Послевкусие

Иногда жизнь напоминает мне шведский стол в том самом ресторане у метро — бесконечный, яркий, манящий ароматами. Ты идешь вдоль столов, и глаза разбегаются: вот осьминоги в лимонном соусе, вот сыры с голубой плесенью, вот десерты, от которых сладко во рту уже при одном взгляде. И ты берешь. Много. Потому что можно, потому что хочется, потому что сегодня — особый день, или, наоборот, слишком обычный, и нужно его окрасить.

Ешь с наслаждением. Каждый кусочек — восторг. Жареный лосось тает на языке, трюфельное ризотто заставляет закрыть глаза, тирамису пахнет детством и счастьем. Ты сыт и доволен. А потом — домой. Темная улица, лифт с зеркалами, где ты видишь свое отражение. И там, в тишине кухни, наступает оно — послевкусие. Не просто тяжесть в желудке, а что-то глубже: тихое удивление. Зачем столько? Зачем смешивать все эти вкусы, которые по отдельности были прекрасны, а вместе превратились в кашу?

Секс с незнакомцем — как та пицца с пепперони в три часа ночи. Ты заказываешь её, когда город засыпает, а внутри — пустота, которую нужно заполнить горячим сыром и остротой. И она приходит — ароматная, щедрая, с пузырящимся расплавленным сыром. Первый кусок — восторг. Второй — наслаждение. Третий — уже на автомате. А когда коробка пуста, остаются только крошки на столе и странный привкус во рту. Не сожаление даже, а скорее вопрос: «И это всё?»

С вином — та же история. Ты открываешь бутылку красного, которое пахнет вишней и дубом. Первый бокал — как разговор с интересным человеком: тепло разливается по жилам, мир становится мягче, края — размытее. Второй — как признание в темноте. Третий — как обещание, которое, может быть, и не сдержится. А утром — сухость во рту, тупая боль в висках и память, которая стыдливо прячет обрывки вчерашнего.

Фильмы, книги, встречи — у всего есть послевкусие. Иногда оно длится дольше, чем само событие. Помню, как-то прочитал роман, от которого первые дни летал на крыльях, а потом, через неделю, обнаружил, что он оставил во мне тихую, но стойкую горечь — как после крепкого эспрессо, выпитого на пустой желудок.

И вот эта девушка в баре — её звали то ли Катя, то Лика — смеялась так, будто внутри у неё трещали пузырьки шампанского. Её пальцы пахли кремом для рук. Секс с ней был хорош — искренним, жадным, без лишних слов. А после, когда она спала, свернувшись калачиком, а я смотрел в потолок, поймал себя на мысли: я даже не знаю, какую музыку она любит. Какие книги считает важными. Какие страхи носит под ребрами.

Послевкусие того вечера оказалось странным — не стыд, не разочарование, а скорее лёгкая меланхолия. Как после хорошего концерта, когда музыканты уже ушли со сцены, а зал ещё полон эха.

«Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она теперь, в другой раз, в другой темноте. — Предупреждаешь, что у тебя проблемы с перееданием, алкоголем и случайными связями? И, главное, зачем ты мне рассказываешь это сейчас?»

Я посмотрел на неё, улыбнувшись в темноте. Улыбка получилась кривой. Я чувствовал себя странно, вести беседы вместо того, чтобы заниматься сексом с очаровательной девушкой, которую встретил в баре около дома. Так уж вышло, что по пятницам после работы я напивался там, и пока я не очень пьян, я спешил найти ту, которая согласится разделить со мной эту ночь.

«Нет, — сказал я. — Я тебе это рассказываю не как предупреждение. А как объяснение. Знаешь, как перед долгой дорогой показывают карту со всеми разбитыми дорогами и тупиками? Вот это и есть моя карта».

Она приподнялась на локте. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь жалюзи, её кожа казалась фарфоровой, а глаза — слишком большими и тёмными.

«И что, — спросила она тихо, — ты хочешь, чтобы я свернула на следующем повороте? Пока не поздно?»

Я засмеялся, но звук вышел сухим.
«Хочу, чтобы у тебя был выбор. Полная карта. Большинство рисует на своих картах только автострады и виды с обложек. Я же показываю гравий, рытвины и тот одинокий мотель у дороги, где всегда пахнет плесенью и отчаянием».

Она молчала, и я почувствовал, как ускользает что-то хрупкое и необъяснимое, что висело между нами весь вечер.

«Я не из тех, кто утром делает блинчики, — продолжил я, глядя в потолок и затягиваясь. — Я из тех, кто молча заваривает крепкий кофе и ищет взглядом свою футболку. Моё послевкусие — это тишина. И она не всем нравится. И да, утром я предпочту, чтобы ты уехала до завтрака. Но постесняюсь об этом попросить. А в идеале — чтобы ты уехала ещё до утра. Я предпочитаю спать один, — я выдохнул дым и тут же пожалел о своей прямоте. — И тишину по утрам».

«А мне нравится тишина», — сказала она так просто, что у меня перехватило дыхание.

«Тишина со мной — другая, — настаивал я, чувствуя странное желание испугать её, оттолкнуть, чтобы проверить… что? — Она не успокаивает. Она задаёт вопросы. Ты просыпаешься и понимаешь, что провела ночь с человеком, который коллекционирует послевкусия, как некоторые коллекционируют вина. И что ты теперь — ещё одна бутылка в его погребе. Ещё одно воспоминание для анализа».

Она села, обняв колени. Её волосы падали на плечи тёмным водопадом.
«Ты слишком много думаешь. И слишком много говоришь. Может, это и есть твоя проблема?»

Её слова попали в самую точку, как игла. Точнее, чем она могла предположить.

«Возможно, — признал я. — Но именно поэтому я и говорю. Чтобы ты знала, с кем имеешь дело. С аналитиком собственных падений. С дегустатором, который слишком хорошо знает, как горчит вино на следующий день».

Она наклонилась ко мне. Её дыхание пахло мятой и чем-то ещё, неуловимо женственным.
«А если мне не интересно твоё «после»? — прошептала она. — Если мне интересно только «сейчас»? Тот самый кусочек пиццы в три ночи. Тот самый бокал вина, который согревает ладонь. Может, моё послевкусие — другое. Может, для меня оно — сладкое».

Она поцеловала меня. И в этом поцелуе не было ничего от жадности, с которой мы целовались в баре. Он был медленным, вопрошающим, как будто она пробовала на вкус не только меня, но и все мои слова.

А потом она обняла меня и потянула за собой в прохладу простыней.

«Я уеду сразу же. Ненавижу спать в чужих постелях. И неловкость совместных завтраков, — сказала она. — Как только я получу от тебя всё, что хочу, сразу уеду. И мне, откровенно говоря, всё равно, что ты будешь обо мне думать или чувствовать утром. Даже если ты будешь обливаться слезами сожаления. Или впадёшь в депрессию на своей дороге с выбоинами. И да, я ненавижу блинчики».

«Вау, — ответил я. — Какая честность».

Она кивнула. И сняла с себя трусики. И осталась прекрасной и обнажённой.

И в тот момент, глядя в её глаза, я понял одну простую вещь. Все мои мудрёные теории о послевкусии разбивались о простую готовность другого человека принять игру.

Я выключил свет и поцеловал её живот, решив на этот раз не заглядывать в будущее, а просто пожить в тёмном, тёплом, настоящем «сейчас», пахнущем её парфюмом и надеждой на то, что некоторые послевкусия всё-таки могут быть сладкими.

Она уехала сразу же, как и обещала.
А утром, за крепким кофе, я поймал себя на мысли, что мне было бы приятно, чтобы она сидела за этим столом напротив, пила из моей чашки и курила.
Послевкусие после нашей совместной ночи было сладким, как мёд.
Она останется спать со мной только через год наших случайных-неслучайных встреч.
К этому времени я уже влюблюсь в неё по уши

Он был трикстером в чистом виде. Fuck-boy, bad boy. Но кто был мне нужен после развода и полного разочарования? Только такой. Циничный, безчувственный, хорошо трахающийся и исчезающий сразу после.
И я приняла его условия. Без соплей, нежностей и будущего.
Так прошло два года необременительно-приятных встреч. Я приучила его покупать мне цветы и бутылку хорошего шампанского. Я не задавала вопросов и не выносила мозг. Он уходил сразу после секса, а я оставалась в номере отеля до полудня следующего дня, чтобы выдохнуть и передохнуть от рутины. Няня по пятницам всегда оставалась у нас на ночь, так что я могла расслабиться.
А потом он позвонил мне в панике. Умирала его старая собака в клинике. И ему был нужен кто-то, кто мог подержать его за руку.
И он плакал мне в плечо от жалости к собаке. А я плакала от жалости к нему, и наши слезы смешивались.
А потом мою мать увезли на скорой, и он сидел со мной всю ночь в больнице.
Мы стали друг для друга партнерами. По весёлому сексу. И в горе.
Я никогда не ждала от него большего, я не спрашивала, со сколькими женщинами он спит.
Мне было всё равно. Я просто принимала его таким, как он есть. Не выкручивала рук и не читала нотаций.
А потом он пришел. И остался.
Сказал, что я подхожу ему лучше всех.
После краха моего идеального брака, в котором я всё просчитала, начиная с выбора надежного жениха, жизнь с которым со временем превратилась в мою тюрьму, где я начала задыхаться.
«Ты плохая, — жалуется мой возлюбленный. — Я тебя так люблю, я хочу быть с тобой, а ты холодна со мной, как лёд».
Fuck-girl. Bad-girl.
Я пожимаю плечами.