазов не стал — призывались в один день из одного района.
— Мне стыдно перед людьми, Стягайло! — гремел тогда Казбич. — Не пой больше эту муть на людях. Не срами нас перед другими народами и племенами, населяющими нашу великую страну!
После этой тирады я окончательно признал Казбича патриотом не только Кабардино-Балкарии, но и всего Советского Союза.
— Вы к кому? — официально осведомился Стягайло, хотя, конечно, меня узнал.
— Столько времени прошло, что уже забыл?
Вместо ответа дневальный зычно крикнул:
— Дежурный, на выход! Посторонний в роте!
Из «бытовки» донесся ленивый голос Хлимоненкова:
— Гони его к черту...
— Пусть попробует! — крикнул я в ответ Виктору.
— Дерс? Ты, что ли?
— Я, ефрейтор Хлимоненков.
Мы обнялись.
— Где Воха? — спросил я.
— В наряде, начкаром. Вечером сменится.
— А почему в роте пусто? Где отдыхающая смена?
— На «поле чудес» вкалывают.
— Погоди, у них же караул вечером. Или в роту пополнение прибыло?
— Касиловская смена накосячила. «Тупой» нашел окурок в спальном кубрике. Разбираться не стал — погнал всех на работы.
— Узнаю Лопатина... А Соцков с ними?
— Фиг его знает.
— Кавалжан?
— Тоже где-то носится...
— Слушай, Вить, я посплю немного? Есть свободная шконка?
— Братан, твоя койка свободна! Мы с Вохой её держим. После того как ты уехал, один наш товарищ захотел занять её, но я сказал: место остается за тобой. Тогда он пошел просить разрешения у Соцкова. Соцков разрешил. Воха в это время был в карауле, но, вернувшись в роту по делам, заметил, что кто-то спит на твоем месте.
Ну, конечно, стерпеть такое он не мог. Тут же поднял всю роту и прилюдно обозвал этого деятеля «беременным тараканом». Предупредил всех: каждого, кто позарится на твое место, ждет служба по уставу, но с некоторыми дополнениями в личной редакции Вохи. А самому «виновнику» пообещал, что, вернувшись с караула, немедленно «прервет его беременность». Разумеется, койка была не только освобождена, но и приведена в идеальный порядок. Простыни в ту же ночь постирали и выгладили, а одеяло с подушкой даже продезинфицировали одеколоном.
Соцков, заметив на второй день, что койка продолжает пустовать, спросил, в чем дело. Тот товарищ честно ответил, что у кровати, мол, слишком скрипят пружины.
Имя этого «товарища» Виктор так и не произнес. Он был по натуре добрым парнем...
— Я не сплю уже вторые сутки. Разбуди меня к ужину, — попросил я друга.
— Отдыхай, — кивнул Виктор. — А я пока немного повоспитую этого Стягайло.
— Оставь его, по уставу он прав.
— Прав-то прав, но мы же люди! Как ты можешь быть здесь «посторонним»?
— Чей же это я голос слышу? — раздался знакомый бас лейтенанта Кавалджана.
— Наш Дерс вернулся! — радостно крикнул Хлимоненков.
— А я всё смотрю в окно: он — не он? Вижу, заходит к нам.
— Он самый!
Андрей Андреевич Кавалджан, наш замполит, был из тех офицеров, кого рота уважала не за погоны. Он никогда не повышал голос, приказы отдавал спокойно, и не было случая, чтобы их не выполнили в срок.
— Какими судьбами? — спросил он, пожимая мне руку.
— Вернигора пригласил.
— И что же вы с ним надумали?
Я промолчал. Военную тайну, даже секрет полишинеля, нужно было держать до конца.
— Понятно. Свои секреты... Ну, и как на новом месте?
— Не скучно. Мотаюсь по заставам.
— Но ты же мечтал об этом.
— Да, мечтал. Носить погоны пограничника и не служить на «линейке» — как-то не то...
Выспаться до ужина не получилось. Смена, вкалывавшая на «поле чудес», вернулась в роту и, толком не переведя дух, отправилась менять караул сержанта Копосова.
Воха был не просто рад меня видеть — он сиял. Прошло полгода, как мы расстались. Из всех младших командиров отряда он был единственным сержантом, которому, как однажды признался мне Лёха Абазов, «не хочется плюнуть в спину, а когда тот обернется — дать без лишнего слова в морду».
В отличие от многих, Воха был прямодушен. Его «великий и могучий» состоял из непереводимых идиом, густо перемешанных с высоким слогом Пушкина, но никто не воспринимал это с обидой. Воха никогда не унижал солдата, и за это его уважали. Правда, случился однажды момент, когда он обозвал рядового Андрея Носова «беременным тараканом». После этого мой земляк Асланбек долго не мог уснуть: лежал, закинув руки за голову, и сверлил взглядом потолок.
— Что тебя так беспокоит? — спросил я с тревогой.
— Бедолагу оскорбили в моем присутствии, а я промолчал, — глухо ответил он.
— Почему же ты промолчал, если обидели слабого?
— Он же твой друг...
— Кто друг?
— Копосов.
— А, ты про Воху... И чем же он его так задел?
— Обозвал тараканом, да еще беременным! А Дрюня аж покраснел от стыда.
Я едва сдержал улыбку:
— А почему ты решил, что это оскорбление?
— В том-то и дело, Дерс, я в раздумье...
— Слушай, а ты вообще видел когда-нибудь беременного таракана?
— Нет, не видел.
— Так это у них про ленивого человека так говорят, — соврал я, спасая репутацию друга. — Это почти комплимент. Так что спи спокойно.
— Вставай, — скомандовал Воха. — Время ужина, а потом — кино.
Ровно в 23:00 дежурный по роте Хлимоненко объявил отбой. Знаменитая на весь округ комендантская рота Хичаурского погранотряда не заставила себя ждать и мгновенно погрузилась в сон.
Утром, переодевшись в «гражданку», я сидел у окна в ожидании звонка от Вернигоры. Тишину прервал громовой голос, прогремевший на первом этаже. Казалось, от этого рыка затрещали стены, а с потолка посыпалась известковая пыль. Пес Белый, торчавший на крыше конуры в ожидании завтрака, пулей шмыгнул внутрь. Из будки наполовину высунулась его наивная морда: уши, висевшие до того тряпками, приняли вертикальное положение, а в глазах читалась тревога за судьбу положенной пайки. Хозяин пса, кинолог Микола, тоже испарился в миг, едва заслышав нечеловеческий ор капитана.
— Кто это кричит, как Тарзан в джунглях? — спросил я фельдшера Игоря Скрипника.
Тот усмехнулся:
— Почему «как Тарзан»?
— Орет так, будто ему живот вспороли.
— Мамука вернулся!
— Кто?
— Пока ты мотался по заставам, у нас объявился новый замбоя — капитан Мамучадзе.
Мамука тем временем продолжал греметь внизу:
— Кто впустил гражданское лицо на объект?!
— Это он, наверное, про меня? — уточнил я у Игоря.
— Про кого же еще.
В комнату заглянул рядовой Свобода, вид у него был потерянный:
— Слышь, Дерс... Ты можешь спуститься и объяснить ситуацию? А то он нас сейчас всех съест.
Я спустился на первый этаж. Капитан стоял у двери, засунув руки в карманы, и с подчеркнутым безразличием изучал Доску почета. В списках лучших значились рядовые Рутченко, Мусийченко и сержант Казаков. Я подошел к Мамучадзе и встал рядом, но он сделал вид, что я — пустое место. Простояв так пару минут и не дождавшись вопроса, я развернулся и молча направился обратно на второй этаж.
Вслед раздался окрик:
— Вернись назад!
Я не обернулся. Зашел в кубрик, прилег на кровать и, подложив под голову руки, уставился в потолок. Уже больше месяца от Айши не было писем. Да и последнее было холодным: набор дежурных вопросов о делах и службе. Наверное, прав Усман, потребовавший в своем письме забыть о ней. Но почему он не объяснил причину? Что-то друг явно недоговаривает...
— Дерс, Мамука рассвирепел! — в комнату влетел Свобода. — Зовет к себе в кабинет. Может, спрячешься?
— Скажи ему: если есть ко мне дело, пусть теперь сам поднимается сюда.
— Ты с ума сошел! Он тебя убьет!
— Ничего он не сделает. Передай в точности то, что я сказал. Он ваш командир, а мне — никто.
Свобода вышел. Не прошло и минуты, как дверь едва не слетела с петель — ворвался Мамучадзе. Отборная ругань состояла из набора стандартных фраз, но когда он перешел границы, я прервал его:
— Товарищ капитан, я вас понимаю. Но если вы еще раз упомянете мою мать, даю слово: вам придется обратиться к зубному технику. А если есть ко мне дело — обратитесь сначала к моему начальнику, майору Крюкову. Его, правда, не будет еще месяц. Капитан Шеин сейчас на первой заставе и вернется тоже не скоро. А следующий по должности в комендатуре — я.
Мамука аж поперхнулся от такой наглости:
— Ты вообще кто такой, чтобы так со мной разговаривать?!
— А вы не смотрите на мои погоны. Я — сержант Бахоев, инструктор комендатуры. Одним словом — ваш инструктор. И если вы решили, что я спустился к вам только потому, что я сержант, а вы офицер, то глубоко ошибаетесь. Во-первых, я подошел, думая, что вам нужна помощь. Во-вторых, вы старше меня. А меня учили уважать старших по возрасту.
— Почему в гражданском?! — уже тише, но всё еще злобно спросил капитан.
— Это не ваше дело. За мной сейчас приедут.
...Через полчаса меня высадили, не доезжая до Цхемна.
— Ровно в пятнадцать ноль-ноль я якобы случайно заеду в Агару, если, конечно, мне раньше не доложат о твоем задержании. Если будут брать — не сопротивляйся. Сразу подними руки. И ни в коем случае не выдавай себя, — проинструктировал меня Вернигора.
— А если будут пытать? — усмехнулся я.
— Ты же коммунист?
— Нет, комсомолец.
— Ну, тогда тем более. Веди себя героически.
— Это как же?
— Как Александр Матросов.
— Матросов на дзот прыгнул, — возразил я. — Там что, по мне из пулемета палить будут? Что-то я не замечал в тех местах огневых точек.
— А ты тогда как Штирлиц у Мюллера, — подсказал с переднего сиденья Бека.
— Молод он еще для Штирлица, — отрезал майор. — Ты, Дерс, главное — молчи. Если они пронюхают, что мы их проверяем, перестанут нам доверять. И тогда в следующий раз могут проспать настоящего нарушителя.
— Так всё-таки, как Матросов или как Штирлиц?
Вернигора на секунду задумался, оставаясь совершенно серьезным:
— В общем, действуй по обстановке. Не мне тебя учить...
Подождав, пока шоссе очистится от машин, я быстро выскочил из УАЗика и нырнул в лес. Дальше знакомыми тропами стал пробираться к вершине Чаквистави, временами затаиваясь в зарослях лавровишни и чутко прислушиваясь к звукам леса — больше всего я опасался нарваться на местных охотников.
Размеренная трель певчих дроздов, звонкое пение зябликов и суетливая болтовня славок убеждали: хищные птицы еще не проснулись. В этом глухом лесу не было ни одной живой души, кроме меня.
Я рассчитывал взобраться на вершину за два часа, но, наткнувшись на свежий след медведицы с двумя медвежатами, решил не рисковать и свернул на другую тропу. Та, петляя, вывела меня на гребень далеко в стороне от намеченной цели.
Присев отдохнуть, я заметил, что птицы внезапно смолкли. Над лесом повисла тяжелая тишина. «Наверное, ястреб объявился», — подумал я и оглядел небо. Оно было пустым и начинало подозрительно синеть. Подобрав у поваленного трухлявого дерева влажную гнилушку, я всё понял: птицы молчат к дождю. Здесь, на хребте, не бывает занудной мороси — тут обрушиваются свинцовые ливни, от которых не спасут ни густые кроны, ни шалаши. Единственное убежище в таких лесах — дупло векового бука. Я знал одного такого великана у самой вершины: в его чреве мог бы запросто спрятаться целый пограничный наряд.
Не теряя времени, я поспешил к вершине. Убедившись, что медвежьих следов рядом нет, шагнул внутрь дупла. Теперь мне был не страшен даже град, но оставалась опасность, что в это же укрытие заявится хозяин леса. Собрав хворост, я развел у входа костер, положив в огонь толстый сук на случай, если зверя не отпугнет пламя.
Сделав всё для защиты, я наконец достал из сумки письмо Айши.
«Здравствуй, Дерс. Получила от тебя письмо, но ответить сразу не смогла. Как ты? Как твое здоровье? У меня всё как обычно. Новостей для тебя нет. Даже не знаю, о чем писать. А ты пиши».
Почерк Айши был размашистым. Восемь коротких предложений заняли всю страницу тетрадного листа в линейку. Обратная сторона, к моему удивлению, оказалась пустой.
— Если не знаешь, о чем писать, зачем изводить чернила? — сказал я себе вслух и бросил листок вместе с конвертом в огонь.
Сомнений больше не оставалось: Айша решила коротать разлуку с кем-то другим. Я представил, как она, улыбаясь, идет с кем-то по улице, часто останавливается поправить волосы, теребит тонкими пальцами ожерелье и смотрит на спутника, чуть наклонив голову. Странное дело — я не почувствовал боли. Вспомнил предупреждение Зезаг о скором предательстве. Права она была: никто не поймет женщину так, как другая женщина.
Я рассмеялся над собой, и в тот же миг грянул оглушительный гром. С неба обрушились потоки воды. В такую грозу медведица обязательно будет искать надежное укрытие для медвежат. На всякий случай я придвинул толстую ветку поближе к огню.
Когда ливень закончился, я осторожно вышел на тропу, ведущую с горы вниз. Не заметив свежих следов, начал спуск к окраине Агары. Через полчаса я уже был на поляне, где мы обычно делали привал. Село лежало подо мной как на ладони. Я быстро наметил маршрут: если дойду до школы и не буду задержан местными, сверну направо и пойду вдоль русла реки Каласкурис, чтобы скрытно выйти на шоссе.
Улица, по которой я начал спуск, поначалу была пустынна. Но на полпути я наткнулся на двух мужчин, выходивших со двора. Один был худой и высокий, второй — не выше полутора метров, но весом не меньше десяти пудов.
— Гамарджоба, — поздоровался я, поправляя сумку на плече.
— Гамарджоба, — ответил коротышка.
Высокий молча протянул мне руку.
Вместо рукопожатия я демонстративно поправил сумку на плече.
— Русули? — спросил высокий, не убирая руки.
— Русули, — подтвердил я.
— А куда идешь?
Я неопределенно кивнул в сторону дороги, на мгновение забыв, что именно в том направлении проходит государственная граница.
— Э-э, бичо, — протянул высокий, прищурившись. — Ты шел через горы и устал. Зайдем к нам. Поешь, отдохнешь, а потом я покажу тебе дорогу.
— Я не устал и не голоден.
— Авто, — обернулся толстяк к высокому, почему-то лукаво подмигнув. — У тебя вино хорошее. Принеси кувшин, пока у меня будут накрывать. Мы так гостя не отпускаем. Посидим, выпьем, а дорогу потом покажем.
Авто — видимо, так звали высокого — отправился за вином, а мы с толстяком зашли во двор и расположились за большим самодельным столом под грушей.
— Как тебя зовут?
— Саша, — назвался я первым же именем, пришедшим в голову.
— А меня — Илия. Можешь называть просто Илико, из-за роста.
— Лучше Илия. Не такой уж ты и маленький.
— Пойду скажу жене, что у нас гость, — бросил Илия и направился к дому.
— А что у тебя в саду растет? — спросил я вдогонку. — Можно посмотреть? У вас, грузин, всегда сады ухоженные, яблоки вкусные...
— Я не просто грузин. Я — ачарлели, — буркнул он, заходя в дом и намеренно оставив дверь приоткрытой.
Пока хозяин объяснялся с женой, я внимательно осмотрел двор, а затем и сад, прикидывая пути отхода. То, как толстяк подмигнул товарищу, не оставляло сомнений: в их гостеприимстве был двойной смысл. Но я решил дождаться развязки. Было чертовски интересно: действительно ли мне собираются показать дорогу — или направление к ближайшему погранпосту.
Я вернулся за стол. Прошло минут пятнадцать, но Илия не выходил. Из приоткрытого окна доносился его приглушенный разговор с женой.
Неожиданно со стороны горы долетели возбужденные голоса. Я вышел за ворота и взглянул вверх: толпа человек в тридцать, вооруженная палками, кольями, вилами и топорами, с криками неслась вниз по той же дороге, по которой пришел я. На повороте они замерли. Какой-то худой долговязый мужчина ткнул в мою сторону пальцем — это был Авто. Я прикинул расстояние: между нами всего четыре петли серпантина, метров двести, а это меньше минуты бега. По их яростным воплям стало ясно — пощады не будет. Эти не станут кричать «руки вверх», а начнут бить сразу и наотмашь.
— Илия! — крикнул я в окно. — Похоже, у тебя за столом сейчас соберется большая компания. У тебя-то самого вино найдется?
— Почему ты спрашиваешь? — донеслось из дома.
— Тот, кого ты отправил за кувшином, вместо вина держит в руках дубину. И с ним целая армия спешит к нам на обед.
Голоса Илии и его жены мгновенно смолкли.
— Ладно, Илия. Я пошел. Спасибо за гостеприимство!
В этот момент из окна высунулось дуло ружья.
— Руки вверх! — выкрикнул Илия.
— Ты бы еще сказал «хенде хох», — усмехнулся я и направился к воротам.
— Стой, стрелять буду!
— Не будешь ты стрелять, Илико.
Из окна высунулась голова хозяина, глаза его округлились:
— Почему это?
— А с каких пор грузины стали убивать гостей прямо у себя во дворе?
— Ты не гость!
— А кто же я, по-твоему?
— Ты шпион!
— Никакой я не шпион, — спокойно ответил я.
— А почему тогда пришел через горы, а не по дороге, как нормальные люди?
— Так на посту без пропуска не пускают. А у меня друг в Шуахеви женится, свадьба у него. Вместе в институте учились, — соврал я, не моргнув глазом.
— Поклянись, что не шпион!
— Клянусь.
— Чем клянешься?!
— Мамой клянусь, Илико.
Илия помедлил секунду и медленно убрал ружье.
— Что же ты сразу не сказал! Мы бы тебя сами к другу отвезли, а теперь такой шум поднялся... Нравишься ты мне, хороший ты человек. Беги! — Илико замахал руками. — Но лучше сдавайся пограничникам, они недалеко. Добежишь до дороги и сверни направо, там до поста рукой подать.
— Спасибо, Илико!
— Обязательно сдавайся! Теперь ты не только в Турцию, но и к другу не попадешь.
Я выскочил на улицу. Толпа, завидев меня, на миг замешкалась, но зычный крик Авто снова погнал их вперед. Между мной и преследователями оставалось три петли серпантина — каких-то триста метров. Минута времени.
— Передай Авто, что я потерял уважение к ачарлели! — крикнул я Илико.
— Он коммунист! — в сердцах выпалил тот в ответ. — Беги, бичо, беги!
Я рванул вниз. Нужно было во что бы то ни стало успеть до школы, чтобы избежать самосуда. Вторая толпа, бежавшая навстречу, не оставляла сомнений: церемониться не будут. «Видимо, соревнуются, кто первым задержит шпиона», — подумал я и, перемахнув через каменный забор, ринулся через сад к ущелью. Старик, рубивший молодую поросль свидины, размахивая салди, 
Выхода не было. На ходу я толкнул его в грудь и почти добежал до края ската к реке, но истошный женский вопль заставил меня обернуться. Старик лежал ничком, а старуха, причитая, безуспешно пыталась повернуть его на спину.
Я вернулся. Сбросил сумку и, опустившись на колени, развернул деда. Он был в сознании, но не мог вдохнуть: удар пришелся точно в солнечное сплетение. Я начал ритмично надавливать на грудную клетку. После двух толчков старик наконец хрипло задышал.
— Мапатиэт, бабуа. Ара миндода... — прошептал я.
Я встал, закинул сумку на плечо, но в этот миг в сад ввалилась толпа во главе с Авто. Я еще мог уйти в обрыв, но, вспомнив инструкцию Вернигоры, просто бросил сумку на землю и поднял руки.
Увидев лежащего старика и рыдающую над ним женщину, Авто, не разбираясь, со всей силы огрел меня толстой палкой в бок. Я упал на ...
Потом мне связали руки за спиной и с криками и улюлюканьем повели в сельсовет...
Невысокий мужчина в потертом сером костюме сидел за столом и делал вид, что увлечен чтением журнала «Огонек», когда меня грубо затолкали в кабинет. Несколько человек сразу встали у двери — судя по всему, в их задачу входило перекрыть выход на случай, если я попытаюсь бежать. Остальная группа «захвата» шумно толпилась в коридоре.
Несмотря на гвалт, человек на обшарпанном стуле продолжал делать вид, что не замечает нас. Я внимательно его осмотрел: ничего особенного, кроме костюма, зеленой нейлоновой рубашки и пестрого желто-черного галстука.
— У вас что, каждый день ловят шпионов? — спросил я.
Стараясь сохранять невозмутимость, мужчина неторопливо снял очки и попытался уложить их в футляр. Но дрожащие руки выдавали его волнение: футляр выскользнул и упал на пол. Кто-то из толпы услужливо наклонился поднять его.
— Вы не волнуйтесь. И прикажите им развязать мне руки, — попросил я.
— Кто ты? — спросил он в ответ, доставая сигарету из коричневой пачки «Гонио».
— Человек. Не видите?
— Кто ты?! И почему оказался в нашем селе? — переспросил он, разминая табак пожелтевшими пальцами.
— Вы много курите, — заметил я. — Не меньше двух пачек в день. В вашем возрасте это вредно.
— Покажи свой паспорт.
— А вы кто такой, чтобы требовать у меня паспорт?
— Председатель сельского совета села Агара — Арчил Николозович Джакели. И я здесь — советская власть!
— Тогда объясните, почему меня задержали?
— А почему ты решил бежать?
— Никуда я не бежал.
— Как не бежал, когда бежал! — почти выкрикнул председатель.
— Мой паспорт в сумке. Зачем он вам? — спросил я, глядя в глаза Арчилу.
— Как зачем?! А где твоя сумка? Не вижу никакой сумки.
— Спросите у своих. Ее у меня отобрали.
Арчил что-то резко бросил своим на грузинском. Через минуту сумка уже лежала на столе. Председатель жестом приказал ее вскрыть.
— Вы не имеете права трогать чужие вещи, — твердо сказал я. — Если я арестован и это обыск, требую понятых и составления протокола.
На мои требования никто не обратил внимания. Из сумки начали вытаскивать вещи: легкую брезентовую куртку, черные солнцезащитные очки...
— Паспорти ар арис, — развел руками усатый аджарец с правильными чертами лица. — Паспорта нет.
— Где твой паспорт? — Арчил навис над столом.
— В кармане куртки. Ищите лучше.
Усатый снова начал шарить по карманам, выворачивая их наизнанку.
— Ар арис! — повторил он.
— Как нет? Он лежал в куртке... — Я придал голосу тревожные нотки. — И денег моих тоже нет?
— Каких еще денег? — насторожился председатель.
— Я что, по-вашему, через всю Грузию без копейки ехал? Там было тридцать четыре червонца и семнадцать рублей. Итого триста пятьдесят семь рублей.
В кабинете поднялся невообразимый шум. Нецензурная брань на грузинском перемежалась с криками — этот гвалт длился почти полчаса.
— Может... может, ты потерял их в дороге? — спросил наконец обессилевший от собственного ора председатель.
— Если и потерял, то на самой вершине, когда куртку снимал, — я изобразил глубокое раздумье. — Развяжите меня. Я быстро схожу и вернусь с паспортом и деньгами.
Арчил с надеждой ухватился за это предложение, но тут же осекся:
— Нет, парень, так не пойдет. Как мы тебя отпустим, если уже доложили и в погранотряд, и в КГБ?
— Хорошо, пошлите тогда со мной человека.
— Одного человека? С тобой?! — Арчил усмехнулся и, повернувшись к двери, снова затараторил на своем. По отдельным словам я понял: он видит во мне хитрого и изворотливого врага. — Мы знаем, как ты бегаешь! Ты нам просто скажи, где снимал куртку. А паспорт и деньги мы сами найдем. Пошлю охотников — они каждый куст в горах знают. Найдут! Ты только покажи, где искать...
— А вы уверены, что они себе в карман не положат? Всё-таки немалые деньги.
— Из своего кармана положат, если не принесут твои! — заверил меня Арчил.
— Хорошо. На самой вершине есть большое дерево с дуплом. Перед ним должны быть свежие остатки костра.
До вершины даже самым быстрым шагом подниматься не меньше 4 часов. Обратно — два. Итого шесть часов. За это время Вернигора успеет подъехать. Я решил разыграть спектакль до конца. Арчил отправил группу охотников в горы.
— Когда ты снимал куртку, ты карманы не проверил? — с надеждой спросил он.
— Не помню точно. Руками пощупал. Вроде всё было на месте... Нет, вспомнил! Верните своих охотников! Паспорт с деньгами точно лежал в кармане куртки, и он был застегнут на пуговицу. Ищите деньги и мой паспорт у своих!
Арчил Николозович вопросительно посмотрел на собравшихся.
— Скорее всего, украли, — заключил я вслух. Для меня было наслаждением видеть растерянное лицо начальника села.
В кабинете воцарилась тишина, а затем Арчил разразился тяжелой бранью, перемешивая грузинский язык с русским матом.
— Мы найдем твои деньги и паспорт! Только никому не говорите, что их украли! Должен вот-вот подойти участковый.
— Хорошо. Только развяжите мне руки и дайте присесть.
Меня усадили на стульчик рядом с окном, но руки развязывать не стали.
Вскоре, тяжело дыша, зашел тучный лейтенант лет пятидесяти в обношенной милицейской форме. Сел напротив меня, снял фуражку и протер лысину носовым платком.
— Отдай паспорт, — приказал он мне, убирая платок в карман пиджака.
Я посмотрел на Арчила.
— Нет у меня паспорта. Украли, — ответил я, не отводя глаз от председателя.
— Кто украл? — сухо спросил участковый.
— У него спросите. Он, оказывается, следил за мной еще с самой Чаквы. Украли не только паспорт, но и деньги — триста сорок рублей! Обыщите их всех!
Участковый подозрительно посмотрел на Арчила, а потом развернулся к односельчанам, столпившимся у дверей:
— Вин? (Кто?)
В кабинете и коридоре повисла гробовая тишина.
Участковый перевел взгляд на Арчила, а затем снова уставился на меня.
— Вор должна сидеть в тюрьме, — торжественно заверил он, — а ты скажи свое название, если паспорт нет.
С первых слов стало ясно: лейтенант не очень дружен с русским языком.
— Если это допрос, то только с переводчиком, — ответил я, придавая голосу твердость.
— Зачем ты хотел Турция?
Я отвел взгляд и посмотрел в окно. Во дворе бурлила толпа — казалось, туда сбежалось всё село.
— Мне нужен переводчик, который объяснит, что вы от меня хотите.
— Тогда пиши свой объяснительный! А переводчик будет.
— Как я напишу, если мои руки связаны?
Участковый приказал развязать мне шнуры и отправил одного из присутствующих за переводчиком. Достав из планшета лист бумаги и ручку, он положил их предо мной:
— Правилно пиши!
— Кому писать?
— Мне.
— Кто вы?
— Литинант Иванэ Джакели. Участковый.
Вспомнив стихи Лермонтова, я корявым почерком заполнил лист и вернул его обратно. Участковый принялся внимательно разглядывать написанное.
— А где твоя рука? — нахмурился он.
— Какая? Мои руки на месте.
— Вот здесь, говорю! — Джакели ткнул ручкой в пустое место под текстом. — Подпись где?
— Моя подпись там, где ей и положено быть...
Я снова посмотрел в окно. Двор сельсовета напоминал сцену расправы бледнолицых из фильмов про индейцев. Прямо перед окном стояла глубокая старушка. Облокотившись на толстую палку, она молча сверлила меня взглядом.
— О, святая простота, — вздохнул я и невольно улыбнулся ей.
Старушка, оглянувшись по сторонам, грозно посмотрела на меня и погрозила палкой. Джакели явно был недоволен моей улыбкой. Он напомнил, что только чистосердечное признание поможет мне рассчитывать на милость суда.
Вскоре вошла девушка. Она молча села за стол напротив. Я взглянул на неё: продолговатое лицо, острый подбородок, смоляные волосы, локонами спадающие на плечи. И большие глаза орехового цвета — я впервые видел такие. Не выдержав моего взгляда, девушка стыдливо потупила взор.
Участковый вытащил мою «объяснительную» и протянул девушке, что-то добавив на грузинском.
— Он требует, чтобы вы подписали бумагу, — пояснила она, не поднимая глаз.
— Так вы, стало быть, переводчица? Как вас зовут?
— Зачем вам моё имя?
— Как зачем? Должен же я знать, кто мой переводчик, раз уж я арестован.
— Русудан.
— Тоже Джакели?
— Нет, не Джакели... Подпишите бумагу.
— А вы сначала прочтите, что там написано. Как я могу это подписать?
Девушка принялась читать. Начинала с серьезным лицом, но к концу текста на губах появилась улыбка.
— Вы любите Лермонтова?
— Судя по вопросу, вы тоже.
— А почерк у вас — как у врачей. Понимаю, почему вы так написали. Но почему не догадались писать с ошибками?
Русудан была умна и, по-видимому, выступала в роли переводчицы не впервые. Слегка улыбнувшись, она положила передо мной чистый бланк:
— Хорошо, раз вы так хотите...
«С моих слов записано верно. Претензий к великому поэту не имею, в чем и расписываюсь», — вывел я уже другим почерком и после размашистой подписи вернул ей лист. Русудан внимательно изучила текст и передала участковому.
Я снова глянул в окно. Толпа во дворе сельсовета только росла. Русудан тоже оглянулась.
— Не бойтесь, — сказал я тихо. — Вы так прекрасны, что я перестал думать о побеге.
Сидевший до того молча Арчил вдруг взорвался и затараторил на грузинском.
— Ему не нравится ваше поведение, — перевела Русудан. — Он спрашивает, что вы делали в нашем селе.
— Шел своей дорогой. Разве нельзя?
Русудан перевела. Арчил вспыхнул с новой силой. Язык, на котором пели «Орэра», Вахтанг Кикабидзе, Бесико Каландадзе и мой друг Дака Ильманов, на котором вел огненные репортажи Котэ Махарадзе, в устах разгневанного председателя напомнил мне какофонию Хасавюртовского базара в последний день Рамадана.
— Он говорит, что вопросы здесь задает он, — ровным тоном пояснила Русудан.
— Я не у него, а у вас спрашиваю. Скажите мне, пожалуйста: почему мне нельзя идти своей дорогой, даже если она ведет через ваше село? И вообще, кто тут главный по моему вопросу — участковый или председатель?
— Меня нельзя спрашивать, — отрезала она. — Мне совершенно не интересно, куда вы шли.
Арчил Николозович немного успокоился.
— Мы всегда рады гостям, но ты — не гость. Почему ты хотел убежать в Турцию? — спросил он уже по-русски.
— Никуда я не собирался бежать, пока за мной не погнались. И вообще, кто вы такой, чтобы меня допрашивать?
— Я здесь советская власть! И от меня, Арчила Джакели, никто не сможет убежать. Я следил за тобой с того самого момента, как ты ступил ногой на мою территорию.
— С самой Чаквы? — уточнил я.
Арчил утвердительно кивнул.
«Странно, а я и не заметил», — мысленно согласился я с его враньем. Село Чаква находилось у подножия горы Чаквистави на той стороне хребта. Ни телефонной, ни радиосвязи у него с ними быть не могло. Между Агарой и Чаквой — хребет высотой больше километра и минимум шесть часов хода.
— Если ты не предатель, почему бежал?
— А что мне оставалось делать, когда на меня несется целая армия с кольями и топорами?
— Ты находишься в пограничной зоне, сюда нужно ехать через пост.
— Я знаю, но у меня не было пропуска.
— Где живет твой друг и как его зовут?
Я понял: Илия передал им наш разговор. Наверняка уже подняли на ноги Шуахеви и ищут жениха, которого не существует. Не пройдет и пары часов, как ложь вскроется. Успеет ли Вернигора раньше, чем мой допрос перейдет, как любит говорить майор Жгенти, в «разговор на коротких волнах»?
— Я не собираюсь ничего объяснять. Я уже сказал: шел своей дорогой. Если это преступление — передавайте меня милиции.
Русудан что-то тихо сказала Арчилу на грузинском. Тот ухмыльнулся:
— В милицию тебя не передадут, пока не скажешь имя и к кому шел. Передадут пограничникам. Так что лучше тебе сдаться нам.
— Не надо пограничникам и КГБ! Я его уже арестовал! — неожиданно встрял в разговор молчавший до этого участковый, торжественно потрясая перед лицом Арчила моей «объяснительной». — Вот документ!
— Я очень опасный человек, — серьезно сказал я лейтенанту. — Если отвезешь меня в милицию сам, тебе дадут орден.
— Рука сделай быстро! — поддержал он мою готовность и снова подсунул бумагу.
Я расписался. Участковый, увидев закорючку, аккуратно разгладил бланк:
— Твое название тут нет. Быстро пиши свое название и фамилия!
Я размашисто вывел в графе ФИО печатными буквами: САША ПУШКИН.
Джакели бережно вложил документ в планшет.
— Я быстро вернусь. Никуда не ходи и не сдавайся никому!
Часы на стене показывали 14:47.
— Буду драться насмерть, — заверил я его вдогонку. — Только возьми с собой побольше людей. С автоматами! Я очень опасный тип.
Когда участковый ушел, я повернулся к девушке:
— А теперь скажите свой адрес.
— Зачем он вам? — Русудан вскинула брови.
— Вы слишком прекрасны. Кажется, я влюбился в вас с первого взгляда.
— Мы больше не увидимся, — отрезала она.
— Я буду писать вам письма.
— И от кого же я их буду получать? От Миши Лермонтова? Или от Саши Пушкина?
— Я все равно узнаю адрес.
— Даже если так, я не стану отвечать. О чем нам говорить?
— Мое первое письмо будет состоять всего из трех слов: «Я люблю вас».
После этих слов кто-то сзади с силой ударил меня ногой в бок. Удар был такой, что в груди что-то хрустнуло. Когда первая резкая боль стихла, я обернулся. На меня с дикой злобой смотрели семь пар глаз.
— Кто меня ударил? — спросил я, медленно поднимаясь во весь рост.
В ответ — тяжелое молчание.
— За что меня ударили? — спросил я Русудан.
— Я же предупреждала вас: ведите себя прилично! — в её голосе слышался испуг. — Они понимают всё, что вы говорите.
— Если здесь есть мужчины, пусть признается тот, кто это сделал. Только трусы бьют в спину.
Чья-то тяжелая рука рывком развернула меня за плечо.
— Я! — выкликнул здоровяк.
Я не стал расспрашивать. Просто заехал ему в челюсть со всей силы. Детина с грохотом рухнула на пол, и в тот же миг на меня обрушился град ударов. Я упал под сапоги. Сквозь шум в ушах донесся яростный окрик Арчила...
Меня подняли и снова усадили на стул.
— Вы хотите выставить себя героем передо мной? — с презрением спросил Арчил.
— По крайней мере, не хочу выглядеть перед вами униженным.
— Вы — предатель Родины! — Арчил сорвался на крик. — Поэтому они и обращаются с вами как с предателем!
— Вы тоже считаете меня предателем? — я перевел взгляд на Русудан.
Арчил что-то злобно крикнул девушке, а потом бросил фразу мне.
— Он спрашивает, как вы оказались здесь без паспорта? — перевела она, не глядя на меня.
— Мне плевать на его вопросы. Всё, что нужно, я уже сказал участковому.
Голова кружилась, из разбитого носа потекла кровь. Русудан достала носовой платок. Она осторожно вытерла мне губы, затем нос.
— Я вас очень прошу, не говорите мне больше ничего, — прошептала она. — Они видят, что вы делаете мне комплименты.
— Я не делаю комплименты. Я говорю правду. Вы поразительно красивы. А почему у вас нет акцента?
— Я учительница русского языка и литературы... — ответила она и тут же спохватилась. — Скажите, зачем вы шли в Турцию?
— Скажи свой адрес. Я запомню.
Русудан промолчала.
— Я всё равно узнаю, — упрямо повторил я.
— Мы больше не увидимся.
На настенных часах было 15:02.
— Скажите, который час? — попросил я Русудан.
— Зачем вам это?
— Хочу, чтобы вы зафиксировали в памяти: где, когда и как я признался вам в своих чувствах.
— Мне это не нужно.
— Понимаю. У такой красавицы много женихов, и каждый сотни раз клялся в любви. Но меня вы будете помнить всегда.
— Это еще почему?
— Потому что никто и никогда не признается вам в чувствах так, как я. Под сапогами конвоя в сельсовете.
— Все говорят о любви на русском. Даже грузины... — она грустно улыбнулась.
— Ваши часы правильно идут? — спросил я Арчила.
— У меня всё настроено как надо! — буркнул он. — Даже коровы по моему селу ходят по расписанию.
Я глянул на руку Русудан. Ее часики показывали 14:59.
В этот момент на улице раздался шум мотора. Русудан выглянула в окно.
— Это за вами. Пограничники приехали.
— Ваши часы спешат на три минуты, — заметил я Арчилу.
— Они с автоматами... Не повезло вам, — вымолвила Русудан.
— Если вы обо мне, то зря так думаете. Мне повезло... Я встретил вас.
Русудан снова промолчала.
— Суна хьо йеза, — произнес я тихо.
Плечи девушки вздрогнули. Она удивленно посмотрела мне в глаза.
— Что вы сказали?
— Суна... хьо... йеза... Хотите, я переведу на грузинский?
В коридоре послышался голос Вернигоры.
— Не надо, — тихо ответила Русудан. — Я поняла.
— Я обязательно вернусь к вам.
Русудан промолчала в ответ...
Как ни странно, Вернигора ничуть не удивился моей разбитой губе и носу.
— Сопротивлялся, гад? — спросил он Арчила, тыча в меня пальцем.
— Пытался бежать, — поспешно подтвердил тот.
— Так и надо с подлыми врагами СССР!
Арчил закурил. Пустил на меня большой клуб дыма. Надо заметить, курил он смачно.
— По моей территории враг не пройдет, — гордо заявил председатель.
Вернигора был краток и суров:
— Ваши документы!
— Нет у меня никаких документов. Выронил их, когда бежал от этих индейцев.
— За незаконное нахождение в пограничной зоне вы задержаны и будете доставлены в погранотряд для выяснения личности и обстоятельств, — официально отчеканил майор.
— У них мои документы и деньги!
— Паспорт понятно, а денег сколько?
— Триста сорок рублей с копейками.
— Сколько-сколько?
— Триста сорок рублей. Копейки не будем считать. Попросите хотя бы их вернуть назад!
Вернигора не стал меня слушать. Приказал сопровождавшим его пограничникам вывести меня во двор. Вслед были слышны сбивчивые оправдания Арчила...
Вскоре из здания вышел Вернигора. За ним гордо, в распахнутом костюме, шагала советская власть в лице Арчила Николозовича Джакели.
Подождав, пока Джакели выстроит толпу в ряд, Вернигора обратился к жителям села с короткой речью о международной обстановке и враждебных устремлениях НАТО против СССР. Подчеркнул в конце, что жители Агары еще раз доказали: охрана священных рубежей в надежных руках. За проявленную бдительность и смекалку при задержании злостного нарушителя пограничного режима объявил благодарность. Попросил председателя представить список наиболее отличившихся к поощрению от имени погранотряда.
— А с этим мы разберемся по всей строгости закона, — заверил он торжествующий народ.
Меня затолкали в УАЗик. Посадили между двумя пограничниками из ВПБС.
Подбежал участковый:
— Извини, я очень хотел тебе помочь, но начальник милиции сказал, что это не наше дело.
Я высунулся в открытую дверь УАЗика и заметил Русудан в окне.
— Жаль, Иванэ. Понравился ты мне. Я так хотел, чтобы не эти вертухаи, а ты получил орден.
— Что за ордена ты нам раздаешь? — спросил Вернигора, когда УАЗик тронулся.
— За поимку опасного человека...
— Да, одежду запачкали, губа разбита. Пока заживет, пройдет неделя, — с сожалением заключил Вернигора. — А по плану у нас впереди проверка Первели Маиси.
— Найдете другого «нарушителя».
— Но там очень красивые девушки.
— Так мне больше всего попало как раз из-за девушки, а не из-за границы.
— Из-за какой девушки? — Вернигора подозрительно посмотрел на меня.
— Переводчицы.
— Да, за такую красавицу и умереть можно, — включился в разговор его водитель по кличке Бак.
— А ты откуда знаешь? — Вернигора прищурился.
— Она стояла у окна и смотрела на Дерса. А когда вы его хлопнули по спине и Дерс упал, она вздрогнула и прикрыла рот рукой, — невозмутимо ответил Бак.
Начразведки занервничал:
— Прекратить тут неуставные отношения!
— Так Дерс же злостный нарушитель госграницы, а не ваш подчиненный? — возразил Бека.