Процесс. глава 6. Порядок

Кабинет ночью пахнет страхом. Не тем острым, животным страхом, что бьёт в ноздри в первые часы после ареста. Это — выдохшийся, притуплённый запах, въевшийся в стены, в бетон пола, в дерево стула, на котором они сидят. Запах безнадёжности.

Уборевич сидит напротив. Командарм первого ранга. Человек, чьи приказы когда-то двигали армиями. Теперь он в помятой гимнастёрке без знаков различия. Лицо осунувшееся, с синяками под глазами. Но держится. Чёрт возьми, как держится. Смотрит на меня не как на следователя, а как на младшего офицера, допустившего фамильярность. В его позе — остатки выправки, во взгляде — холодная, почти артистическая усталость бывшего фронтовика.

— Итак, Иероним Петрович, — мой голос ровный, металлический. Я не позволяю ему дрогнуть. — Ваши личные встречи с Тухачевским в Берлине в тридцать втором году. Какие конкретные договорённости по координации действий с германским генштабом были достигнуты?

Он отвечает спокойно, устало. Уже в сотый раз. Говорит об официальных визитах, протокольных встречах. Отрицает. Его голос — бархатный, глухой. В нём нет вызова. Есть лишь усталое презрение к этой «бумажной возне».

Я спрашиваю о показаниях Примакова и Путны. О военном перевороте.

Он усмехается. Лёгкая, сухая усмешка в уголке рта.

— Примаков и Путна... Скажите, товарищ следователь, много ли нужно, чтобы сломать человека? Чтобы он начал нести такую... патентованную чепуху?

В его словах — не защита. Констатация. Констатация абсурда, в котором мы все оказались. Но его абсурд — это правда. Мой абсурд — это долг.

Я чувствую, как во мне закипает что-то холодное, тяжёлое. Не ярость. Профессиональное раздражение мастера, столкнувшегося с упорным, некачественным материалом. Этот материал надо сломать. Перековать.

— Вы считаете, что следствие НКВД основывается на чепухе? — мой голос всё так же тих. — Что партия, поручившая нам это дело, борется с чепухой?

Он пожимает плечами. Простое, человеческое движение. Оно выводит меня из себя больше, чем крик.

— Я считаю, что вы выполняете приказ. Я это понимаю. Но я не подпишу того, чего не было. Это — честь офицера.

Честь офицера.

Эти слова висят в воздухе. Они — как плевок в лицо. В лицо моей работе, моей вере, моему пониманию долга. Какая может быть честь у предателя? У того, кто готовил поражение своей страны?

Я медленно встаю. Подхожу к окну. Спиной к нему. Мне нужно собраться. Сконцентрировать эту холодную ярость в кулак. Не эмоциональный взрыв. Инструмент.

Я говорю, глядя в тёмное окно, о его «чести». О том, что это за честь — сговариваться с врагами. Готовить кровь рабочих и крестьян.

Он отвечает просто: «Никакого сговора не было».

Я разворачиваюсь.

Движения мои — не яростный бросок. Это — точная, выверенная атака. Полшага вперёд. Короткий, хлёсткий удар от корпуса. Апперкот в солнечное сплетение.

Звук — глухой, тошнотворный. Стон, вырвавшийся из его лёгких. Он складывается пополам, падает со стула на пол.

Я не останавливаюсь. Пригибаюсь. Ещё три удара: в почки, в рёбра, по лицу. Удары расчётливые. Я не пытаюсь выплеснуть ярость — я добиваюсь цели. Его тело глухо стонет под ударами. Слышен хруст.

Я отступаю на шаг. Дышу ровно. Поправляю рукав кителя. Смотрю на него.

— Ваша офицерская честь теперь на полу, Иероним Петрович. Вместе с вашим высокомерием. Вы будете подписывать?

Он лежит, сжавшись. Его лицо залито кровью из разбитого носа. Но один глаз смотрит на меня. В нём — не ненависть. Глубочайшая усталость и понимание. Он проиграл не человеку. Он проиграл машине.

— Дайте... протокол, — хрипит он.

Я помогаю ему сесть. Нежно? Нет. Твёрдо. Беру его под локоть, как инвалида. Подаю перо. Он пишет своё имя. Каракули пьяного. Задача выполнена. Враг повержен. Правда — та, которую нужно, — восторжествовала.

---

Я иду домой поздно. Шинель, фуражка, портфель под мышкой. Улицы пустынны. Ночь прохладная, но как же легко дышится майской ночью после спертой духоты кабинета.

Впереди, у арки, движение. Трое парней в кепках-«восьмиклинках» окружили девушку. Один держит её за руку. Другой тычет пальцем в лицо. Третий стоит в стороне, курит. Слышны грубые, наглые фразы. Её испуганный голос: «Отстаньте!»

Я останавливаюсь. Наблюдаю секунду. И во мне поднимается волна физиологического отвращения. Не к ним. К самому факту. Беспорядка. Хаоса. Наглого попрания правил, устоев, безопасности. Это оскорбляет всё, во что я верю. Всё, что защищаю.

Я кладу портфель на тротуар. Снимаю перчатки. Подхожу сзади.

Это не драка. Это — задержание.

Первым ударом ребром ладони по шее валю того, кто держит девушку. Он падает без звука. Второму — с локтя в челюсть. Он отлетает к стене. Третий бросается — я использую его инерцию, передняя подножка, болевой на руку. Десять секунд. Максимум.

Девушка прижалась к стене, в ужасе.

— Вы свободны. Идите домой, — говорю я спокойно. Она кивает, убегает.

И тут подтягивается он. Милиционер. Дежурный. Лет пятьдесят, лицо выражает одну мысль: «Лишняя работа». Он смотрит на корчащихся на земле хулиганов, потом на мои петлицы НКВД.

— Товарищ старший лейтенант... сами справились. Ну, я их, значит, отпущу с миром, прочитаю нотацию...

Во мне что-то взрывается. Тот же холод, что был в кабинете с Уборевичем, но теперь замешанный на жгучем презрении.

— Вы что  сказали? — мой голос становится тихим, ледяным.

Я подхожу к нему вплотную. Смотрю сверху вниз.

— Эти отбросы напали на гражданку. На вашем посту. А вы хотите их «отпустить с миром»? Это потворство уголовщине. Это халатность. Это — пособничество врагам порядка.

Я делаю паузу. Даю словам врезаться в его спящее сознание.

— Или вы сейчас же берёте эту шпану, составляете протокол и отправляете их в вытрезвитель с бумагой в народный суд... или я вас самого арестую здесь и сейчас за неисполнение служебного долга. Поняли?

Его лицо покрывается испариной. Он видит в моих глазах не пустую угрозу. Видит систему, которой наплевать на его «понятия», на его лень. Видит ту самую карающую власть, которой он присягал и которую предал своим бездействием.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! Сейчас оформлю! Всё как положено! — голос его срывается.

Я смотрю, как он, суетясь, поднимает хулиганов. Отряхиваю ладони. Поднимаю портфель.

Иду дальше. В груди — странное, двойственное чувство. Усталость от грязи, которую приходится разгребать. И — глубокое удовлетворение. Порядок восстановлен. Слабый защищён. Враг наказан. Я — солдат на невидимом фронте. И фронт этот везде: и в кабинете с партбилетом на столе, и на ночной московской улице. Всё связано.

Я защищаю мир. Любой ценой. И любыми методами. И для меня нет противоречия между кулаком, сломавшим командарма, и кулаком, защитившим незнакомую девушку. Это одна работа. Моя работа.

Дом. Тихо. Анна и Серёжа спят. Я раздеваюсь, аккуратно вешаю форму. Мою руки. Долго и тщательно. Смывая с них всё: и кровь Уборевича, и уличную грязь, и холодную ярость, и чувство выполненного долга.

Завтра будет новый день. Новая работа.