Глава 6. С крыльев любви на подоконник

Пелешник, скорее всего, воспринимал меня как ребёнка. Во-первых, он знал меня с пелёнок. Во-вторых, я была чем-то вроде приложения к моей сестре. А в-третьих, наверное, я просто напоминала ему о его юности — мы с Галькой были чем-то похожи.
Я как-то позвала его: «Хочешь — пойдём ко мне в гости?» Он отказался: «Нет, я помню — у вас в углу коромысло стоит».
С коромыслом отец носил воду из колодца. Сейчас воду покупают в бутылках, а тогда набирали из единственного колодца. Два ведра, коромысло на плечо. Кто-то ему сказал — может, мама или Галька, — что если он её обидит, получит по хребтине этим самым коромыслом. Вот он и запомнил.
После той встречи, где он пообещал жениться в тридцать (а мне тогда было бы двадцать два), он пропал. Его не было следующей весной. В мае и июне я сдавала выпускные экзамены и готовилась к поступлению. Ждала его и летом — сидела, смотрела на то место, откуда он всегда появлялся. Но он не пришёл.
А я парила в облаках. Всё вокруг казалось мелким, друзья — неинтересными. Что-то было не то.
Потом я поступила в педучилище, и меня закрутил вихрь новых событий: неудачная попытка поступить в институт, переезд в новый город, новые знакомства, самостоятельная жизнь в общежитии. Мне стало не до того. Вспоминала я о Пелешнике всё реже.
Но когда приезжала каждые выходные домой, скучала. Это был мой первый курс, сентябрь или октябрь. Папа уже жил в Костино, мама проводила лето в Сметанино, а на зиму перебиралась к нему. Они работали в цеху, снимали жильё, даже участок купили. А я жила в общаге.
Как-то приехала на выходные. Никого из друзей не было - скучно. И уезжать обратно не хотелось. Я — девушка деревенская, а там — город, шум, толпа. Накатила тоска.
Слушала «Queen». Сидела в родительской комнате на подоконнике — окна выходили на ту самую дорогу, откуда приходил Андрюха. Настроение было суперромантическое и безнадёжное. Плакала под песню «Who Wants to Live Forever».
Была осень. А я так любила осень в нашем посёлке! Всё это — тишина, грусть, музыка — выплёскивало наружу мои эмоции.
К тому же мама рассказала, что мать Валеры, друга Пелешника, проговорилась: родители Андрея собираются продавать дачу в Верхнем Сметанино. Уже купили в другом месте. Значит, сюда они больше не приедут.
И на меня нахлынула такая тоска, такое упадническое настроение… Завтра снова ехать в город, которую я поначалу так не любила, уезжать от мамы, из дома. И Андрюха… Больше я его никогда не увижу.
В общем, состояние было — хуже некуда. Просто нечто. Это было как будто бы прощание с детством, вот  с той неосуществившейся мечтой.
Вернувшись в общежитие, я постепенно вошла в новую колею. Там было весело. Скоро появился Стравинский. Я уже почти потеряла надежду когда-нибудь увидеть своего идеального Андрея. Со временем научилась думать: ну, не судьба. Не переживала так остро. С глаз долой — из сердца вон. В молодости всё быстро забывается.
Что ж, хорошо, что это было. Но что было, то прошло. Грустно, конечно. Первая любовь ранит больно — из-за несбывшихся надежд, неисполненных мечтаний. Но, видимо, всем суждено это пережить. Я пережила. Тем более, события закрутили меня так, что я и сама забыла об Андрее.
Когда я всё же вспоминала о нём, уже не падала в обморок от восторга. Правда, однажды он сослужил мне не лучшую службу. Стравинский, очень влюблённый, решился на признание. Мы лежали в комнате 205, и он сказал: «Я тебя люблю!» Меня это смутило. Я не люблю афишировать чувства. Умный человек и так всё поймёт. А признание обязывает к какой-то реакции. Нужно быть супердипломатом, чтобы не обидеть. Всё просто, когда чувства взаимны. А если нет?
Я смутилась: «Ой, Лёш… Ну… Молодец! Спасибо тебе». Он ответил с обидой: «Я не это ожидал услышать». — «А что?» — «Взаимное признание».
Тогда я сказала: «Я бы с удовольствием сказала, что очень тебя люблю. Но дело в том, что я давно люблю другого. С детства. И буду любить его всегда». Я имела в виду Андрюху. Дело было на первом курсе, когда мои чувства к нему ещё были живы.
Бедный Стравинский лежал и плакал. Настоящие слёзы текли по его щекам. Мне его было ужасно жалко. Ни до, ни после этого ни один мужчина в моём присутствии не плакал. Вскоре наши романтические отношения сошли на нет, хотя дружбу мы сохранили.
Изредка я вспоминала об Андрее. Мы нашли у Гальки в старой записной книжке его номер телефона. Я, конечно, списала и однажды решила позвонить. У дяди Коли в цеху стоял уже московский телефон.
Позвонила. Говорили достаточно долго. Он спросил, откуда у меня номер: «Сестра дала?» — «Да», — соврала я. Он всегда спрашивал про Гальку — как дела, как её ребёнок. Иногда он не узнавал мой голос (звонила я редко, раз в полгода, а то и реже). Фактически мы уже почти не общались.
Однажды я была в гостях у подруги. Мы позвонили ему оттуда. Трубку взяла женщина.
— Кого вам?
— Андрея.
Она понесла что-то невнятное.
— Почему вы сюда звоните? Какого вам Андрея?
— Иванова… — растерялась я.
— Нет здесь никаких Андреев Ивановых! И больше не звоните сюда!
Я подумала тогда — наверное, он женился. Это была его жена или девушка. Мне дали от ворот поворот, и я совсем перестала звонить.
Жизнь за эти годы стала совершенно другой. Я закончила педучилище, начала работать в школе, поступила в институт, потом в аспирантуру. У меня были взрослые отношения. Поэтому о Пелешнике я совсем забыла, особенно после той истории с тёткой.
Продолжение следует