УЖ

Часть первая

  Вода в затоне стояла тяжелая, зеленая, пронизанная лучами предзакатного солнца, которые падали на илистое дно словно золотые копья. Здесь, под корягой, обросшей скользкой тиной, собралось великое множество мальков. Они висели в толще воды серебристым облаком, трепеща прозрачными плавниками, и не сводили выпученных, немигающих глаз со старой рыбы.

  Это была огромная, битая жизнью плотва. Чешуя её местами отсутствовала, обнажая белесые шрамы, левый плавник был надорван, а на боку темнело странное, словно обожженное пятно. Она висела неподвижно, лишь жабры ритмично раздувались, пропуская через себя мутную воду вечности.

— Истинно говорю вам, — булькнула старая плотва, и пузырек воздуха медленно пополз к поверхности, к недосягаемому небу. — Смерти нет. Есть лишь Испытание.

  Мальки замерли. Даже водомерки на поверхности, казалось, перестали чертить свои суетливые круги.

— Вы спрашиваете меня о Тьме, — голос старой рыбы звучал глухо, как удары камней под водой. — Вы, не знавшие ничего, кроме тепла мелководья и вкуса мотыля. Слушайте же. Ибо я — та, кто прошла сквозь Врата и вернулась.

  Рыба сделала круг, сверкнув уцелевшим боком.

— Это случилось в день, когда вода была особенно прозрачна, но обманчива. Я была молода и глупа, как вы. Я искала насыщения, а нашла Бездну. Сначала это была тень. Длинная, извивающаяся тень, чернее самого дна в безлунную ночь. Она пришла не сверху, где живут двуногие боги, и не снизу, где спят сомы. Она пришла из-за грани восприятия. Левиафан. Змей. Пожиратель Миров.

  Мальки сжались в плотный ком.

— Я не успела даже дрогнуть хвостом. Пасть раскрылась, подобно пещере, усеянной иглами, и мир исчез. Сначала это были тьма и ужас. Не та тьма, что наступает ночью, нет. Это была тьма плотная, липкая, пахнущая гниением и безысходностью. Меня сдавило со всех сторон. Я чувствовала, как рядом со мной бьются в агонии мои братья и сестры. Нас было много — восемь избранных, восемь жертв, поглощенных ненасытной утробой.

  Старая плотва замолчала, позволяя течению слегка снести себя в сторону, а затем вернулась на «кафедру» под корягой.

— Потом наступили хаос и жуткий мрак. Мы скользили вниз, в самый желудок зверя. Там не было воды, там была слизь — едкая, жгучая слизь забвения. Она обволакивала жабры, она разъедала глаза. Пространства не было. Стены живой тюрьмы пульсировали, сжимая нас, пытаясь переварить нашу суть, превратить нас в ничто, в питательную жижу для демона. Я чувствовала, как жизнь покидает меня. Я слышала безмолвный крик тех, кто был прижат ко мне боками. Мы стали единым целым в этом аду — клубок слизи, чешуи и ужаса.

— И вы умерли, бабушка? — пискнул один из мальков.

— Я смирилась, — ответила плотва весомо. — Я приняла конец. Я думала, что это и есть финал всего сущего — быть растворенной во тьме. Время остановилось. Казалось, прошли эпохи. Я забыла вкус воды. Я была частью чужого чрева.

  Глаза старой рыбы затуманились воспоминаниями о кислотном кошмаре.

— Но вдруг... — голос её возвысился, став торжественным. — Вдруг твердь содрогнулась. Мир перевернулся. Левиафан, державший нас в плену, забился в конвульсиях. Его плоть сжалась не для того, чтобы убить нас, а от страха перед чем-то Высшим. И тогда... прорезался Свет.

  Плотва задрожала всем телом, передавая вибрацию воде.

— Это был не тот мягкий свет, что мы видим здесь. Это был слепящий, режущий Огонь Истины. Небеса разверзлись. Плоть темницы была рассечена. Я увидела лезвие — сияющее, стальное, холодное как лед и острое как молния. Оно распороло тьму, распороло брюхо чудовища.

— И что? Что было дальше?! — волновалась молодь.

— Неведомая Сила, — прошептала плотва с благоговением. — Огромные, теплые, шершавые пальцы Бога. Они проникли в самое нутро поверженного Змея. Они коснулись меня. Я была покрыта скверной, я задыхалась, я была полумертва. Но эти Руки... Они не побрезговали мной. Они извлекли меня из кислоты и смрада. Они подняли меня высоко-высоко, туда, где воздух режет жабры, где свет сжигает глаза. Я видела Лица. Гигантские, искаженные величием Лица Создателей. Они грохотали, как гром: «Живая! Гляди-ка, живая!».

  Старая рыба сделала паузу, наслаждаясь эффектом.

— И эта Сила, вместо того чтобы покарать меня или оставить сохнуть на ветру, совершила чудо. Она освободила нас из тьмы и бросила опять в воду. Я ударилась о поверхность, и вода приняла меня, как мать принимает блудного сына. Слизь Змея смылась, боль утихла. Я воскресла. Я победила смерть, потому что Высшие Силы избрали меня свидетельствовать.

  Плотва обвела взглядом свою паству.

— Помните же: даже когда вас сожрали, даже когда вы в тесноте и в обиде, даже когда кислота разъедает вашу плоть — не теряйте веры. Ибо Змей будет повержен, брюхо его будет вспорото, и вы будете возвращены в Эдем. Аминь.

  Мальки молчали, потрясенные величием истории, и лишь пузырьки метана поднимались со дна, как фимиам в храме мутной воды.

***

Часть вторая

  Двор был колодцем, на дне которого скапливалась сырость, окурки и гулкое городское эхо. Стены, выкрашенные когда-то в казенный желтый цвет, теперь облупились, обнажая серый бетон, и были испещрены надписями, в которых матерные слова чередовались с признаниями в вечной любви. Пахло кошачьей мочой, мокрым асфальтом и дешевым табаком.

  На корточках, прислонившись спинами к гаражной стене, сидели трое. Колян — широкий, в спортивном костюме с вытянутыми коленками, Серёга — тощий, с вечно бегающими глазками, и Димон — просто так, за компанию. Между ними стояла "полторашка" пива и лежал пакет с сухариками, уже наполовину рассыпанными по грязи.

  Колян смачно затянулся, сплюнул густую слюну прямо на носок своего кроссовка и передал сигарету Серёге.

— Ну и чё? — спросил Димон, хрустя сухарем.

— Ну и всё, — Колян отхлебнул из пластикового горлышка теплое пиво. — Короче, были мы на канале на выходных. С батей моим и дядь Васей. Ну, чисто отдохнуть, удочки покидать. Клёв - никакой. Так, мелочь пузатая. Плотвичка, красноперка... Хрень одна.

  Он вытер губы рукавом.

— Ну, наловили мы этой срани штук двадцать. А садок у нас, прикинь, старый такой, сетчатый, ещё советский. Длинный, как кишка. Мы его в воду кинули, к колышку привязали. Думаем, хрен с ним, на уху не пойдет, так хоть кошкам дворовым привезём, пусть жрут. Мелочь-то мелочь, а всё мясо.

  Серёга выпустил дым в сырой воздух подворотни.
— И чё, протухла?

— Да погоди ты, — отмахнулся Колян. — Не перебивай. Короче, кидали мы туда эту мелочь, кидали. Садок в воде, в камышах лежит. А сами пошли к машине. Ну, там, водочки накатить, пивка хряпнуть, пока батя костер разводил. Засиделись, пока ля-ля, тополя, пока за жизнь перетерли. Часа два прошло, может три. Уже темнеть начало.

  Колян изобразил руками размер предполагаемой катастрофы.

— Я говорю: «Пойду садок достану, домой собираться пора». Подхожу, тяну за веревку. А он, сука, тяжелый! Я думаю — ни хрена себе, неужели набилось столько? Или за корягу зацепил? Тяну, короче. Вытаскиваю на берег, а там... Ё-моё! В садке что-то черное, длинное, извивается, шипит!

— Угорь? — предположил Димон.

— Какой в жопу угорь в нашем канале? — заржал Колян. — Уж! Змеюка! Здоровенный, метр, наверное, длиной. Черный, башка треугольная, желтые пятна на башке — ну, всё как положено. Уж водяной.

— И чё он там делал?

— Жрал! — Колян округлил глаза. — Эта тварь, прикинь, пролезла через ячейку сетки. Ячейка-то растягивается. Он, падла, залез внутрь, потому что рыбу учуял. И давай там шведский стол устраивать.

  Колян взял паузу, глотнул пива, наслаждаясь вниманием.

— Мы когда его вытащили, он уже на змею не похож был. Он был как сарделька, туго набитая. Толстый стал — это что-то с чем-то! В очко, через которое залез, обратно уже не пролазит. Застрял, жадюга. Лежит в садке, шипит, башкой крутит, а пузо — во! Буграми всё. Рыбы штук восемь заглотил целиком, не жуя.

— Жесть, — ухмыльнулся Серёга. — И чё вы с ним?

— Ну чё... Батя подошел, глянул. Говорит: «Вор должен сидеть в тюрьме, а этот — в супе». Достали ножик перочинный. Прямо через сетку садка его чик — и бошку долой. Змеюка дёргается, хвостом бьёт, а головы уже нет.

  В подворотне повисла тишина, нарушаемая лишь далеким шумом проспекта.

— Мы его из садка вытряхнули, — продолжил Колян будничным тоном. — Батя говорит: «Давай вскроем, рыбу достанем, чё добру пропадать». Разрезали ему брюхо от горла до хвоста. Шкура крепкая, хрустит под ножом. Распороли, а там эти плотвички лежат. Рядком, как шпроты в банке. Слипшиеся, в слизи какой-то, в желудочном соке. Мерзость, короче.

— Сдохли? — спросил Димон.

— В том-то и прикол! — воскликнул Колян. — Батя одну берет, а она — хлябь хвостом! Живая! Они там, внутри, ещё не переварились, только охренели от темноты и тесноты. Мы их всех восьмерых выковыряли. Они все в говне этом змеином, глаза мутные, жабры еле ходят.

— И чё, кошкам отдали?

— Да ну нахер, — скривился Колян. — Они такие страшные были, все в желудочной кислоте, склизкие. Мы подумали — ну их в баню, даже руки марать противно. Батя говорит: «Выкинь их нахер». Ну мы их взяли и обратно в воду швырнули. Прямо так, в слизи. Подумали: выживет — хорошо, не выживет — так раки съедят. Они как в воду упали, сначала плашмя лежали, а потом — раз, раз, очухались и на дно ушли. Во, бля, судьба! Сначала их сожрали, потом их достали, потом выкинули.

— А ужа? — спросил практичный Серёга.

— А ужа мы сожрали, — гордо заявил Колян. — Батя говорит: «Змея — это деликатес, китайская медицина, все дела». Мы его помыли, на куски порезали, в муке обваляли и на сковородку.

— И как?

Колян задумчиво почесал затылок.

— Да херня, если честно. Вкус как у селёдки, только жареной. Мясо суховатое. И костей мелких дохера, как у карася. Жуешь, плюешься. Но под водку пошло. Главное — сам факт! Мы хищника съели, который наш улов сожрал. Справедливость восторжествовала, ёпта!

Он смял пустую банку пива в кулаке, превратив её в блин.

— Слышь, пацаны, есть курить ещё? А то моя байка весь никотин высосала.

  Серёга молча протянул помятую пачку. В темной подворотне снова вспыхнул огонек зажигалки. Где-то высоко над ними, в прямоугольнике ночного неба, равнодушно горели звезды, совершенно не интересуясь ни судьбой воскресшей плотвы, ни гастрономическими экспериментами пьяных подростков.

— Костей, говоришь, много? — переспросил Димон.
— Дохера, — кивнул Колян, выпуская дым в темноту. — Говорю же, селёдка селёдкой. Только ног нет.

  Они засмеялись — хрипло, коротко, эхом отражаясь от грязных стен. А где-то далеко, на дне мутного канала, старая рыба с обожженным кислотой боком продолжала свою проповедь о Великой Битве Света и Тьмы, даже не подозревая, что её спаситель сейчас рыгает дешевым пивом и жалеет, что в змее было мало мяса…