Чайка. Первая постановка и полный провал

                Часть вторая


Пьеса не имела успеха, хотя в чтении
это прямо талантливая вещь, стоящая
по литературным достоинствам гораздо выше
множества пьес, имевших успех.
«Новое время»

                «”Чайку” надо было поставить в девять дней».

Постановку «Чайки» в Императорском Александринском театре устроил  издатель и драматург  А. С. Суворин.

Чехов прислал «Чайку» в Петербург ещё в рукописи и даже не в оконченном виде. В театре  к пьесе отнеслись  настороженно. За кулисами заранее уже говорили, что  «"Чайка" написана совсем, совсем в новых тонах, это интересовало будущих исполнителей и одновременно пугало, но не очень». 

Осуществлял постановку спектакля главный режиссёр Евтихий Павлович Карпов.

«Летом 1896 года, — вспоминал Карпов,  — я был назначен главным режиссёром драматической труппы петербургских Императорских театров. Задавшись целью  изменить коренным образом характер репертуара, я обратился ко многим выдающимся русским авторам, и в первую голову к Ант. Пав. Чехову, с просьбой дать свои пьесы для постановки на Александринской сцене. Помнится, в августе я получил от Ант. Пав. письмо, в котором он сообщил мне, что у него есть пьеса и что он охотно отдаст её на Императорскую сцену. Меня несказанно обрадовало это известие. Я с согласия директора театров И. А. Всеволожского включил пьесу в репертуар предстоящего сезона. Известие о постановке новой пьесы Чехова вызвало живейший интерес в труппе. В. Н. Давыдов, М. Г. Савина, М. И. Писарев, Н. Ф. Сазонов, В. Ф. Комиссаржевская, С. Б. Аполлонский с нетерпением ждали чтения пьесы.
У Антона Павловича в труппе было много друзей и горячих поклонников. У всех в памяти была жива постановка его пьесы "Иванов". <...>
Пьеса выдержала массу представлений и доставила автору и артистам выдающийся успех. Понятно, почему труппа с нетерпением  ждала постановки новой пьесы Ант. Павл. Чехова.
В середине сентября я получил в оттисках “Чайку”. Помню, как сейчас, то  впечатление, какое произвела на меня пьеса в чтении.
Написанная в мягких, акварельных тонах, проникнутая задумчивой грустью, жизненная до мельчайших подробностей, правдивая и тонкая по психологии действующих лиц, “Чайка” напоминала мне, по своему колориту и настроению, пьесы И. С. Тургенева, и в особенности “Месяц в деревне”. Хотя она не имела ни по содержанию, ни по характеру действующих лиц, ни по развитию драматической коллизии ничего общего с Тургеневской пьесой.  <...>
Да, это правдивая, глубокая, сильная и так просто, так необыкновенно просто, без всяких фальшивых выкриков и театральных эффектов, написанная рукой большого таланта, драма... Таково было мое впечатление при первом знакомстве с “Чайкой”» (Е. Карпов. История первого представления  «Чайки»  на сцене Александринского театра  17-го октября 1896 г.).

Вскоре Карпов получил письмо от А. С.  Суворина, в котором тот сообщал, что Антон Павлович просит назначить роли совместно и предлагал распределение ролей.

Согласно пожеланию Чехова роли распределяли Карпов совместно с Сувориным. В спектакле намечалось занять лучших актёров Петербурга того времени. Мария Гавриловна Савина должна была играть Нину Заречную, Антонина Михайловна Дюжикова  —;Аркадину,  Антонина Ивановна Абаринова —; Полину Андреевну,  Мария Михайловна Читау — Машу. Из мужского персонала в главных ролях участвовали: Николай Фёдорович Сазонов (Тригорин), Роман Борисович Аполлонский (Треплев), Владимир Николаевич Давыдов (Сорин).

                «Никогда ещё не было такого ералаша в нашем муравейнике!»

На первую репетицию «царица» театра Мария Савина не приехала. «Прочтя ещё раз ночью пьесу, перечитав несколько раз роль Нины, я  решила, что не могу играть эту роль» — сообщила режиссёру Савина. «Мне очень неприятно огорчать отказом от роли автора и бенефициантку, и, если это нужно, я готова сыграть Машу».

Но роль Маши была уже отдана актрисе Читау. А на роль Нины Заречной Карпов предложил пригласить Веру Фёдоровну Комиссаржевскую. Артисты, как известно, народ самолюбивый и очень не любят, когда им предлагают роль после отказа от неё другого артиста. Но в данном конкретном случае Комиссаржевской очень понравилась и пьеса и роль Нины, и она охотно согласилась её играть.

«На считку “Чайки”, — вспоминает актриса Читау, — мы собрались в фойе артистов. Не было только Савиной и автора.  <...> Но, конечно, не её присутствие интересовало собравшихся, а присутствие и чтение самого автора. Ждали его очень долго, сначала довольно молчаливо, потом началось ежеминутное поглядывание на часы, томление и актёрская болтовня. Наконец вошёл главный режиссер Е.;П.;Карпов и возвестил, что Антон Павлович прислал из Москвы телеграмму, что на считке не будет. Все были разочарованы этим известием» (Мария Читау-Кармина. Премьера «Чайки». Из воспоминаний актрисы).

Вторая репетиция прошла с тетрадками в руках актёров. Карпов по этому поводу отмечал:
«Я Богом молил актёров, в виду малого количества репетиций, поскорей выучить роли. Необходимо было установить основной тон пьесы и затем приступить к детальной разработке характеров и общих сцен.
Надо отдать справедливость артистам, — они все работали с необыкновенным увлечением, с тем художественным пылом, который охватывает актёра, когда он чувствует истинного художника.
Репетиции затягивались с 11 ти часов утра до пяти-шести вечера. Мы по несколько раз повторяли одну и ту же сцену, переделывали планировку, добивались верных тонов, соответствующих  пьесе настроений. Актёры волновались, спорили между ообой и со мной, горячились, нервничали».
 
Практически вся Александринская труппа, следует отметить, сопротивлялась режиссуре Карпова, критикуя излишний натурализм постановок.  Между тем Комиссаржевская, отдать ей должное, одна поддерживала его.

Многих пугало, как примет публика монолог Нины Заречной на импровизированной «сцене на сцене», который написан «не только в новых тонах, но казался даже нащупыванием каких-то ультра-новейших лучей в драматургии».

«Но из этого испытания, — продолжает свой  рассказ Мария Михайловна Читау, — Комиссаржевская вышла победительницей. Она начинала монолог с низкой ноты своего чудесного голоса и, постепенно повышая его и приковывая слух к его чарующим переливам, затем постепенно понижала и как бы гасила звук и завершала последнее слово периода “…все жизни, свершив печальный круг, угасли”;—;окончательным замиранием голоса. Всё зиждилось на оттенках, на модуляциях её прекрасного органа».

И наконец, на четвертую репетицию приехал в театр Антон Павлович Чехов.

«И когда Чехов, никем из актёров не замеченный, при­шёл в театр, занял место в тёмной зале и просидел часа пол­тора, — то, что происходило на сцене, произвело на него гнетущее впечатление. До спектакля оставалось пять дней, а половина исполнителей ещё читала роли по тетрадкам, некоторых же вовсе не было на сцене, вместо них появлялся бородатый помощник режиссёра и без всякого выражения прочитывал, в виде реплик, последние слова из их роли...
Когда режиссёр упрекал актёра, читающего по тетрад­ке: “Как вам не стыдно до сих пор роль не выучить!” — тот с выражением оскорбленной гордости отвечал: “Не беспокойтесь, я буду знать свою роль...“
Антон Павлович вышел из театра подавленный. “Ниче­го не выйдет, — говорил он . — Скучно, неинтересно, никому это не нужно. Актёры не заинтересовались, значит — и публику они не заинтересуют”» (И. Н. Потапенко. Несколько лет с А. П. Чеховым).

Что же касается Комиссаржевской, то Чехов в начале отнёсся недоверчиво и очень огорчался отказом Савиной. «Талант Савиной я знаю... А Комиссаржевская для меня величина  неизвестная» — с грустью говорил Антон Павлович главному режиссёру.

             «Когда вышла Комиссаржевская, сцена как будто озарилась сиянием».

На следующей репетиции Комиссаржевская уже овладела ролью Нины Заречной и в этот раз была, что называется, в ударе.

«Это была поистине вдохновенная игра. В последней своей сцене, когда Нина ночью приходит к Треплеву, артистка поднялась на такую высоту, какой она, кажется, никогда не достигала. В зале не было публики, но был Чехов; она играла для него одного и привела его в восторг. Было что-то торжественное и праздничное в этой репетиции, которая, не­сомненно, была чудом» (Мария Читау-Кармина).

Как отмечал главный режиссёр Карпов: «Мало-по-малу артисты достигли общего тона. Получались должныё настроения, уже чувствовался ансамбль... Пьеса шла в мягких, жизненных интонациях . В. Н. Давыдов,  В. Ф. Комиссаржевская давали тон всей пьесе. Р. Б. Аполлонский играл очень нервно, но грубовато. Н. Ф. Сазонов не дал Тригорина, которого хотел видеть Чехов. Он был слишком определёнен, не гибок, мало интеллигентен, если можно так выразиться. Суха и некрасочна, хотя верна намеченному рисунку, была Дюжикова. Остальные репетировали в мягких тонах, довольно выдержано».

В целом же Александринские актеры своей игрой доказали, что при известных условиях они могут достигать высочайшего подъёма.И куда девалось унылое настроение, с которым Чехов уходил из театра после предыдущей репетиции. Исчезли все сомнения.

Но чудо, как видно, не всегда повторяется. На генеральной репетиции в зрительной зале присутствовала почти вся драматическая труппа, театральные чиновники и их родственники. А на сцене  царила какая-то неопределенность. Что-то как будто переломилось, словно артисты, дав слишком много на той репетиции, надорвали свои силы. Вдохновения такого уже не было.

В одном из антрактов Антон Павлович  обвёл глазами сидящую публику и как бы про себя спокойно проговорил: «Пьеса не понравится, она не захватывает...»