Обыватель...

 Февраль выдался бесцветным. Небо, затянутое плотной марлей, казалось, висело прямо над крышами панелек. Алекс сидел на кухне, подперев голову кулаком, и смотрел на экран смартфона. Экран пульсировал: уведомления из Телеграма сыпались как шрапнель. А многочисленные соцсети бурлили и требовали от него реакции. Мир ждал от него очередной порции огня, очередной порции «несгибаемого голоса эпохи».

«Максим, вы должны прокомментировать новый законопроект...»
«Макс, аудитория ждет эфира. Твой голос сейчас — единственный ориентир для тысяч людей».
«Почему ты молчишь уже неделю? Сдался?»

Слово «сдался» в их мире было хуже нецензурного. Оно означало гражданскую смерть, потерю репутации, обнуление всех лет, в течении которого он строил из себя несгибаемый символ. Его «социальный лифт» вознес его так высоко, что воздух там стал ледяным и разреженным, как в открытом космосе.

Максим чувствовал только тошноту. Он читал свой собственный черновик — текст, который должен был стать манифестом недели. Слова казались пустыми, как пластиковая посуда. Он превратился в генератор лозунгов, в человека-функцию. Усталость металла достигла своего предела.

Телефон завибрировал входящим звонком.
— Привет, Макс. Когда новый ролик? — голос соратника был бодрым, но нервным.
— Скоро. Мать приболела.
— Сочувствую. Я свою три месяца назад похоронил, ну отец точнее. Сам понимаешь, статус... не смог приехать.

«Статус». Это слово прозвучало как приговор. Максим повесил трубку. Холодный сквозняк из трубки прошиб его насквозь. Он вдруг видел свое будущее…

Он вышел в коридор и увидел маму. Она торопливо выключала телевизор, стараясь спрятать от него очередной сюжет, где его поливали грязью.

—Чай будешь с мятой или чёрный? — её голос прозвучал мягко, разбивая стерильную тишину его «космического» одиночества.
— Давай сегодня с мятой, мам. И достань печенье, которое я вчера купил.

В ответ раздался звон разбитого стекла. Глухой удар, а затем — тихий мамин всхлип. Глобальное «будущее» в его голове схлестнулось с беспомощностью одного человека на кухне.  Он заметил, как истончился этот живой щит. Его «героизм» оплачивался её здоровьем и её страхом. 

— Мам, ты как? — крикнул он, входя на кухню. А после помог ей собрать осколки чашки и вытер пол. 

Затем вернулся в комнату, открыл заметки и начал печатать. Пальцы легко летали по стеклу:

«Я сдаюсь и официально признаю себя лузером. Я больше не хочу быть вашим ориентиром, вашим голосом или вашим знаменем. Я больше не хочу бороться за абстрактное будущее, теряя реальное настоящее. У меня есть мама, потерявшей недавно мужа и моего отца. А у нее только я и гипертония. Моя Вселенная и моя сфера ответственности отныне ограничивается радиусом в три метра. Мой вам последний совет – позвоните родителям, а лучше навестите их».

Он перечитал текст. Представил, как взорвутся чаты. Как его вчерашние соратники, живущие в безопасных столицах мира, начнут писать о «кризисе среднего возраста», «предательстве идеалов» и о том, как его купили и запугали. Лишние деньги сейчас бы действительно не помешали — подумал он и улыбнулся.

Слишком долго он был заложником своей репутации. Каждое его слово взвешивалось на весах «правильности», каждый новый ход становился кирпичом в стене, отделявшей его от простых вещей, от которых он успел отвыкнуть.

Опубликовав свой пост Максим, не дожидаясь первого комментария, зажал кнопку питания и выключил телефон. Экран погас, превратившись в кусок черного зеркала, в котором отразилось его собственное, наконец-то спокойное лицо.

Затем, заварив мятный чай, они с мамой долго сидел на кухне, перебирая старые фото.