Проект -Наталья-

АВТОРСКИЙ АНОНС ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Проект "Наталья" - эта короткая психологическая повесть о странной и опасной игре, где правила меняют на ходу.

Повествование идёт от лица Алисы — она наблюдательная, одержимая своим влечением. Вторая главная героиня Наталья — поэтесса с глазами побитой собаки, живущая на разрыве между высокими стихами и тусовками в панк-гараже. Их встреча — искра. То, что начинается как интеллектуальный флирт и «проект» по завоеванию со стороны Алисы быстро превращается в хождение по тонкому льду над тёмной водой.

Это не история о любви. Это история об одержимости, о пустоте, которую пытаются заполнить чужими телами и голосами, об украденной близости и пирровых победах. Суховатые поэтические вечера, пропитанные пивом и табачным дымом гаражи, одинокие квартиры, где тишина страшнее любого шума.

«Секс по дружбе» — так Наташа  назовёт их отношения. «Пиррова победа» — так подумает о них Алиса.

Если вам близка честная, неудобная, лишённая сантиментов проза о женщинах, которые не умеют и не хотят быть простыми — этот текст для вас.



Часть 1. С душой и сердцем

Я впервые увидела Наталью на поэтическом вечере по поводу выпуска городского литературного альманаха «Звезда полей».

Душный зал библиотеки, запах старых книг и пыльного паркета, чинная великовозрастная публика.
Выступали со своими неинтересными стихами  женщины пенсионного возраста. В заскорузлом пиджачке вышел маленький дедок с игривыми глазами . Это был корифей, авторитет местной поэзии и доцент кафедры филологии. Он читал свои экспериментальные стихи, скорее всего многим непонятные, но развлекал публику остроумными выпадами. И опять после него на сцену потянулись скучные поэтессы. Был ещё  мужчина с большими руками и в грязноватый джинсах за сорок, явно рабочей профессии, читал что-то натужное про любовь, разбивающуюся об утесы  будней.  Умилив литературных бабулек выступали какие-то детишки из "Школы поэзии". Опять-таки пожилая, и, скорее всего, красивая в молодости женщина неумело пела и играла на гитаре примитивные аккорды своих песен.
Невольно складывалось впечатление, что наши городская поэзия - старики и дети.

Но это ощущение изменилось, когда вышла она  —  поэтесса Наталья с такими вечно грустными глазами, как у побитой собаки. Знакомый типаж неудовлетворенной женщины периода уходящей молодости, но в ней было что-то цепляющее, какая-то внутренняя вибрация. Она читала свои не особо оригинальные, но местами искренние до боли стихи. «Хочу любви! Хочу любви! Ведь мне ее недодали» — звучало лейтмотивом, и от этой настойчивой, почти детской жадности к чему-то светлому у меня сжалось сердце.

Она была миниатюрной дамочкой лет тридцати пяти, у которой вся энергия бьет не вверх, а вовне, плотным, теплым кольцом. Не красавица, но аппетитная и бойкая. Мопассановская пышечка в самом лучшем смысле этого слова. Невысокий рост она компенсировала каблуками-лодочками и идеальной осанкой — спина прямая, подбородок слегка задран. Фигура пышная, мягкая, в платье-футляре цвета запекшейся крови, которое обнимало соблазнительные округлости груди и бедер. Руки полноватые, с короткими, подвижными пальцами, жестикулирующие в такт стихам. Волосы — густая, темно-каштановая грива, уложенная в казалось бы небрежный, но на деле очень точный пучок, из которого выбивались живые, вьющиеся прядки. Лицо кругловатое, с ямочкой на подбородке, нос с легкой горбинкой, а губы — полные, ярко подведенные помадой того же оттенка, что и платье. Но главное — глаза. Большие, серо-зеленые, под слабо наведенными тенями. В них читалась целая история: усталость, ирония над собой, незащищенность и неистребимая, тлеющая искра надежды. После последнего стихотворения она улыбнулась залу — улыбкой вдруг стеснительной и лучезарной, и эта дисгармония с ее грустными глазами свела меня с ума. В общем, что рассказывать — я положила на нее глаз.

Я подождала, пока спадет толпа поклонников (в основном таких же вечно недовольных жизнью немолодых, как правило, дам), и подошла.
— Ваши стихи… они задели за живое, — сказала я, ловя ее все еще взволнованный после выступления и внимания публики взгляд. — Особенно про «осколки тишины в шумном городе». Это точно про меня.
Ее лицо озарилось не наигранной, а настоящей, детской радостью.
— Правда? — она схватила меня за локоть, тут же опомнилась и отпустила. — Извините. Просто обычно говорят «молодец» или «интересно», а это… спасибо.
— Я бы хотела купить ваш сборник. Если, конечно, он еще есть.
— Есть, есть! — она засуетилась, порылась в сумке и достала тоненькую книжицу в мягкой обложке. — Он, конечно, скромный, на свои…
— Самое ценное, — перебила я, беря книгу. — Автограф будет?
Она снова вспыхнула.
— Конечно! Как вас зовут?
— Алиса.
— Алиса… Прекрасное имя. Для чудесной Алисы… — она нахмурила лоб, концентрируясь, и вывела на титульном листе размашистым почерком: «Чудесной Алисе от автора с душой и сердцем. Наталья».
— С душой и сердцем, — повторила я, встречаясь с ней взглядом. — Это много значит.
— Для меня тоже, — тихо сказала она. — Вы… вы часто ходите на такие вечера?
— Нет, это мой первый. Но теперь, наверное, буду. Особенно если вы будете читать.
— Ой, — она махнула рукой, но глаза заискрились. — Я скоро, может быть, свой маленький вечер делаю… в арт-кафе на Советском. Если интересно…
— Интересно безумно! — воскликнула я. — Давайте обменяемся контактами, а то я пропущу.
Мы достали телефоны, обменялись контактами, и Наталья тут же, не откладывая, сбросила мне ссылку на событие в соцсети.
— Я буду ждать, — сказала она, и в этих словах прозвучала не просто формальная вежливость, а та самая, стихотворная жажда — быть услышанной, увиденной, признанной.
— Обязательно приду, — пообещала я. — И спасибо вам за сегодня.
— Взаимно, Алиса. До связи!

Придя домой, я сбросила пальто, заварила чай и устроилась в кресле с телефоном. Первым делом нашла ее профиль. Фотографии: Наталья с чашкой кофе у окна, Наталья с книгой в парке, Наталья, корчащая рожицы с какой-то подругой. Небольшие, но емкие посты о творчестве, о мелких радостях, о грусти дождливых вечеров. Я пролистала все до самого низа, заливая сердечками каждый ее снимок, каждый пост. Каждую ее мысль, каждую улыбку, каждую тень в ее глазах. Мне хотелось, чтобы когда она откроет уведомления, ее экран вспыхнул алым заревом — десятками, сотнями лайков от новой, чудесной Алисы. Чтобы она почувствовала это тепло, этот пристальный, заинтересованный взгляд, направленный на нее одну.

И только поставив последний лайк, я открыла тонкий сборник, пахнущий типографской краской, и перечитала дарственную надпись. «С душой и сердцем». Интересно, насколько большая эта душа и насколько щедрое это сердце. Я решила, что очень хочу это выяснить.

Часть 2. Гараж в стиле алко-панк

Наше сближение началось именно с переписки. После того шквала лайков, она на следующий день написала первой: простым, теплым «Привет, Алиса! Спасибо за такую бурю в моем скромном уголке интернета». Мы заговорили. Сначала — о творчестве. Я задавала вопросы не в лоб («что вы хотели сказать?»), а искренне делясь впечатлениями.

Алиса: Это стихотворение про «чашку с трещиной»… У меня было такое чувство, будто я держу ее в руках и боюсь порезаться, но не могу отпустить. Очень физическое ощущение.
Наталья: Боже… Вы первый человек, кто это уловил. Именно так. Оно про память, которая ранит, но без нее — пусто.
Алиса: А в «Осенних ритмах» — этот повторяющийся сбивчивый ритм, как спотыкание о камни. Вы сознательно ломали размер?
Наталья: Да! Вы читаете не только глазами, вы слышите. Это редкий дар.

Потом разговор сам собой соскользнул на быт, на мелочи. Она с иронией жаловалась на соседа-музыканта, репетирующего гаммы в семь утра, делилась находкой — дешевым, но божественным грузинским вином из ларька у автобусной остановки. Я рассказывала о своей работе в кафе, о том, как ненавижу дождь, но обожаю запах после него. Между нами легко возникала та самая, почти телеграфная связь понимания. Я знала: для человека, выплескивающего душу в стихи, проявленный, детальный интерес к его миру — лучший афродизиак. Даже если этот человек — женщина. Тем более — если это женщина. Да, я начала неспешно и умело плести сети своей страсти вокруг Натальи, и она, кажется, уже не сопротивлялась, а с любопытством шла навстречу.

Познакомилась я с ней поближе вживую, когда наш общий друг, поэт Игорь, позвал меня на гаражную репетицию панк-группы. Он обмолвился с хитрой ухмылочкой: «Наташка тоже будет, сама напросилась». Он явно заметил мой интерес на том поэтическом вечере. Ну, разумеется, если будет она — я пошла.

Контраст был ошеломляющим. Вместо вечернего платья — рваные, обтягивающие черные джинсы, грубые армейские ботинки и сильно поношенная, некогда черная, а теперь серая футболка с едва читаемым витиеватым готическим принтом какой-то группы. На ней была накинута видевшая виды косуха, переброшенная через плечо. Макияж — только тушь, и та, кажется, с прошлого вечера, слегка размазанная, что делало ее взгляд еще более усталым и дерзким одновременно. Пучок сменился на небрежный, низкий хвост. Она не пыталась вписаться в панк-эстетику — она была ее живой, женственной и грубоватой интерпретацией. Она курила, стоя в углу гаража, и смеялась чересчур громко, слишком открыто — я сразу заметила ее деланное веселье, эту броню из показной раскованности.

Мы поздоровались, и я, не теряя времени, выдала:
— Перечитала твой сборник! Особенно понравился теперь стих, что ты  не читала на вечере, про «ржавые качели во дворе»… Он гениален в своей безысходной нежности.
Ее глаза на мгновение сбросили маску бравады, в них мелькнула та самая, побито-собачья благодарность. Мы к тому времени уже перешли на «ты», и это прозвучало естественно.
— Спасибо, Алиса. Ты не представляешь, как это сейчас важно, — она сделала глоток пива из бутылки.

Атмосфера в гараже была густой от сигаретного дыма, запаха пота и дешевого пива. Команда — мужчины за тридцать, а то и за сорок, с обветренными лицами и уставшими, но озорными глазами — великовозрастные панки, не изменившие идеалам своей бунтарной молодости. Центром притяжения был, конечно, вокалист по кличке Облом. Не типичный субтильный длинноволосый панк, а этакий брутальный короткостриженый боксер с кулачищами как голова младенца и с шеей быка. Злостный матерщинник и знатный провокатор, вечный возмутитель спокойствия. Он поначалу не обращал на Наталью внимания, а потом, прищурившись, выдал на всю «точку»:
— А чего здесь делает эта низкосракая проститутка? Чего она ржет как лошадь на ипподроме?!

Повисло напряженное молчание. Но Наталья не смутилась. Она широко, нагло улыбнулась ему в лицо:
— А чё, тебе завидно что ли, чувак? Что смеяться не умеешь? Хочешь, научу, а, бугай?
Он даже оторопел от такой контратаки:
— Да не, ты чё, я просто так спросил… Тя как звать-то?
— А как ты меня назвал-то? Так и зови!
— Да ладно, зашибленная! — сдался он. — Ты нормальная тёлка! Будешь? — и сделал жест, поднося ко рту воображаемую стопку.
— А как же! То-то и оно! — весело откликнулась она.

Она умела говорить на их языке. Через какое-то время эта «проститутка» уже сидела на коленях у Облома и громко хохотала над его очередным препохабнейшим анекдотом, уснащенном густой матерщиной. Типа: «Встречаются, нахуй, два пидора. Один, нахуй, говорит другому, ****ь...» И так далее.

Игорь, присев рядом со мной на сломанный усилитель, негромко поведал: «Она два года назад приехала в наш город. Муж от рака умер. Решила всё начать с чистого листа. Выпивает, но не алкоголичка. Ищет, куда себя деть». Я смотрела на нее и думала, что видела надпись на заднем сиденье автобуса, когда ехала в этот гараж на отшибе: «Я пьяная и несчастная!» — вот ее сегодняшний, невысказанный девиз.

Я как-то сразу поняла: если захочу — эта находчивая, жаждущая тепла и адреналина Наталья будет со мной. Даже если до этого не была с женщиной. В ее глазах, когда она на секунду ловила мой взгляд поверх головы Облома, читался вызов и смутный интерес.

Облом, конечно, не мог без своих «фирменных штучек».
— Ну чё, давай потрахаемся! Давай, тёлка, потрахаемся! — бубнил он ей в ухо в перерывах между анекдотами. Он прекрасно играл роль этакой провинциальная рок-звезды, крайне популярной в крайне узких кругах нашего рок-андеграунда.
Она лениво шлепала его по щеке, как надоедливого, но любимого пса.
— Пацаны, харэ бухать! Будем репать! — наконец решил он, заметив, что худющий и длинный гитарист-очкарик по кличке Толстый уже втыкает провода и  настрагивает свои примочки. — Ну, толстая, слезай! Пригрелась тут, как в гнёздышке.
Он шлепнул ее по округлой заднице, когда она вставала.
— У-у-у! Какой пЭрсик! — закатил глаза с пафосом. — Не просто пЭрсик, а мечта поэта!
Что вызвало хохот всей рок-банды. И новый, уже чуть сильнее шлепок от Натальи. Но видно было — она купалась в этом грубом, бесцеремонном, но искреннем внимании. Она сразу стала здесь своей.

Когда алко-панк-группа «Обрыганы» наконец оглушительно грянула вступление, я подсела к Наталье, придвинув свой стул.
— Интересная компания, — сказала я, не повышая голоса, но так, чтобы она читала по губам. Я жестом предложила ей выйти на улицу, отдохнуть от рок-н+родильного грохота.
Мы вышли и она устало улыбнулась:
— Эти рокеры спасают меня от тишины. А тишина сейчас — самый страшный звук.
— После мужа? — рискнула я спросить прямо.
Она кивнула, не удивляясь, что я знаю. Выпила из бутылки.
— Да. И после себя самой. Иногда кажется, что я — это одна большая, неудобная пустота, которую нужно чем-то заполнить. Стихами, криками, чужими голосами, чьими-то прикосновениями… — она посмотрела на меня. — Тебе, наверное, странно это слышать.
— Мне кажется, это честно. Гораздо честнее, чем притворяться цельной и самодостаточной.
— Ты знаешь, Алиса, — она повернулась ко мне, и в ее глазах не осталось ни капли того деланного веселья. — Когда ты говоришь про мои стихи… Мне кажется, ты видишь не пустоту, а то, что я пытаюсь ею заполнить. Это… бесценно.
Музыка гремела, заглушая наши слова для остальных, создавая интимный кокон.
— Хочешь, завтра занесёшь мне тот свой сборник? Я обещала коллеге показать, я ей цитировала твои стихи, — соврала я. — Только, боюсь, без пивка мне твои стихи не понять. У тебя там слишком много правды, к ней нужно привыкать постепенно.
Она рассмеялась, уже искренне.
— Договорились. Приходи в субботу ко мне лучше. У меня как раз есть отличное горькое чешское пиво. И… и тишина. Если захочешь.
— Я очень хочу, — сказала я, глядя ей прямо в глаза.

Когда музыканты затихли и вернулись к алкоголю, Наташа даже отвадилась прочитать свои стихи. К ней подошёл похожий на постаревшего вечного студента гитарист Толстый и стал внимательно слушать, время от времени поправляя очки. Когда она закончила и сорвала аплодисменты, он начал въелдиво критиковать ее поэзию. Она прервала его тираду :
- Так ты хочешь сказать, что мои стихи говно?
- Да нет , - серьезно ответил он. - Твои стихи - ***ня. И вообще, поэтесса - это ругательство. А поэт - это круто! Например, Маяковский или Башлачёв.
Вы думаете, что Наташа на столь резкий выпад обиделась? Вовсе нет! Она заставила этого "Толстого" самого  читать стихи Маяковского...

Провожая меня к выходу из гаража уже под утро, она вдруг взяла меня за руку. Ее ладонь была теплой и немного липкой от пива.
— Ты не такая, как все здесь. И не такая, как все там, на поэтических вечерах. Ты какая-то… настоящая точка опоры.
— Может, тебе просто пора перестать искать опору вовне, — тихо сказала я, не отнимая руки.
Она задумалась, потом печально улыбнулась:
— Страшно. Боюсь провалиться в ту самую пустоту.
— А я поймаю, — пообещала я. И в тот момент это была не манипуляция, а чистая правда.

Уходя, я знала: суббота будет началом чего-то нового. И не важно, раскается ли она потом. Сейчас я хотела этой пьяной, несчастной, невероятно живой и талантливой женщины. И она, кажется, уже была готова позволить себя поймать в мои сети.


Часть 3. Украденный пир

И вот я у нее. Квартира оказалась такой же двойственной, как и ее хозяйка: аккуратные книжные полки вперемешку с хаотичными стопками журналов, душистая свеча на журнальном столике и пустые пивные бутылки под ним, выцветшая фотография молодого мужчины на комоде и яркий, почти вызывающий абажур. Как и обещала, я пришла с гитарой. Наталья уже была «в настроении» — щеки порозовели, взгляд стал влажным и расфокусированным. Видимо, начала «разгоняться» еще до моего прихода.

Мы сидели на полу, прислонившись к дивану, пили то самое горькое чешское пиво. Я наигрывала простые аккорды, мы подпевали то Высоцкому, то Цою, то каким-то ее любимым, совершенно депрессивным бардовским балладам. Она смеялась слишком громко, когда фальшивила, и вдруг замолкала, уставившись в стену, пока я пела. Эта смесь разнузданности и грусти была и пугающей, и притягательной.

— Знаешь, Алиса, — вдруг заговорила она, отставляя бутылку, — я тут серьезным делом занялась. Политикой.
— Неужто? — я приглушила струны.
— Ага. Создаю партию. Партию порядочных людей. «За нравственность и Конституцию». Уже шесть тысяч подписей собрала! — она выпалила это с пьяной, непоколебимой уверенностью.
— Шесть тысяч? Это серьезно. И что, против разврата? — спросила я осторожно.
— Именно! Чтобы никаких этих… гей-парадов! Конституция гарантирует моральные устои! — она говорила горячо, почти гневно.
Меня покоробило. Я положила гитару.
— Наташ, но Конституция как раз гарантирует свободу собраний. Всем. Включая геев. Она не про мораль, она про право.
Она махнула рукой, ее глаза стали непроницаемыми.
— Ты не понимаешь! Это пропаганда! Разрушение семьи! — в ее голосе зазвучала нота истерики, заученная, вероятно, из телевизора. Это была не ее мысль. Это был панцирь, броня от чего-то.
Я поняла, что спорить бесполезно. Пьяная, травмированная, она цеплялась за простые, черно-белые формулы, чтобы не думать о сложности своей собственной, серой и одинокой реальности. Да и где те шесть тысяч подписей?  Существовали ли они на самом деле, или только в ее воображении? Это была мифология отчаяния.

Видя мой скептический взгляд, она резко, как переключатель, сменила тему. Ее лицо вновь озарилось бесшабашной улыбкой.
— А вот Троицкому я врезала! Тому самому рок-критику. Представляешь? На фестивале «ИнДи»!
Она откинулась на диван, заливаясь хохотом.
— Я к нему, пьяная в стельку, за автографом. Он подписал, смотрит на меня как на насекомое. А я ему и говорю: «Если вы, Артемий Кивович, надумаете в свою очередь взять у меня автограф — я на том вот ряду, в центре!» И пошла, не оглядываясь! Представляешь его лицо?
Она хохотала, захлебываясь, и в этом смехе была вся она — униженная и гордая, жаждущая признания и тут же открещивающаяся от него шутовством. Это был крик души, заглушенный анекдотом.

И вскоре она сдалась. Смех оборвался, глаза закрылись. Пивная бутылка выскользнула из расслабленной руки и покатилась по ковру, оставляя темную дорожку. Она захрапела тихо, по-детски сопя. Ее дыхание выравнялось, лицо, наконец, утратило маску напряжения или наигранной веселости. Оно стало удивительно молодым и беззащитным. Юбка задралась, обнажив полные, гладкие бедра. 

Сердце заколотилось у меня в груди, переходя на какой-то лихорадочный, предательский ритм. Я осторожно придвинулась. Я приподнимая юбку выше - там был  краешек белых, простых хлопковых трусиков.
Я стала гладить ее ноги, начиная от щиколоток, ощущая под пальцами теплую, бархатистую кожу. Потом наклонилась и стала целовать: сначала икры, потом колени. Она что-то пробормотала во сне, судорожно дернула ногой, как от щекотки, но не проснулась. Ее губы шептали обрывки слов: «не надо… стоп… смешно…»

Я остановилась, затаив дыхание. Мысль стянуть с нее эти белые трусики и прильнуть губами к сокровенному теплу, которое они скрывали, ударила в виски горячей волной. Но я не могла. Это было уже не тайное ласкание, а насилие. Реакция могла быть любой — от скандала и ужаса до полного и окончательного разрыва. А я не хотела ее терять. Эта мятущаяся, противоречивая, лживая и искренняя душа стала мне нужна — не как минутная победа, а как… проект. Как долгая история.

Самое интимное, на что я решилась в тот вечер, было почти ритуальным актом поклонения и одновременно отречения. Я взяла ее босую ногу, приподняла и, закрыв глаза, нежно коснулась языком подушечек ее пальцев. Кожа была чуть солоноватой, живой.

Она снова вздрогнула, но погрузилась еще глубже в сон, издав невнятное, сонное бормотание. Мое сердце бешено колотилось, смешивая страх разоблачения с пьянящим восторгом от этой украденной близости. Я не могла остановиться.

Словно археолог, счищающий пыль с древней драгоценности, я принялась исследовать ее ногу губами и языком. Я обвила языком каждый палец по отдельности, начиная с мизинца, ощущая под ним плотную, теплую плоть. Потом медленно провела кончиком языка по узкой полоске кожи между ними, чувствуя, как тело Наташи на мгновение напрягается, а затем снова безвольно обмякает на диване. От ее ног исходил едва уловимый запах кожи, легкой уличной пыли и того самого пролитого пива — запах ее сегодняшнего вечера, ее побега от самой себя.

Захваченная каким-то первобытным, почти невменяемым порывом, я наклонилась ниже. Я взяла в рот сразу несколько ее пальцев, ощутив их тепло и упругость на своем языке. Это был странный, лишенный прямой чувственности, но невероятно интимный жест — жест абсолютного приятия и подчинения. Я ласкала их во рту, будто пытаясь запомнить на вкус каждый изгиб, каждую крошечную шероховатость ногтевой пластины, солоноватый привкус кожи. Потом снова отпустила, чтобы уделить внимание каждому в отдельности: обхватить губами большой палец, легонько коснуться кончиками зубов чувствительной кожи у его основания, провести языком по своду стопы, где кожа была нежнее и горячее.

Она спала, ее дыхание было ровным и глубоким. В этой тишине, нарушаемой лишь ее храпом и гулом в моих ушах, мое поклонение ее телу, этому малому, неосознанно подаренному кусочку себя, достигло какой-то болезненной, экстатической остроты. Я целовала ее пятку, вдоль ахиллова сухожилия, снова возвращалась к пальцам, будто заклинание нужно было повторить снова и снова, чтобы оно сбылось. Чтобы этот миг, где я была и божеством, и рабой у ее ног, и вором, крадущим мгновения, — никогда не кончался.

Это было больше, чем ласка. Это была попытка впитать ее, стать частью ее сна, оставить на ее коже невидимую метку, которую она никогда не увидит, но которую, как мне хотелось верить, ее тело запомнит. И когда я наконец опустила ее ногу, осторожно уложив обратно на ковер, мои губы горели, а во рту стоял тот самый сложный, солено-горьковатый вкус ее жизни — вкус, от которого мне уже не хотелось избавляться.

Через одежду я погладила ее грудь, ощутила под тканью мягкую полноту и твердый сосок. Провела рукой по волосам, распустила небрежный хвост, впустив на подушку темные волны. Наклонилась и поцеловала в губы. Ее губы были мягкими, отзывались легким, пивным запахом и абсолютной, животной безмятежностью спящего тела. Ноль реакции. Только ровное дыхание.

Жар под кожей и пульсирующая, ненасытная потребность во мне не утихали. «Что ж, — подумала я с горькой усмешкой. — Получу свое удовольствие сама. При ней.»

Я отодвинулась и уселась в кресло напротив дивана. Не сводя с нее глаз, с этой спящей Венеры в дешевой юбке и белых трусиках, я медленно задрала собственную юбку. Стянула трусы. Раздвинула ноги. Все делала молча, глядя на нее, представляя, что это ее пальцы, ее ладони, ее желание. Мои движения были резкими, почти злыми, но тихими. Удовольствие пришло быстро, остро и одиноко, разрешилось тихим спазмом и горечью на языке.

На прощание я снова подошла к дивану. Поправила ей юбку, укрыла пледом. Погладила по волосам.
— Спи, моя мятущаяся, странная поэтесса, — прошептала я. — Мы еще не закончили.

Я надела свою одежду, взяла гитару. На пороге обернулась. Она спала, безмятежная и недосягаемая. Я тихо вышла, и дверь, захлопнувшись за мной на автономную щеколду, издала тот самый финальный, одинокий щелчок. На улице было прохладно. Я пошла ловить такси, чувствуя на губах привкус ее кожи и пива, а в теле — пустоту после неразделенного, украденного пира. Но где-то внутри теплилась азартная искра. Игра только начиналась.


Часть 4. Участник преступления

Я в полной мере столкнулась с ее непредсказуемостью и ненадежностью. Это было как ходить по тонкому льду, который то крепчал, обещая опору, то вдруг трескался, обнажая ледяную, темную воду.

Однажды поздно вечером в середине недели она позвонила, голос был томным и манящим:
«Алис, залетай! Завтра отгул, можем потусить до рассвета…» Я уже собиралась, как через двадцать минут телефон снова зазвонил. Ее голос звучал смущенно и как-то виновато-деловито: «Слушай, я дико извиняюсь… Тут у меня… мужчина один дожидается. Неловко вышло. Давай в другой раз?»
Щелчок. Тишина. Я сидела в темноте с телефоном в руке, чувствуя, как жар предвкушения сменяется леденящим уколом унижения.

А на следующий день она сама позвонила мне, и в ее голосе не было ни капли смущения — только бурлящий, почти детский восторг.
«Алис, ты не представляешь! Он волшебный! Совершенно новый мужчина в моей жизни!» — выпалила она, даже не поздоровавшись.
И понеслось. Ее рассказ лился ярким, бессвязным потоком:
«Он не красавец, ну так что — с лица воду не пить, правда же? Зато! Он мне свою карту отдал, просто так, в руки сунул. Говорит: «На тебе, Нать, трать на то, что тебе надо». Представляешь? Не «купи себе что-нибудь», а «трать на то, что надо»! И он все делает! Полы моет, посуду, еду готовит… Буквально на руках меня носит!» Она засмеялась, низким, довольным смехом. «А в постели… Алис, он просто атомный реактор! Неутомимый! Я уже еле ползаю, честное слово! Наконец-то мужик, а не очередной драный кот или сопливый поэт!»
Я молчала, слушая этот восторженный монолог, чувствуя, как внутри все сжимается от ревности и какого-то острого презрения. К этой ее доступности, к готовности купиться на карту и бытовую заботу. Это был чистый инфантилизм. Она вела себя как подросток, хвастающийся первой дорогой игрушкой.

Но карусель ее жизни крутилась слишком быстро. Через неделю она должна была выступать со стихами в перерыве на бардовском концерте, куда я специально пришла. Ее не было. На все вопросы ведущий беспомощно пожимал плечами. Я вышла в коридор и начала названивать. Она взяла трубку только с пятого раза. Голос был плоским, мертвым, без единой интонации.
— Наташ, что случилось? Ты где?
— Дома.
— Концерт! Ты же должна выступать!
— Не выйду. Депрессия. В интернет не выхожу. Не звони.
— Подожди! Что случилось? Тот… мужчина?
Короткая, безжизненная пауза.
— Выгнала.
— Почему?! Ты же вчера…
— Если тебе скажу, ты автоматом станешь участником преступления. Вот так. Понимай, как хочешь.
И связь прервалась. У меня похолодели пальцы. «Участник преступления». Эти слова висели в воздухе, обрастая самыми мрачными догадками.

Прошла еще неделя. На очередном концерте ее снова не было. На этот раз звонок она взяла почти сразу, но фон был чужим: гул голосов, шаги, казенная перекличка.
— Где ты? — спросила я, уже предчувствуя недоброе.
— В полиции. Даю показания, — ее голос был хриплым, но удивительно спокойным, будто опустошенным. — Он повесился. В своей мастерской.
У меня перехватило дыхание.
— Боже… Наталья… Как ты?
— У меня алиби. Я в ночь, когда это случилось, была у подруги. Все проверят. Все подтвердят. — Она говорила монотонно, как заученную мантру. — Больше ничего сказать не могу. Пока не звони. Сама найдусь.

И снова — тишина.

Мне нужно было понять, что происходит. Я набрала Игоря. Он выслушал мой сбивчивый рассказ и тяжело вздохнул в трубку.
«Ну, Наташка… Она у нас непростая. Вся в контрастах. Как с ней вялотекущий роман крутишь, так и узнаешь все новые грани, — он говорил с усталой иронией. — Вот, к примеру, прошлым летом. Говорит мне: «Игорек, я тебя люблю!». Я ей: «Ты любишь, а почему же динамишь? Обещала летом — не дала. Помнишь, мы с Лехой к тебе ночью приперлись? Ты мне отказала, сказала: «Устала, займемся утром». Я проснулся — тебя нет. Ты в душе моешься. Я спрашиваю: «Что, все, утро настало?». А ты смотришь на меня круглыми глазами и говоришь: «А я-то думала, что у нас с тобой вечером все уже было, просто я была пьяная и не помню»».
Я слушала, и мне становилось не по себе. Это была не просто ветреность. Это был какой-то разрыв с реальностью.
«Или вот, — продолжал Игорь, — обещала на вокзале меня в поездку проводить, прямо после концерта. А сама с концерта смылась, даже не попрощалась. Как в воду канула. А однажды… О, это шедевр! Выпивали у нее дома, она строила мне глазки, заводила всякие двусмысленные речи, давала многообещающие намеки. Я думал: всё, наконец-то… Отправила меня за водкой, денег дала щедро, и на закуску оставалось. Я пришел, полный надежд, стучусь — молчок. Звоню — трубку не берет. Пришлось несолоно хлебавши идти домой и кирять в одну хату. Наутро она, конечно, божилась, что заснула мертвым сном. Но осадочек, понимаешь, остался. С ней всегда так. Обещает рай, а подсовывает то нервный срыв, то полицию. С такой свяжешься — сам не свой будешь.»

Да, вся логика и инстинкт самосохранения кричали, что с этой безбашенной, лживой, опасной в своей непредсказуемости женщиной роман крутить — чистое безумие. Я это отлично понимала. Но обстоятельства — а вернее, та странная, болезненная одержимость, которую она во мне разожгла, — сложились так, что роман у нас все же закрутился. Может быть, потому что за всеми этими метаниями, ложью и жестокостью я все еще видела ту самую поэтессу с глазами побитой собаки, которая просто отчаянно кричала «Хочу любви!» в пустоту. А может, мне самой уже было интересно посмотреть, на каком витке этой безумной карусели я сорвусь. Или сорву ее.

Когда она вышла из полиции, я пришла к ней. Не званая. Просто пришла. Дверь открылась, и передо мной стояла она — похудевшая, с синяками под глазами, но с тем же вызовом во взгляде.
— Что, участница преступления, пришла проведать? — спросила она хрипло.
— Пришла, — сказала я, переступая порог. — Чтобы наконец-то все понять. Или чтобы ты меня окончательно доконала. Как повезет.
Она смотрела на меня, и в ее усталых глазах что-то дрогнуло. Не радость. Не любовь. Скорее, признание родственной, такой же надломленной души.
И в этот раз она не выгнала меня. И не позвала другого.

Часть 5. Пиррова победа или Секс по дружбе

Тишина в ее квартире после моих слов была густой, звонкой. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть сквозь кожу мои истинные намерения. Потом беззвучно вздохнула и отступила, жестом приглашая войти. Мы молча прошли в комнату, где на диване все еще валялся тот самый плед, под которым она спала в нашу последнюю встречу.

Сначала мы просто сидели. Говорили о пустяках, обходя острые углы – о новом литературном альманахе, о духоте в городе, о плохом кофе в ближайшей булочной. Но напряжение между нами было осязаемым, как натянутая струна. Она встала, чтобы налить вина, и, проходя мимо, ее бедро на миг коснулось моего плеча. Это было как электрический разряд. Я не выдержала. Поймала ее за запястье. Она замерла, не оборачиваясь.

— Наталья, — мое собственное имя на ее губах звучало как приговор и как приглашение. — Хватит. Хватит бегать.
Она медленно обернулась. В ее глазах не было ни страха, ни бравады. Только усталое любопытство и та самая, тлеющая в глубине, жажда.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она.
— Перестать притворяться, — сказала я и потянула ее к себе.

Первый поцелуй был не нежным, а жадным, испытующим, полным горечи всех этих недель неопределенности, ревности и ожидания. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в мои волосы, словно боялась, что я оторвусь. Мы сползли с дивана на ковер, и мир сузился до пространства между нашими телами, до шепота кожи о кожу, до прерывистого дыхания.

Я целовала каждую тревожную складку у ее рта, каждую веснушку на переносице. Снимала с нее одежду медленно, с благоговением, которому она не сопротивлялась, лишь наблюдала за мной полуприкрытыми, темными глазами. Ее тело было именно таким, каким я его представляла – мягким, пышным, с ямочками на бедрах и тонкой, почти девичьей талией. Шрамы от жизни были не на коже, а где-то глубже.

Я изучала его губами и ладонями. Прикосновения к ее груди заставили ее выдохнуть мое имя – не «Алиса», а «Аля», с уменьшительно-ласкательной интимностью, от которой у меня все внутри перевернулось. Она была отзывчивой, чуткой, ее кожа покрывалась мурашками под моими пальцами. Я опустилась ниже, целуя живот, бедра, снимая с нее последнюю преграду, и она позволила, запрокинув голову и закрыв глаза. Ее лоно оказалось таким же противоречивым, как и она сама – нежным, влажным, жаждущим, но с какой-то внутренней, затаенной дрожью, будто она все еще ждала подвоха.

Я ласкала ее языком медленно, внимательно, следя за каждым вздохом, каждым движением ее тела. Она тихо стонала, ее руки то сжимали мои волосы, то беспомощно разжимались, шлепая по ковру. Когда волна нарастала, она не кричала, а лишь прошептала сдавленно: «Боже… вот же…», и все ее тело выгнулось в немом, почти болезненном спазме, прежде чем обмякнуть в полном, трепетном расслаблении.

Мы лежали, переплетенные, я гладила ее взмокшую спину, чувствуя, как бешено бьется ее сердце. И вот тогда, в этой тишине после близости, когда я думала, что стены между нами наконец рухнули, она заговорила. Голос ее был хриплым, но спокойным, будто она констатировала погоду.

— Игорь мне все рассказал.
Мое сердце на мгновение замерло. Я не шелохнулась.
— Что именно? — тихо спросила я.
— Что ты лесбиянка. И что специально меня добиваешься. Что он тогда в гараже не просто так нас свел.
Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. В ее взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Лишь усталая ясность.
— Он, конечно, сволочь, — усмехнулась она. — Но я, знаешь… я ни о чем не жалею. Сама этого хотела. Честно. И мне понравилось. С тобой. Ты… внимательная.

Она сделала паузу, выбирая слова.
— Я не против того, чтобы нам встречаться. Иногда. Но, понимаешь, романа не получится. У меня в голове… каша. И жизнь надо как-то обустраивать. Вот, представляешь, еще один мужичок за мной приударил. С работы. Не поэт, слава богу, — она фыркнула. — Мы можем остаться… подругами. Знаешь, что такое секс по дружбе?

Я слушала ее, и во рту у меня медленно возникал горький, металлический привкус. Все мои тонкие сети, мое терпение, моя одержимость — а она знала с самого начала. Играла со мной? Или просто шла на поводу у собственного любопытства и одиночества? «Секс по дружбе». Это звучало как издевательство и как единственно возможный для нее выход — получить тепло и ласку, не беря на себя никаких обязательств, не рискуя снова «провалиться в пустоту».

Я хмыкнула, откидываясь на спину и глядя в потолок. Что ж, бита. Признана и бита.
— Бабы есть бабы, — сказала я с фальшивой легкостью. — Да и сама ведь баба — понимаю их, ох, как понимаю…
Она рассмеялась, коротко и искренне, и прижалась ко мне плечом.
— Вот и славно. А сейчас я хочу спать. Останешься?
— На правах друга? — не удержалась я от колкости.
— На правах того, с кем мне сейчас хорошо, — поправила она, уже засыпая, и обняла меня с той самой, животной, нерассуждающей нежностью, которая была страшнее и желаннее любых слов.

Я лежала, слушая ее ровное дыхание, и думала о том, что мой «проект» обернулся против меня. Я не добилась ее. Она просто позволила мне быть рядом — на своих условиях. В качестве утешительницы, подруги с привилегиями, островка временного тепла в ее бурном, непредсказуемом море. И странным образом, в этой горькой пирровой победе была своя, извращенная справедливость. Она осталась собой — ненадежной, использующей, мятущейся. А я? Я получила то, что хотела, и теперь должна была платить по ее счетам. Игра продолжалась. Только правила поменяла она.