Морозно!

Вот раньше были морозы! Сторожилы помнят! Те, кто не верит в глобальное потепление, конечно, скажут, что всё это – фигня полная, и так не бывает…
В пять, когда я подтянулся к Ярославскому вокзалу, термометр упал до минус 18 и продолжал падать. С другом Женькой мы ехали в деревенский дом, который его предки купили как дачу. Зимой он стоял пустой в почти пустой деревеньке Володкино, в полста километрах по Ярославской ж/д.
Ездили мы туда раз в зиму, и только в самый сильный мороз. Специально ждали, когда прогноз будет за 20, тогда и выдвигались. В пятничный вечер пригородные перроны были пустоваты. Мороз пугал, что ли? Только кому уж совсем надо – ехали. А нам этого и надо – в доме две печки, дрова с лета заготовили, в доме тепло, а за окнами деревья от мороза трещат. Небо чёрное, воздух застыл, и огромные звёзды – миллионы звёзд!
На столе – вино, сыр, колбаса да хлеб. Сидим, о жизни говорим, и всё так глубоко, философски, не то, что в городе – энергетика другая, суеты нет.
Зашёл в полупустую электричку, проехал пять остановок, вышел на Лосиноостровской – там мы с Женькой встретиться договорились – ему удобнее было – он на севере Москвы жил. На перроне я сразу почувствовал этот север. Тут градусов на пять, похоже, холоднее. Вот и Женька – в синей спортивной курточке и ботинках туристических, на резиновом протекторе, только летних. Глянул на него – и мне холодно стало. Я-то по погоде одет, даже с запасом – куртка лётная на оранжевом меху, брюки утеплённые, меховые сапоги на молнии, и перчатки, тоже меховые. Всё одел, что в армии выдавали, на случай, если придётся в полярных широтах летать. Не пришлось, но шмотки, что начвещ по ведомости выдал, остались. Сейчас – то, что надо!
– Жень, а ты что, без шапки?
– Я с шапкой, – ответил Женька, и вынул из кармана тонкую лыжную шапочку.
– Слушай, Женька, сейчас сильно за двадцатку уже! И холодает!
– Да фигня! – махнул Женька рукой в тоненькой вязаной перчатке. – Поехали!
– У тебя куртка уже от мороза трещит, нам ещё от станции 12 километров идти – замёрзнешь!
– Да ладно, это мороз, что ли? – уверенно заявил Жека.
– Давай к тебе съездим, утеплишься!
– Что я, мороза, что ли, не видел? Я всегда так хожу!
Вообще-то он был прав – он всю зиму в этой куртке ходил, и не то, чтобы не в чем было – у него дома полно одежды было, что заботливые предки накупили, но Женька был моржом, в проруби регулярно купался, тогда это модно было в среде научно-технической интеллигенции, а Женька именно к ней и принадлежал. В институте науку двигал. Правда, в бок, как он сам и признавал, короче, был пролетарием умственного труда.
– Давай вернёмся, ну потеряем полчаса, не проблема!
– Да поехали! Вот наша идёт! – и Женька первым прыгнул в тамбур, я за ним.
Хорошо было ехать в электричке – вагон тёплый, лавка повышенной мягкости, дерматином обитая, народу мало. Сели у окна, правда, всё равно ничего не видно – на стёклах сплошной снежный узор. Через час вышли на платформе Ашукинская. Народу кроме нас вышло – раз-два и обчёлся. А электричка мелькнула красными огоньками, и наступили темень, тишина, безлюдье и мороз. Здесь мороз был уже под 25, наверное. Быстро прошли станционный посёлок, где редкие фонари освещали тёмные заборы с чёрными домами, притаившимися за ними. Дорога вышла в поле, хорошо, что полная луна – идти светло. Идти – это я так сказал, на самом деле мы почти бежали. Только тут Жека мороз почувствовал. Вообще то, он на полголовы ниже меня был, и шаг короче, обычно он за мной не успевал, а сейчас он рванул так, что я едва успевал. Жарко стало, молнию подрасстегнул на куртке. Жека трусил молча, очень часто перебирая ногами, руки стараясь спрятать в рукава куртки, авоська с продуктами моталась в онемевшей от холода ручонке. Но он виду не подавал, что замерзает, только прибавлял и прибавлял ходу.
– Давай авоську твою понесу! Руки в карманы засунешь! – Жека согласился, и я привязал его сетку к своему рюкзаку.
Обычно, чтобы дорогу скоротать, мы говорили на всякие темы. Жека умный, с ним интересно. Однако сейчас он только сопел от быстрого хода.
Справа у дороги деревня, несколько домов жилые. От труб поднимаются в ясное небо высокие белые столбы. Собаки, почуяв нас, лают, но на дорогу не выбегают, холодно. Жмутся к домам. От этих полуживых деревушек веет тоской неизбывной российской. Какой-то особой глубины, от которой даже дух захватывает – огромные пустые пространства, где когда-то жили люди, да ушли, поглотила их эта необъятность.
Идти, или скорее бежать, осталось километров семь. Подъём в горку, мимо того, что осталось от небольшой часовенки, и мы входили в лес. Лес совершенно дремучий – огромные ели обступили нас. Даже странно, что здесь, в этой тайге, есть дорога. Хотя и дорога странная – несколько вымерших деревенек вдоль, и ни одной машины не встретили, хотя почти за час. Вроде там, в глуши, где-то военная часть. К ней и дорога. Часть, должно быть, тоже вымершая, заброшенная.
Интересно, а волки тут водятся? Запросто могут. Колбаса наша их не привлечёт! – такие весёлые мысли кружились в голове, пока мы шли по узкой полоске шоссе под кронами чёрных елей, почти слившихся над головой. В узких просветах стоял совершенно чёрный небосвод, в проколотых в нём дырочках горели звёзды. Самой большой и круглой дыркой светилась луна.
Тишина была абсолютная, шагов не слышно. На дороге слой снега, гасящего звук. Долго ли, коротко шли мы, но лес, которому казалось, нет конца, кончился внезапно, открыв нам большой луг, где слева от дороги притулилась деревенька домиков в двадцать. И ни одного огонька. Чёрные вымершие дома за покосившими заборами смотрятся как-то не слишком весело. Дремучий лес и то веселее. Там хоть дикие звери есть. Всё же живые души! Но нам с душами разбираться некогда – нам бы с морозом разобраться! В лесу, казалось, он меньше стал, а когда вышли в поле – хоть и ветра не было совсем – мороз стал колючим даже.
Поэтому мы почти бегом уже – Женька точно бегом, я за ним вприпрыжку, к Женькиному дому двинулись. Он – третий от дороги. Здоровенная деревенская изба за забором из жердин. Калитка без замка, но всё равно не открывается – в снег на полметра вросла.
– Подожди, Женька! – затормозил я его. – Куда ты в сугроб в коротких ботинках! Я сейчас протопчу! – и я стал к калитке дорогу утаптывать, а потом калиткой снег уминать.
А Женька рядом стоял. Вернее, не стоял, а подпрыгивал и семенил на месте, чтобы не околеть, и повизгивал от мороза. Теперь с него его «моржовый» апломб сошёл совершенно.
– У-у-у! Замерзаю! – начал подвывать он.
– Стой! Сейчас до крыльца протопчу! – успокоил я его.
– Быстрей давай!
– Да я и так спешу!
– Ты не спешишь, а копаешься!
– Да не капаюсь я, тут снега по пояс! Ты бы хоть лопату у калитки оставил!
– Да я оставлял!
– А что её тогда нет?
– Спи… лопату!
– Деревня ведь не желая!
– Это она, когда работать в колхозе, не желая, а когда спи… что-нибудь, очень даже жилая!
Тут Женька прав! Это – такая скрепа у нас – пиз… всё, что нужно и не нужно, можно и не можно, тут даже расстрел не поможет. Хотя, конечно, воровать – грех. Но воруют и в церкви.
Это я между делом думаю, а сам дорожку утаптываю. Мелко и часто по снегу в сапожищах своих огромных переступая. Вот уже и до крыльца до топтался. Крыльцо под навесом, ступеньки чистые. Женька, как увидел, что я до дома уже добрался, быстрее меня на крыльцо запрыгнул – очень ему домой побыстрее попасть хочется, чтобы к тёплой печке прижаться. Только она еще, когда будет тёплая!
На двери – как и положено на Руси – здоровенный амбарный замок. Женька из куртки здоровенный ключ мне протягивает, а сам уже к двери прижимается, чтобы быстрее в дом ворваться.
– Сейчас, Жека, мементо мори, – говорю я. Это из фильма какого-то в голову пришло.
Вставляю ключ в замок и – он не поворачивается! Совсем. Кажется, замок из цельного металла.
– Слушай, Женька, если мы замок не откроем – нам обратно на станцию идти придётся! – говорю я.
По Женькиным глазам я вижу, что идти обратно два часа ему совершенно не хочется. Да и не дойдёт он.
– Ладно, Жека, не скули, сейчас мы его откроем – он замёрз, наверное!
На этот случая у меня с собой спички есть и газета «Комсомольская правда». Скрутил из газеты фитиль, зажёг, и стал под замком им водить. Железо быстро греется – через минуту попробовал ключом – замок и открылся. Мы в дом. Фонариком посветили, пробки нашли, в счётчик электрический ввернули – свет загорелся. Жека сразу на кухню бросился к печке-буржуйке. В сенях дрова были заготовлены. Я их подтащил, Жека ими печку под завязку набил, и разжигает синими пальцами кое-как, спички прихватывая. А буржуйка не разжигается.
– Женька, ты зачем столько дров в него закинул? Вынимай лишнее, надо лучинками сначала растопить!
– Лучинками долго! Холодно!
– А так мы вообще не разожжём!
Стали мы дрова из печки вытаскивать, я лучинок нарубил, остатки «Комсомольской правды» – очень своевременная газета! – в него засунули, и сразу огонь запылал. Потом дровишки стали подкидывать, не сразу все, а понемножку.
Смотрю, Женька в свою сумку полез, и из неё пакет виноградного сока достаёт.
– Жека, подожди, сейчас вторую печку затоплю, и сядем ужинать! – предложил я.
– Не могу! – синими губами прошамкал Жека. – Мне надо какие-нибудь калории срочно принять. Я, пока шли, всю энергию истратил! Приму, сразу согреюсь!
С Женькой я спорить не стал – он по специальности инженер-теплоэнергетик. Ему с энергией понятнее. Открыл Жека пакет – а сок там замёрз! Ещё бы ему не замёрзнуть – мы его два часа по лютому морозу тащили. Правда, он не совсем в ледышку замёрз – потряс, и он превратился в ледяную кашу приятного розового цвета. Женька вывалил его в кружку, и стал ложкой хлебать.
Я, с дровами суетясь, его тормознуть хотел:
– Жека, ты не согреешься, а простудишься!
– Никогда я не простужаюсь! – промямлил Жека, свою виноградную кашу активно пережёвывая, только льдинки на зубах похрустывают.
Я вторую печку разжигал – её Жека сам клал под руководством какого-то местного алкаша – ох и хреновая печка получилась – вся в трещинах, растапливается плохо и дымит отчаянно. Даже Женька сам признался, что говно печка получилась. А он очень самолюбивый был. Жека весь сок сожрал. Он ещё последние ложки в себя запихивал – а весь уже посинел, и крупная дрожь его бить стала. Замёрз уже не только до костей, а до кишечника с желудком и пищеводом в придачу. Сок этот ледяной последние остатки тепла в его организме забрал! Хорошо, что буржуйка разгорается быстро! И труба у неё железная. Она уже до красна раскалилась. Жека, чтобы согреться, как удав вокруг трубы обвился, даже куртка у него местами оплавилась. И так прижимался к трубе, пока не оттаял.
– Жека, у тебя термометр уличный есть?
– У окна, что в сенях!
Я нашёл этот термометр. Он показывал минус 28.
Две печки, куда мы дровишки всё время подбрасывали, плюс два электрокамина дом прогревать начали. Воздух в нём потеплел, и можно было даже раздеться. Хотя брёвна стен ещё ледяными были. Теперь можно и поужинать! Достали, всё что было – хлеб, колбасу, сыр, сок, бычков в томате – великолепный стол! Женька из синего стал понемногу в розового превращаться.
А. Забыли совсем – воду для чая надо вскипятить. Воды кругом полно – спустить с крыльца, и черпай снег чайником. Но это не очень удачная идея – снег рыхлый, много не начерпаешь. Когда растает, на чашку, и то не хватит. И снег – пока он ещё растает, сколько времени пройдёт! Поэтому надо к речке Яхроме спуститься, речка, конечно, замёрзла, но там под крутым берегом – родник. Он, как Женька уверяет, никогда не замерзает.
– Пойдём на родник! – предложил Жека. Пришлось опять одеваться. Нашли в хоздворе, пристроенном к дому, как в деревнях принято, два ведра. Женька предложил и санки взять – чтобы вёдра в руках не тащить. Я-то понял, почему он своё ведро тащить не хочет – у него перчатки тоненькие, а ручка ведра – железная! Взяли и санки. Вышли на улицу – звёзды горят ярко. И луна огромная низко висит, снег синеет, тени чёрные – всё видно прекрасно. И тишина! Только треск деревьев, у которых кора от мороза лопается, слышен.
Тёмные дома стояли по сторонам узкой улицы. На ней не было никаких следов. После неделей назад прошедшего снегопада никто по улице не прошёл. Какой-то заброшенный мир! И это – в полустах километрах от столицы!
– Ау! Где люди? – нет ни души. Абсолютное безлюдье и безмолвье.
Протаптываем тропку к маленькой речке, протекающей в глубоком овраге. Снег скользит под ногами. Идём след в след, я протаптываю – Женька за мной. Речка замёрзла. Но здесь в неё с крутого склона бьёт родничок. Вокруг него нарос лёд, и замёрзший водопадик струится в речку. В небольшом углублении плещется родниковая водичка. Ковшиком черпаем её и наполняем вёдра. Тащим их вверх по склону. Пока донесём до избы – сверху появляется ледяная каша.
Ставим ковшик на раскалённую плиту, шипит и валит пар. Закипает быстро. Кидаем в него заварку. Чай хорош! Или на холоде любой чай прекрасен? В доме постепенно теплеет. Теперь можно и спать лечь без риска замёрзнуть.
Сквозь сон слышим странные звуки. Кто-то скребётся у двери. Вскакиваем оба. Нет. Это на кухне. Идём туда. Шум затихает. Ложимся – опять кто-то грызёт дерево. Прокрадываемся на кухню. Там здоровенный сундук с крупами, оставленными на зиму. Шум оттуда.
– Крыса, сволочь, залезла! – догадался Жека.
Точно, в углу сундука прогрызена дырка.
– Что делать будем?
– Всё, продукты сожрёт! Надо её изловить! – решает Женька.
Но это – утром. Снова укладываемся, наваливаем на себя все одеяла, что нашли. Крыса, дорвавшись до круп, активно их пожирает. Вдруг откуда-то издалека, раздаётся вой. Страшный какой-то вой, толи тоска безысходная и одиночество в нём, толи злоба бесконечная. Крыса перестаёт жрать.
– Что это здесь, Женька, собаки дикие водятся?
– Летом иногда забегают. Зимой что им тут делать?
– Может, в соседней деревне воют?
– В Герасимихе? До неё два километра. Далеко. Не услышали бы. Да и не живёт никто там вроде зимой. Это волки!
Да, как-то про волков мы не подумали, когда шли. А почему бы тут и не быть волкам? Леса здесь дремучие и уходят дальше и дальше на север, до Волги, и через неё – на Вологодчину и в Тверскую область, а там волков и медведей полно.
– Хорошо, что мы с ними не встретились!
– Да, завтра-то мы днём пойдём! Днём волки нам не опасны! – заявил Женька.
– Уверен? – спросил я. – У меня-то куртка меховая, а твою – запросто прокусят!
– Ничего! Не прокусят! – не очень уверенно сказал Женька.
Вой медленно приближался. Мы прильнули к окну, стараясь разглядеть что-нибудь в свете луны. Показалось, что серые тени мелькнули на тропинке перед домом, и исчезли в сторону речки.
– Наверное, воду пить ходят! – предположил Жека. – Всё лучше, чем снег жрать!
– Да, кроме воды, здесь ничего полезного волкам нет!
Вой удалялся, и вскоре затих. Проснулись мы от холода. Выбираться из постели первым не хотелось никому, поэтому пришлось вставать обоим. И печек две. Затопили сразу обе. Позавтракав, как и решили, занялись крысой. С огромным трудом вынесли сундук на улицу, открыли крышку, и стали осторожно вытаскивать из него пакеты с продуктами, чтобы обнаружить притаившуюся тварь. Крыса вела себя в сундуке нагло – прогрызла дыры во всех пачках, выбирая, что повкуснее.
Мы вытаскивали эти пакеты, а из них в сундук сыпались злаки. Крыса притаилась. Место, где она могла спрятаться, оставалось всё меньше. Вдруг из горы зерна пулей вылетела здоровенная отожравшаяся крыса, перескочила через край сундуку и стала удирать по протоптанной нами тропе. Мы со всех ног бросились за ней. Крыса, высоко подпрыгивая в снегу, добежала до дороги, и там пустилась ещё быстрее по асфальту в сторону поля. Мы с Жекой неслись наперегонки, и нагоняли её. Крыса стала уставать быстрее нас. Но – крысы умные. Поняв, что не убежать, она прыгнула в рыхлый снег на обочине, провалилась в нём и исчезла. Какое-то мгновение под снегом ещё шевелился снежный холмик, потом пропал.
– Ладно, чёрт с ней! Всё равно замёрзнет! – решил Жека.
Мы вернулись к дому, затащили сильно полегчавший сундук, затушили печки и стали собираться в путь. Зимой день короткий, а в темноте и волки водятся!
Так вот и съездили! Казалось бы, какой смысл ехать в электричке, два часа идти, чтобы потом мёрзнуть в избе? Чтобы не сидеть в тёплой квартире у телевизора? А почему-то каждую зиму мы ждали морозных дней – и – в деревню. Романтика, что ли? Надоел уют?