Не верю

   Эммануил Каземирович Неверов ни во что и никому не верил. Причем, тотально и бесповоротно. А поверить хотел.  В свободное от пенсии время, по вечерам, он частенько смотрел какой-нибудь фильм у себя дома; причем предпочитал такое кино, чтобы оно  провалилось в прокате, да с особым треском, ибо надеялся, что уж в нём-то будет нечто такое, во что можно будет поверить, раз большинство не поверило. Но всегда разочаровывался.
   - Ну что это такое, - поднимал он руки кверху. -  На паузе видно, что свою самодельную этикетку липового пряника медового вы наклеили сверху поверх чего-то другого, там даже буквы виднеются от этого другого. В вашем фильме с полумиллиардным бюджетом, который заработал в 100 раз меньше, столько клюквы развесистой, что у меня аж кисло во рту. И актеры вроде бы хорошие, но не верю я вам, никому не верю. Где история, где сюжет, где чувства? Всё испоганили в конце, когда рядом с этой жирной аляповатой Екатериной маленького уродливого Ленина поставили с просящей рукой. Я, конечно, ему тоже не верю, но где уважение? Да ты таким образом отвратил бы от фильма полстраны, если бы она пришла посмотреть на это безобразие. Так сказать, последний пинок под зад зрителю. Может, и хорошо, что они это не смотрели. Только вот миллионы миллионов, которые ушли в канализацию, жалко; могли бы на что-нибудь полезное потратить. А это что, - Эммануил Каземирович реагировал на следующий провальный фильм,-  шестнадцать дней она фильм снимала, и три года на стекле кадры раскладывала,  и конечно, это титанический труд, только зачем он нам нужен? Рисуй себе дома, но не за государственные миллионы.  Раскадровка твоя смотрится отвратно, глаза болят от неё и укачивает. И не надо мне рассказывать, что это искусство, а оно может и не иметь сборов, это не искусство, а халтура, на канале «Культура» тебе лучше сделают, и не за такие деньги. Где сюжет, где история, где чувства? Опять детский сад сняли за сотню миллионов с доходом сто тысяч. Да за все эти деньги можно было бы еще один Голливуд построить; сколько мы просрали, отдав их этим циничным бездарям, которые одной ногой в европе живут. И такое чувство, что чем хуже сделают, тем им приятнее нашей стране нагадить. Эх, Сталина нет на вас. Да, да, знаю, как вы к нему относитесь, светлоликие вы наши. Потому и называю его имя, чтобы нечисть отпугнуть.
   Но когда Эммануил Каземирович говорил всё это, он не верил ни одному своему слову. Потому что не верил он не только другим, но и себе. А ещё он смотрел новости, и тоже ничему не верил.
   - Боже мой, ну какой Зеленский, нет никакого Зеленского. Он, видите ли, не хочет этого, не будет делать того. Из-за того, что вы сами поверили в этот самообман, проблема не решается. Называйте вещи своими именами. Называйте имена, которые реально стоят за всеми этими клоунами. Что, боитесь? А вот пока не назовёте, мы так и будем пытаться победить гадину. Пытаться и пытаться. Только вместо гадины мы каждый раз бьём по себе.
   Но и этим словам Эммануил Каземирович не верил. Потому что он не верил ничему вообще. Он даже не верил в то, что звали его Эммануилом Каземировичем. Не верил в то, что он жил в 21 веке. Не верил в то, что была у него жена – Эмма Карловна, которая давно уже смирилась с его причудами. Ему очень хотелось поверить хотя бы во что-нибудь, но не было ничего в этом мире достойного веры. Даже Бога не было в его мире. И даже если Он там был, Эммануил Каземирович всё равно в Него не верил.
   Нельзя сказать, что он всегда был таким. Абсолютный скептицизм приобретался постепенно, с возрастом и опытом.  Большинство людей считало его сумасшедшим к тому времени, когда он достиг состояния абсолютного неверия ни во что. Ведь как тогда жить в этом мире, если ты не веришь в то, что ты человек, что у тебя есть руки и ноги. Что ты сидишь в кресле и держишь в руках чашку с чаем. Что у тебя на столе стоит экран, который показывает провалившиеся в прокате фильмы. Что ты можешь издавать возмущённые возгласы, а потом вставать со своего места и идти к Эмме Карловне жаловаться на очередного бездарного режиссера и продюсера. Что ты можешь читать, смотреть новости и не верить ни одному слову. Оставалось только не поверить в своё неверие, но что-то мешало.
   - Если бы все были такими как ты, Моня, - говорила ему жена. – Мир бы уже давно закончился. Потому что, какой тогда смысл что-либо делать, если нет веры ни во что. Все опустили бы руки и пошли спать. И не было бы ни твоих любимых фильмов, ни неправильных новостей, ни новых домов, ни новых людей, ничего бы не было.
   -Эмма, ты не представляешь, как я мучаюсь из-за этого. Я очень хочу поверить хоть во что-нибудь. Но к своим семидесяти годам я пришел к неутешительному выводу: ничему верить нельзя. Всюду обман. Даже ты.
   Когда Эмма Карловна умерла, Эммануил Каземирович, совсем стал плох. Хотя он и не верил в то, что её не стало, и не верил в то, что она вообще была, состояние его с каждым днём ухудшалось. Навещать его было некому, потому что выросшие дети, в которых он не верил, поверили в то, что забыли о нём. Друзья, которым он не верил, были слишком обижены на него и давно уже исчезли из его жизни. Так что он тихонько чахнул у себя дома, периодически вызывая курьеров с продуктами, которым, конечно же, тоже не верил.
   Когда он умирал, он тоже в это не верил. Поэтому он не умер, а продолжал не верить в свою смерть даже тогда, когда встревоженные трупным запахом соседи вызвали службу, которая вскрыла замок его квартиры. Не верил он и в то, что лежал гробу в земле после похорон, на которые никто не пришел. Не верил, когда его тело совсем истлело, перемешавшись с землёй и гнилыми досками. Не верил, когда его душа отправилась заселять новое тело. А потом он забыл о том, что не верил ни во что, пока был маленьким мальчиком. Потом он вырос и стал бездарным режиссером, уже научившемся во многое не верить. Но путь к цели абсолютного скептицизма был еще долгим и многозатратным.