Сегодня вечером ожидается снегопад

В ту ночь лес казался краем мира, за который забыли заглянуть боги. Полярная ночь не просто висела -  она давила, тяжелая, как гранитная плита. Температура за бортом упала до минус тридцати двух, и воздух стал таким хрупким, что казалось, если громко закричать, он рассыплется на миллион острых ледяных осколков. Мы с дедом сидели у камина. Только что закончилась вторая история - о далекой любви и исчезнувшей девушке. В комнате пахло подгоревшим сахаром, сосновой хвоей и старым кожанным переплетом книг. Дед - старик восьмидесяти с лишним лет, чье лицо напоминало кору древнего дуба, - вдруг тяжело поднялся. Его суставы не хрустнули, как обычно. Он двигался с какой-то странной, пугающей легкостью.

- Засиделись мы, Саша, — глухо произнес он, глядя не на меня, а куда-то в глубину пламени. - Мысли тяжелые стали, как сырой свинец. Пойду за дровами, подышу морозом. Лес, он шепчет, когда человек молчит. Надо послушать.

Я посмотрел на него с тревогой. Мой дед был крепким мужчиной, седая борода закрывала грудь, а руки всё еще помнили тяжесть топора и весла, но выпускать его одного в такую ночь...
- Деда, я сам схожу. Там же метель зачинается, видимость - три шага.
Он лишь качнул головой, и этот жест был неоспорим.
- Сиди. У тебя еще вся жизнь впереди, чтобы по лесам в мороз бегать. А мне нужно... сверить часы с вечностью.

Он накинул тяжелый тулуп, взял старый фонарь «летучую мышь» (хотя электричество в доме было, дед признавал только живой огонь) и вышел. Дверь захлопнулась, впустив в дом струю морозного пара, которая змеей проползла по полу и растаяла у моих ног.

Я остался один. В избе было тепло, камин трещал, но уют исчез вместе с дедом. Я подошел к окну. Сквозь морозные узоры, похожие на папоротники ледяного царства, я видел лишь серую муть. Снег повалил хлопьями, огромными, как лебяжий пух, но колючими, как наждак. Прошло десять минут. Двадцать. Поленница была всего в тридцати метрах от дома, за баней. Даже самый медленный человек вернулся бы за это время трижды.

Я почувствовал, как внутри меня начинает ворочаться холодный ком страха. Я знал этот лес. Знал, что в такую погоду человек может заблудиться в собственном дворе. Я схватил шапку, натянул куртку и перехватил дедовскую двустволку - в этих краях зимой волки подходят близко к жилью, а холод делает их безумными.

Следы деда у порога уже почти исчезли, припорошенные свежим слоем. Но я увидел их - они не сворачивали к бане. Они вели ровно, уверенно, прямо в черную стену тайги. Туда, куда дед запрещал мне ходить одному даже летом..



(Воспоминания деда)

Когда я переступил порог, мороз ударил меня в грудь, словно старый враг, который долго ждал встречи. Легкие обожгло. Снег под ногами хрустел так громко, что этот звук казался мне криком. Кхр-р-р... Кхр-р-р...

Я шел к дровам, но вдруг боковым зрением уловил движение. Далеко, в глубине просеки, вспыхнул отблеск. Слабый, призрачный, как если бы кто-то зажег свечу за матовым стеклом. Но в полярной ночи этот свет был ярче солнца. Он звал. Он вибрировал на той же частоте, что и остатки моей души. Я не думал о холоде: шел на этот свет, продираясь сквозь сугробы по пояс. Лес вокруг меня зажил своей, скрытой жизнью.
Справа из-под ели выскочил заяц-беляк. Он не бросился наутек. Он сел на задние лапы, смешно задвигал носом и уставился на меня своими карими глазами. В них отражался тот самый призрачный свет. Он словно указывал мне путь.

На ветке старой лиственницы ухнула полярная сова. Она развернула голову на сто восемьдесят градусов, провожая меня взглядом. Её когти крепко сжимали обледенелую ветку, и она не улетала, хотя я прошел в паре метров от неё.

А потом я услышал их дыхание.
Волки.
Они вышли из тени плавно, как серые призраки. Их было пятеро. Огромные звери, чей мех был покрыт инеем, отчего они казались сделаными из серебра. Я замер, рука непроизвольно потянулась к пустому поясу - ножа не было. Вожак стаи, зверь с разорванным ухом, остановился в десяти шагах. Он не рычал. Он просто смотрел на меня. В его глазах не было голода. Там была... печаль? Он склонил голову, словно здороваясь, и стая разошлась, образуя живой коридор. Они провожали меня, как почетная стража ведут осужденного на казнь или короля на трон.

Страх в моей груди боролся с любопытством. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его удары в висках. *Бум... Бум... Бум...* Я потел в этом тридцатиградусном морозу, и пот тут же превращался в лед на моих бровях.
Я вспомнил свою историю. Ту самую девушку. Её портрет, который я хранил в памяти лучше, чем собственное лицо. «Fac fideli sis fidelis», — прошептал я разбитыми губами. "Будь верен верному". И я шел вперед.

Овраг, замерзший ручей, поваленные кедры... Я перестал узнавать местность, хотя прожил здесь восемьдесят лет. Лес менялся, искривлялся, становясь декорацией к какому-то древнему сну.

И вдруг свет впереди стал нестерпимым. Из метели вышла...она?

Она стояла на поляне, окруженная сиянием, от которого снег казался голубым. На ней было то самое белое платье, в котором я видел её в последний раз — легкое, кружевное, совершенно нелепое для арктической зимы. Её каштановые волосы, те самые, что светились на солнце, как осенние листья, теперь были усыпаны бриллиантами инея.

Она была полупрозрачной. Сквозь её плечо я видел темные стволы сосен. Но лицо... лицо было живым. Нежным. Тем самым.
Она подошла ко мне и взяла меня за руку.

В это мгновение мир перевернулся. Я ожидал ледяного прикосновения смерти, но вместо этого меня прошило таким жаром, какого я не чувствовал даже у самого жаркого костра. Это было тепло абсолютной, концентрированной любви. Лед в моей душе, копившийся десятилетиями одиночества, начал стремительно таять. Мне стало жарко, я расстегнул ворот тулупа. Пар повалил от моего тела, как от загнанной лошади.

- Иван, - сказала она. Её голос был похож на шелест листвы в июльском лесу. - Ты пришел. Ты всегда приходишь.

Она повела меня дальше. Метель вокруг нас превратилась в тихий танец снежинок. Мы вышли к старой избушке.
Я узнал её. Это была изба на кордоне, где Анна жила со своим отцом, когда мы были молодыми. Я думал, она сгорела полвека назад. Но вот она стояла - покосившиеся бревна, окна без стекол, забитые снегом, провалившаяся крыша. Для всего мира это была руина. Для меня - дворец.

Мы зашли внутрь. Там не было потолка, только звезды смотрели на нас сквозь фиолетовое небо. На полу, среди мусора и льда, лежали обломки прошлой жизни.

Белая Фигура указала на старую половицу.
- Там, Иван. Ты должен был забрать.

Я опустился на колени. Мои пальцы, старые и негнущиеся, вдруг обрели ловкость. Я отодрал доску. Под ней лежала металлическая коробка из-под чая, покрытая ржавчиной.  Я открыл её. Внутри были сокровища. Пыльные книги поэзии Серебряного века, которые мы читали вслух. Её дневник, завернутый в истлевшую шаль. Старые фотографии, на которых мы - молодые, глупые и бесконечно счастливые - улыбались из другого измерения. И там было письмо. Последнее письмо.

Когда я нашел деда, он сидел посреди руин старой избы, которую я никогда раньше не замечал в лесу. Он был один, но выглядел так, будто только что разговаривал с кем-то. В его руках была ржавая коробка. Лицо его было мокрым — не от снега, а от слез.

Я читал это письмо позже, когда мы вернулись. Но дед читал его там, в лесу, под присмотром волков и призрака:

«

Мой Иван. Если эта бумага попадет к тебе в руки, значит, время сделало свой круг. Ты спрашивал, почему я ушла. Почему исчезла, оставив тебя в четырех стенах. Иван, любовь - это не только присутствие. Иногда любовь - то своевременный уход, чтобы не превратить свет в тень. Болезнь забирала мою красоту и мой разум, и я хотела, чтобы ты запомнил меня сияющей, а не гаснущей. Конечно, я любила тебя всю жизнь, но понимала, что иногда суровая реальность - самое страшное, что у нас есть. Твои чувства...они были самыми сильными и я их видела и чувстовала.. Я спрятала это письмо здесь, в нашем месте, зная, что твоя верность приведет тебя сюда. Знай: я никогда не была далеко. Мое все - в каждом северном сиянии, которое ты видишь; в каждом треске камина, у которого ты греешься. Ты был верен мне, и эта верность - самое ценное, что есть в этом холодном мире. Любовь не умирает. Она просто переходит в другое состояние - как вода превращается в лед, а лед - в пар. Мы встретимся, когда твой костер догорит. А пока - живи за нас двоих...

                »


Как только дед закончил читать, мистическое затишье закончилось. Природа словно разозлилась на то, что мы украли у неё тайну.
Начался настоящий ад:

Ветер взвыл так, что заложило уши. Стены старой избы зашатались. Снег повалил с такой силой, что я не видел собственной вытянутой руки.
Фигура Анны начала бледнеть. Она таяла, становясь частью метели.
- Прощай, Иван! - донесся её голос сквозь рев бури. - Теперь ты свободен!

Дед упал. Тепло любви, которое согревало его, ушло вместе с призраком. Мороз в мгновение ока сковал его конечности. Он лежал в снегу, прижимая письмо к груди, и его дыхание становилось всё реже.

В этот момент я ворвался в избу.
- Деда! - закричал я, перекрывая ветер. - Деда, вставай!
Я увидел его - маленького, согбенного старика среди великого холода. Я подбежал, схватил его за плечи. Его кожа была белой, как мел.
- Уходи, Саша... - прошептал он.  -Оставь меня здесь. Мне здесь... хорошо.
- Ни за что! — я закинул его руку себе на плечо.

Это был путь в преисподнюю, только ледяную. Я тащил деда на себе, проваливаясь в сугробы. Ружье мешало, оно больно било по спине. Снег залеплял глаза, ресницы смерзлись. Я шел на ощупь, ориентируясь только на какой-то внутренний компас.

Справа от нас снова появились волки. Они бежали рядом, широкими прыжками, не приближаясь и не отставая. Они словно разрезали своими телами поток ветра, создавая нам небольшой коридор. Я не боялся их. В ту минуту я чувствовал, что мы все — часть одной великой, суровой северной души.

- Давай, деда, еще немного!  - кричал я, чувствуя, как мои собственные силы на исходе. Ноги налились свинцом. Каждая клетка тела молила о том, чтобы просто лечь в этот мягкий, уютный снег и уснуть.

Но я видел перед собой образ той самой Анны из рассказов. Если она смогла сохранить эту любовь сквозь десятилетия, неужели я не смогу донести старика до дома?

Когда впереди показался тусклый желтый свет окон нашей избы, я упал на колени. Сил не осталось совсем. Я полз, волоча деда за собой. Волки остановились на опушке. Вожак издал длинный, протяжный вой - прощальный салют - и стая растворилась в ночи. Мы вернулись из той лесной избы, когда небо начало приобретать странный, призрачный оттенок - смесь глубокого индиго и предрассветного пепла. Снег, который в лесу казался живым и яростным врагом, здесь, у порога нашего дома, вновь стал просто снегом. Но мы оба знали: мир изменился.

Дед зашел в дом, тяжело опираясь на мое плечо. Его дыхание было свистящим, но лицо… на нем застыло выражение такого абсолютного покоя, какое бывает только у человека, который нашел потерянное сокровище спустя полвека поисков. Он не стал раздеваться сразу. Он сел у остывающего камина, бережно, как святыню, прижимая к груди то самое письмо, найденное в руинах.

- Иди спать, Саша, - прошептал он. Его голос был сухим, как осенний лист, но в нем вибрировала сила. - Ты сделал сегодня больше, чем просто спас старика. Ты увидел предел. Теперь тебе нужно найти свое начало.

Он лег в кровать, не выпуская письма. Я видел, как его веки сомкнулись, и он погрузился в сон - глубокий, целебный, наполненный видениями той самой Анны, чье присутствие в лесу спасло нас обоих.

Но я не мог спать. Адреналин, страх и какое-то странное, зудящее вдохновение кипели в моей крови. Я сел у окна, за которым медленно умирала полярная ночь. Передо мной лежал альбом и стопка карандашей. Я начал рисовать.

Карандаш скользил по бумаге со звуком, похожим на шепот метели. Я рисовал не просто то, что видел, а то, что чувствовал. Сначала на листе проступили заснеженные ели - те самые, что стояли стражами в тайге. Они казались костлявыми пальцами земли, тянущимися к небу. Затем - хаос метели, вихрь белых штрихов, среди которых едва угадывался силуэт деда, согбенного, но непобежденного.

Но в центре… в центре я начал выводить портрет. Это был портрет деда, каким он стал сегодня: каждая морщина - как речное русло, каждый волосок бороды - как иней. Но глаза я сделал другими. В них я вложил свет того самого призрачного отблеска из леса. Этот рисунок был моей исповедью. В нем был весь мой хаос, весь мой страх перед будущим и перед той великой любовью, о которой дед рассказывал все эти ночи.

Я смотрел на свои руки - они дрожали. «Дед нашел свое письмо, - думал я. - Он пронес свою верность через всю жизнь. А что я? Что останется после меня, кроме этих серых штрихов на бумаге?»

В моей голове всплыл образ Алисы....

Мы былии в одной школе. Она преподавала историю, и каждый раз, когда она проходила мимо моей аудитории, мир на мгновение замирал. У неё были темные, почти черные волосы, которые спадали на плечи, как шелковый водопад, и глаза цвета крепкого чая, в которых всегда горел огонек тихой радости. Она была похожа на ту «принцессу» из дедовских историй, но она была реальной. Она смеялась над моими шутками, она приносила мне кофе, когда я задерживался над проверкой тетрадей. А я… я молчал. Я был тем самым Юлианом из первой истории, который прятал свои чувства в стенах собственного страха.

Я посмотрел на спящего деда, на письмо в его руках. И понял: если я не сделаю шаг сейчас, я навсегда останусь лишь тенью в этой комнате.
Достал чистый лист бумаги. Мое сердце начало биться о ребра, как пойманная птица. Пот выступил на лбу, хотя в доме было прохладно. Это был не просто страх - это был психологический кризис, момент, когда старое «я» должно умереть, чтобы родилось что-то новое.

«Дорогая Алиса…» -написал я, и тут же смял лист. Слишком официально. Слишком сухо!!!

Я взял второй лист.
«Алис, я не знаю, как это сказать…» - Снова мимо. Слишком жалко!!!

Я сидел, глядя в пустоту. В моей голове проносились истории деда. Я вспоминал Юлиана, который так и не рискнул. Вспоминал Артема, который потерял свою Лию в снегу. Я чувствовал, как паника подступает к горлу. «А если она посмеётся? - думал я. - Если она завтра придет в школу и расскажет всем, какой я чудак? Если она просто посмотрит на меня с жалостью, и наши уютные разговоры за кофе прекратятся навсегда?»

Мой внутренний критик орал: «Ты просто парень, обычный парень! Ты недостоин этой женщины, которая светится изнутри! Ты - просто тень своего старого деда!»

Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. В тишине дома я услышал мерное дыхание деда. Оно было похожим на шум прибоя. Я представил ту белую фигуру в лесу. Она не боялась исчезнуть. Она боялась не быть услышанной.

Я снова взял ручку. На этот раз я не думал. Я позволил словам течь, как течет расплавленный воск.

«Алиса, я пишу это ночью, когда мир вокруг кажется бесконечным и белым. Я только что вернулся из места, где время не имеет значения, и понял одну вещь: самое страшное - это тишина, которую мы выбираем сами. Ты для меня - не просто подруга или кто-то еще. Ты - тот свет, который заставляет меня рисовать, когда нет сил. Твоя улыбка для меня важнее, чем все рассветы Арктики. Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, и эта красота - не в чертах лица, а в том, как ты смотришь на этот мир. Ты как первый снег в лучах солнца - ослепительная и чистая. Я люблю тебя. Люблю так давно, что это чувство стало частью моего дыхания…»

Каждое предложение обжигало пальцы. Когда я писал «Я люблю тебя», я почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Это была не слеза боли, а слеза колоссального облегчения. Я словно вырезал из своей груди огромный камень, который таскал годами. Эйфория накрыла меня волной. Мне хотелось кричать, бежать, петь.

Но тут же пришел холод. Сомнения. «Это слишком пафосно. Это слишком открыто. Она испугается такого напора». Я потянулся, чтобы снова смять лист, но рука замерла. Я посмотрел на деда. Он улыбался во сне. Я сложил письмо вчетверо. Вложил его в конверт. Мои руки дрожали так, что я едва попал в прорезь. Я не стал ждать утра. Если я дождусь рассвета, я передумаю. Я сгорю в собственном анализе и снова стану тенью.


Выскочил из дома. Мороз тут же вцепился в мои щеки ледяными когтями, но я его не чувствовал. Внутри меня полыхал пожар.

Я бежал через заснувший город. Снег хрустел под ногами, и этот звук казался мне аплодисментами. Я проносился мимо закрытых магазинов, мимо спящих пятиэтажек, мимо пустых детских площадок, укрытых белым одеялом. Мои легкие горели от холодного воздуха, но я чувствовал себя живым как никогда.

Красавица жила в соседнем квартале. Старый кирпичный дом, окна которого сейчас были темными и безмолвными. Я подошел к её подъезду. Мой пыл вдруг испарился, сменившись ледяным ужасом. «Что я делаю? Третий час ночи…»

Я зашел в подъезд. Пахло старой краской и теплом. Я поднялся на её этаж. Дверь номер 42. Я стоял перед ней, прислонившись лбом к холодному металлу. Я слышал, как бьется моё сердце — бум-бум, бум-бум.

Я достал письмо. Рука занеслась над почтовым ящиком, но я передумал. Нет, это должно быть надежнее. Я нажал на звонок — коротко, едва коснувшись. Тишина. Сердце упало в пятки. Я нажал еще раз.

За дверью послышались шаги. Сонные, тяжелые.
- Кто там? - раздался женский голос. Это была её мама, Маргарита Степановна.
Я замер. Краска залила лицо. «Господи, я сейчас умру от стыда».
- Это… это Саша... друг Алисы
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. На меня смотрели удивленные глаза пожилой женщины в домашнем халате.
- Саша? Что случилось? Что-то случилось важное?
- Нет-нет! - я заикался, чувствуя себя полным идиотом.  - Всё хорошо. Просто… передайте это ей. Пожалуйста. Завтра. Когда проснется. Это очень важно. Пожалуйста!

Я практически впихнул конверт ей в руки, развернулся и бросился вниз по лестнице. Я бежал так, словно за мной гнались все демоны Севера. Я выскочил на улицу, глотая морозный воздух, и остановился только через три квартала.

Я сделал это. Я совершил шаг. Пути назад не было.....



Я вернулся домой, когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовый и золотистый цвета. Это был тот самый «тихий рассвет», который дед всегда называл временем истины.

В доме пахло едой. Дед стоял у плиты, накинув старый кардиган. Он жарил яичницу, и этот будничный звук - шкварчание масла - показался мне самой прекрасной симфонией в мире.

- Ты гулял, - не спросил, а утвердил он, не оборачиваясь.
- Да, деда. Я… я отдал письмо.
Дед обернулся. Он выглядел очень старым, почти прозрачным в лучах утреннего солнца, но его улыбка была такой яркой, что, казалось, она могла согреть весь лес..
- Любовь и чувства -  это шаг, сынок, - тихо сказал он. - Большинство людей всю жизнь стоят на пороге, боясь сквозняка. А ты открыл дверь. Садись, поешь. Тебе нужны силы.

Мы ели молча. Это была удивительная трапеза. Мы не обсуждали ночные приключения, не говорили о призраках. Мы говорили о простых вещах: о том, что нужно починить крыльцо весной, о том, что в школу скоро привезут новые мольберты. Но под этим слоем обыденности текла глубокая, спокойная река понимания.

- Знаешь, Саша, - сказал дед, отставляя кружку с чаем. - Я сегодня видел Анну. Не ту, в лесу. А настоящую. Она сказала, что я всё сделал правильно. Что цикл замкнулся. Теперь твоя очередь строить стены, которые не будут клеткой, а будут домом.

Я посмотрел на него и вдруг почувствовал острую, щемящую нежность. Я понял, что этот человек - мой главный наставник, мой маяк. И этот маяк начал медленно гаснуть.

Вдруг мой телефон на столе завибрировал. Сердце совершило сальто.
Сообщение. От Алисы.
«Выходи на улицу. Я у твоего дома».

Я вскочил, опрокинув стул. Дед кивнул мне:
- Беги. Беги, пока солнце не взошло слишком высоко.

Я вылетел на крыльцо. Она стояла там. В синем пальто, с растрепанными волосами, раскрасневшаяся от быстрого бега и холода. В её руках было моё письмо. Оно было помято - видимо, она читала его не один раз.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Весь мир вокруг - снег, дома, горы - перестал существовать.
- Ты дурак, Саша, — прошептала она, и в её глазах стояли слезы. - Почему так долго? Ты же видел..

Она бросилась ко мне. Я подхватил её, закружил в облаке снежной пыли. Она обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. И мы поцеловались. Это был триумф. Это был катарсис. Её губы были холодными снаружи и обжигающе горячими внутри. В этом поцелуе была вся горечь моих страхов и вся сладость её ожидания.

Мы стояли посреди заснеженного двора, под лучами первого настоящего солнца, и я чувствовал, как внутри меня наконец-то наступила весна.

- Я ждала этого, - прошептала она мне в шею. - Каждый день ждала.

Я оглянулся на дом. Дед стоял на крыльце, опершись о перила. Он был далеко, но я видел его улыбку. Он поднял руку, благословляя нас, а затем медленно, очень медленно повернулся и ушел внутрь.

Мы с Алисой еще долго гуляли по берегу залива. Мы говорили обо всем на свете, смеялись, строили планы. Я чувствовал себя так, словно у меня выросли крылья.

Когда я вернулся домой, солнце уже стояло высоко. В доме было необычайно тихо. Камин почти догорел, только пара красных углей еще мерцала в глубине, как последние искры уходящей эпохи. Зашел в комнату деда. Он лежал на кровати, аккуратно укрытый одеялом. Его руки были сложены на груди, и в них он по-прежнему сжимал то пожелтевшее письмо от Анны.

Я подошел ближе, мое дыхание замерло.
- Деда? - тихо позвал я.

Ответа не последовало. Лицо деда было разглаженным. Все морщины, которые говорили о боли и долгом ожидании, исчезли. На губах застыла легкая, едва заметная улыбка - улыбка человека, который выполнил свою миссию и ушел на встречу, которую ждал всю жизнь.

Психология его ухода была настолько мирной, что у меня даже не возникло желания плакать от горя. Это не была смерть как трагедия. Это была смерть как завершение великой симфонии. Он ушел тихо, как угасающий огонь, отдав всё свое тепло мне. Я сел на край кровати. Взял его холодную, сухую руку. В моей голове пронеслись все истории...


Я посмотрел на письмо Анны в его руках. Я знал, что теперь они вместе. Там, где нет полярных ночей, где не нужно ждать писем месяцами, где любовь - это неборьба за выживание, а просто воздух, которым они дышат.

- Спасибо, дедушка, - прошептал я. - Спасибо за то, что научил меня не бояться быть настоящим.

Я вышел в гостиную. Камин окончательно погас. Но в окно лился яркий, золотой солнечный свет. Я подошел к мольберту, взял карандаш и на чистом листе нарисовал одну-единственную линию. Линию горизонта, где небо встречается с землей. Дед научил меня самому главному: любовь - это не то, что мы получаем; - это то, что мы решаемся отдать, даже когда нам страшно. И теперь, когда его костер догорел, я знал: мой только начинает разгораться.

За окном лес сиял в лучах зимнего солнца. Жизнь продолжалась. И в каждом хрусте снега, в каждом порыве ветра я теперь слышал не вопль одиночества, а шепот вечной, неистребимой верности.

ЭПИЛОГ

Спустя много лет, когда у меня родится сын, а потом и внук, я посажу их у этого самого камина. Я достану пожелтевший конверт и рисунок старика с сияющими глазами. Я посмотрю на Алису, которая будет сидеть рядом, поправляя свои седые, но всё еще прекрасные волосы.

И я начну свой рассказ.
— Слушайте, дети… Жил-был человек в четырех стенах…

Цикл никогда не закончится. Потому что пока мы любим, зима - это всего лишь время для того, чтобы греть друг друга.

КОНЕЦ....)