Одни во всём мире Из цикла Мужчины о женщинах

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Потери не любишь вспоминать: видно, много лишнего имеет человек, раз забывает и дорогое, доставившее огорчение потерей. Найденное же хорошо тем, что радует, а не огорчает. Впрочем, как много веков назад говорил, а, скорее всего, повторял какого-нибудь античного автора Даниил-заточник: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти». Найти же с хорошим человеком — это счастье, пусть и краткосрочное. Нашел и я его в тот тихий августовский день...

Заехал тогда в деревню под названием Коробов к своему дядьке. Через улицу проводила отпуск у стариков их дочка, приехавшая откуда-то издалека. У дядьки бывал с детства — деревенских знал почти всех, соседку помнил тем более. Наверняка и она меня не забыла, хотя была года на два старше — со мной и моими друзьями-сверстниками общалась очень редко. Давненько не видел её — не узнал, когда зашла к дядьке в дом... Правда, тётка сразу нам про нас же и рассказала, кто такие есть. Перекинулись несколькими словами, вроде того, как летят годы, как меняют они людей. Но это всё попутно, ведь забежала Ольга по делу, на минутку, спросить пойдет ли тётя Люба с ней за клюквой. Тут заохала моя родственница:

— Не могу, детка, ноги болят — не дойду. Корову доить на поле Вася ходит: сама, может, час бы колыхалась... Не, до болота не доплетусь никак...

— Не с кем пойти, — говорит Ольга, — а одна боюсь в лесу, не могу одна...

Молодец у меня тётя. После недолгих рассуждений о том, что пойти не с кем в обезлюдевшей деревне, предложила:

— Дмитрий, сходи с Ольгой... И себе наберешь хоть полведра. Старики обезножили все — никто не пойдет. Оно и рано еще за клюквой, у нее только бочок покраснел. И по радио говорили, что рано, зато на свежие ягоды попадёте — наберёте.

— Рано, тётя Люба, я знаю, — говорит Ольга, — да мне же послезавтра уезжать. Хотелось бы хоть немножко на кисель своей, деревенской, ягоды набрать.

— Ничего, полежит — доспеет, — говорит тётя. — Идите завтра с утра, наберете сколько надо...

Получилось так, что она за нас и решила, что делать завтра. Ладно, думаю, глядя соседке вслед, с такой можно сходить по ягоды. Усмехнулся своим крамольным мыслям и головой покачал: слишком мало времени, чтобы разговориться по душам. Да и условия — болотно-трудовые... К тому же обязательно пристроится какая-нибудь бабка рядом клюкву брать.

Сам потихоньку расспросил у тетки о соседке поподробнее. Узнал, что приезжает каждое лето, а то и по весне или зимой. Семья, дети есть. Муж прошлым летом появлялся, этим — не видно было. Будто запивает — тогда носа не кажет к тестю с тёщей.

Назавтра тётя меня разбудила, яичницей накормила и «тормозок» с салом, яйцами и помидорами собрала. Попросил её морсу из варенья сделать. Ольга, оказывается, на скамеечке уже давно сидит.

Пошли по тропинке за огороды, потом по некошеному лугу, по мелкому кустарнику — километра три набралось. Затем лозняк и олешник стали гуще, появился тростник, под ногами захлюпало, но скоро посветлело. Вышли мы на обширное моховое болото и пошли по такому пышному сфагнуму, что ноги будто в снег проваливались. Еще метров сто — и спутницу мою вести уже было некуда. Она сначала одну-две ягодки сорвала, а как увидела россыпь красно-белого «драже» на кочке, так и остановилась. Постоял я, постоял, потом тоже присел, поднял одну каменной твердости ягоду величиной чуть не с вишню, за ней черной ниточкой стебелек потянулся... Попробовал на зуб — кислятина... Но делать нечего, надо и мне как будто собирать, хотя зачем мне эта клюква, к тому же недозрелая...

По дороге мы почти не говорили: идти приходилось гуськом по узкой тропинке, да и шелест травы и веток мешал. А тут, в просторном болоте, окруженном с нашей стороны лесом и теряющемся за редкими сосенками с противоположной, стояла такая тишина, что грохотом казались удары ягод о дно жестяного ведра. Далеко расходиться не надо — везде собирать можно и заодно разговаривать за тихой неспешной работой. Ну, и начали мы с того, что ягода есть, крупная и пока не тронутая...

— Через неделю-другую набежит сюда народу, — говорит Ольга, — и за несколько дней всё вынесут. И опять здесь будет пусто...

— Действительно, — соглашаюсь, — пустота... Никаких следов человека...

Встал я, огляделся. Дошло до меня, что и вправду никто не ходил сюда, возможно, с прошлого года. После нас во мху заметные следы, а других не видно. Между кочек кое-где мох как будто сохранил приметы тропинок, естественно, прошлогодних. И тянется, болото километров на десять, как говорят... Мы здесь, как будто одни в мире... Вот что значит — прийти за клюквой раньше всех.

— От него вообще очень мало следов остаётся, — говорит Ольга.

— От кого? — не сразу я понял

— От человека.

Поначалу я и не обратил внимания на этакий философский смысл её слов: вспомнил все эти развалины ферм, ржавеющие в траве железяки, возле которых мы недавно шли. Говорю увлеченно:

— Да после него столько всякой гадости, всякого мусора остаётся — пройти скоро негде будет.

— Так это от людей, а от человека?..

Наконец-то понял, что про себя она думает и говорит, а не про человечество, не чистящее за собой планету.

— Правда, — говорю, — практически ничего от него не остаётся, разве что фамилия в потомках.

— Кому она нужна, если правнук понятия не имеет о прадеде. Конечно, если он там какой-нибудь динамит изобрел, или сражением командовал, то про него долго будут говорить... Да всё равно, что он правнуку... Разве что огромное наследство, от которого и ему досталась часть.

В интересное русло наш разговор пошел. Присел я на кочку и про ягоды забыл. Тоже стал философствовать:

— Может, это и к лучшему, когда понимаешь, что практически никаких следов от человека не остается. Тогда просто живешь и радуешься жизни, а не копишь, грубо говоря, на могильный камень себе. Сколько их валяется со стершимися именами...

— Да, копи на памятник, а его и не поставят...

— Ну, ставят же, порой и при жизни.

Усмехнулась, тоже приостановилась, перестала работать.

— Такой не надо, такой сносят чаще всего. Да и вообще я говорю об обыкновенных людях, а не о помешанных, которые всю жизнь какую-нибудь формулу выводят, которым потом памятники и ставят...

— Ну, эти хотя бы безвредные. Их в какой-то степени понять можно, хотя мне не кажется, что исследуя всю жизнь какого-нибудь динозавра и осознавая себя лучшим в мире специалистом о нём, можно получать настоящую радость от жизни…

Она опять начала двумя руками щипать ягоды, да так быстро, что не успеваешь следить, не то что повторить. Продолжила:

— Радоваться жизни некогда: в детстве и то больше за двойки боишься, чем пятёркам радуешься, а потом самому кормиться надо, детей кормить — и приходится постоянно и головой, и руками действовать, — она обернулась, увидела, что гляжу не нее, и показала, как с автоматическим постоянством у нее движутся руки.

— Всему свое время, — как-то механически сказал я банальность.

— Да и как это радоваться?.. Чему?.. — она будто и не слушала меня. — Перед телевизором — голосу певицы?.. Или в троллейбусе — что тебе ноги не отдавили? Больше приходится раздражаться: и первому, и второму...

Тут усмехнулся я.

— Раздражаться, что ноги не оттоптали?

— В переполненном троллейбусе и это раздражает. Не оттоптали, значит, пуговицы оборвут, но об этом после узнаешь.

Засмеялась тихо.

— Разболталась я...

И опять заработала, как автомат.

Стал молча смотреть на нее. Видно, уже отяжелил ее немножко возраст, но и теперь приятно было глядеть на ее согнутую фигурку и неуловимые движения рук — словно на воду ручья. А где-нибудь в толпе... Нет, я бы заметил, да что толку. А здесь, когда будто одни во всем мире...

— Хорошо здесь, — опять она заговорила, теперь уже самым будничным голосом, — потому что никого нет. Надоедает этот муравейник городской, когда у каждого перед глазами проходишь. Кругом столько их, а нужна одна кассирша в универсаме, да и с той можно без единого слова разойтись, да и та твою руку с кошельком только и видела.

— Совсем одному совсем плохо, вдвоем лучше, — сказал без всякой задней мысли, а она как-то настороженно поглядела. Потом засмеялась:

— Вдвоем лучше ягоды в одно ведро собирать: спорее выходит...

Молча я высыпал ей свои — они раскатились незаметно, но все же в ведре прибавилось.

Смутилась, усмехнулась, но промолчала.

— Похоже, пора нам передохнуть, подкрепиться, — предложил и по сторонам огляделся. И кочка как раз оказалась подходящая возле нескольких карликовых сосенок. В другое лето на ней особенно не посидел бы: проступила бы через мох вода. Теперь же, когда давно стояла сушь, можно было отдыхать, как на перине, на густой и ровной щетке из тысяч вплотную стоящих стебельков.

— Единственная кочка без ягод, — сказала она, — на другие и не сядешь, жалко. А все ягоды и при желании не соберёшь.

— Все не соберёшь, — согласился я, думая, что, скорее всего, мы оба говорим иносказательно, но вряд ли понимаем друг друга.

Мы сидели рядом, утопая во мху и раскладывали на моём перевернутом ведре и на ее ягодах хлеб, помидоры. Я нарезал сало. Полбутылки морса мы уже успели выпить.

— Есть не только морс, — я вытащил из кармана оплетенную металлическую фляжку, почти игрушечную. — Не помешает нам напёрстком коньяка расслабить сузившиеся сосуды, утомленные мышцы, напрягшийся в заумных разговорах мозг.

Пробка-стаканчик полностью напоминала напёрсток, правда, для могучего мужика, а не для женского пальчика.

— Не обходитесь вы, мужчины, без этого.

Я засмеялся, снова сказал с намёком:

— Мы бы обошлись и без этого, вам труднее обойтись...

После этого говорили долго и спокойно обо всём на свете. Замолчали как-то одновременно. Смотрели на освещенные снижающимся солнцем низенькие сосны и болото, теряющееся у горизонта, на синее небо над ним в пухлых и приплюснутых облаках, идеально белых. Тишина, неподвижность, покой... И самое легкое головокружение от всего этого и двух напёрстков коньяка.

— Будто одни во всём мире, — сказала она почти шепотом, и я не удивился: обстановка наталкивала на одинаковые мысли. Сказал:

— Повезло нам: день единственный такой, мир единственный, мы будто одни во всём мире, всё единственное...

Понимал я уже, что слов больше не надо — наклонился к ней ближе, рукой взял за плечо и потянулся губами к губам...

Через пару минут засмеялась тихонько:

— Ты так пуговицы оторвешь, как в троллейбусе...

— Если и оторву, то не так...

Клюкву мы больше не собирали. Шли, шли, а всё никак не могли выйти из такого необычного болота... А ведь казалось, зашли всего метров на сто.

— Отсыпь себе клюквы, а то тетя Люба не поймет тебя, — сказала она

— Если с клюквой вернусь — не поймет.

Она даже остановилась

— Не пугай ты меня...

— Да она знает, что я обычно брожу по лесу и болоту, а не ягоды собираю.

— Знает одно, а догадывается о другом.

— Это ее проблемы.

Усмехнулась, но тревожно как-то.

— И мои…

— Ладно, тогда отсыпь немножко, хотя вряд ли это поможет.

Обезлюдевшая деревня, а еще могла грозить возможными разговорами, пересудами, сплетнями, на которые горазды те, кто сам дела делать не умеет. Трудно на нашей земле найти уголок и час, чтобы почувствовать себя единственным во всем мире.

Назавтра мы разъехались в разные стороны. Часто думал, случайно всё получилось, или знала она еще вечером? Но откуда же она могла знать, что я не бродить буду, а ягоду собирать. Хотя какой же дурак на моём месте не охранял бы милую ягодницу...

До полной победы.