Сборник рассказов

Цикл "Карелия и Питер"

***

Рассказ первый "Вот лосось с молокой!"

«Так бы и он скрипел и болел, и в огне горел, не мог бы он ни жить и ни быть, и ни пить и ни ись!»
Юрий Казаков, Манька, 1958

Набирала силу и матово светилась бледная белая ночь, пронёсся, остался позади ладожский вокзал с проводившими их женами Алисиных спутников, и пропала плотина первой ГЭС над Волховом и построенные рядом новые красные корпуса. Мурманский поезд вырвался, наконец, на широкую равнинность путей — без стыков и потому без привычного быстрого мягкого постукивания колес внизу — с гулом за стеклами, не повышая и не понижая скорости, слегка позванивая на полустанках, торжественно и устрашающе помчался к русскому северу, далеко и широко разбрасывая взгляды пассажиров с нижних и верхних его полок.

В купе слегка потихоньку шуршали пакетами с домашними пирогами, потихоньку, прямо из бутылочек выпивали жидкий йогурт, а взрослые резали колбасу, и через какой-нибудь час в теплом, сложно пахнущем вагоне расписывали пулю, дети играли в игры в телефонах, гудел кондиционер, а в начале коридора, над дверью тамбура горели синим и менялись цифры температуры, а под полом струились стальные рельсы на надежных бетонных шпалах и бешено вращались колеса.

Не играли только Алиса и новый походный товарищ Денис — «ненормальный папаша», как он сам себя называл — вез в поход десятилетнего сынишку Никитку, у которого, если не доглядеть, мог случиться тяжелый приступ аллергии.

Прилетевшая на каникулы из Нью-Йорка Алиса не играла потому, что давно двадцать лет не ходила в водные походы и теперь была счастлива. А счастлива была оттого, что ехала со старой компанией на три недели в Карелию на особую тайную реку, и внизу, под нижней полкой, между продуктовой сумкой и баулом байдарки, в крепком походном запахе, в совершенной темноте лежали ее рюкзак, каска и спасжилет. Оттого, что на рассвете они должны были все вместе выйти в Кеми, погрузиться в старенькие «буханки» и ехать грунтовой дорогой к реке, где ждало их летнее горячечное счастье туристов-водников.

Она не могла сидеть спокойно, оборачивалась, провожая взглядом дачные участки, первые выступающие у городков с пятиэтажками, зелень и белизну берез, лиловые факелы иван-чая, полустанки с домиком и кочками картошки на огородике, и стопки старых смоляных деревянных шпал, проносившихся мимо, укладывала подбородок на руки на столике и смотрела сквозь верхнее стекло вагона как пульсирует линия проводов на столбах вдоль путей. А Денис не играл неизвестно почему. Сидел неподвижно у стола напротив нее, опустив голову, которая теперь в маленьком пространстве купе казалась слишком большой для его ладной фигуры.

Не отдыхал в вагоне и еще один человек — проводник. Он был в годах, чудовищно сутул, голова была мала, безволоса и глянцевита, так что даже поблескивала, когда он устало наклонялся мести ковровую дорожку под столиком. Узкие киргизские глаза удивленно взглядывали на Алису, словно он не мог понять, чем эта женщина в маникюре и стрижке связана со своими спутниками. С десятилетним мальчуганом, двенадцатилетней болтушкой, угрюмо упорно молчавшим тинэйджером и двумя пожилыми, седым и лысым, и двумя молодыми мужчинами. Алиса учуяла чуждость смуглого мигранта-проводника гнилому болотному пространству, освещённому зеленоватым светом летней ночи и его глухую тоску по ласкам семьи и ярости южного солнца.

Алисе захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но совестно было беспокоить незнакомца, и она достала свой дневник и стала изучать маршрут водного пути с порогами – сама чертила, чтобы победить страх. Алиса с наслаждением смотрела на перекрестья дорог с мостами на реке как на места, в которых ей можно будет «в случае чего» сойти с маршрута. Она, нагнувшись, воровато ощупала свою «санитарную» сумку, по совету тетки набитую лекарствами на случай любых несчастий, придуманных ею за этот месяц перед походом.

— У тебя карта порогов Писты? И сама нарисовала? — услыхала она шепот соседа, — Страшно за Никитку. Это только наш второй поход с этой компанией.

Показывая Денису схему реки с овалами озёр, штрихами мостов и полосками грунтовых дорог, Алиса потянулась к нему через стол и близко взглянула ему в лицо, потом перевела взгляд на Никитку, погруженного в телефон, и поразилась, как сын похож на отца — будто клонировали.

Самое смешное и страшное будет потом, когда с реки из байдарки Алиса увидит, что вместо мостов, обозначенных ею на карте, торчат полуразрушенные опоры, а по грунтовым дорогам, идущим к мостам, никто не ездит. Деревеньки Карелии пустеют быстрее, чем обновляются интернет-карты, мосты обрушиваются, дороги зарастают.

На окраине Кеми они купили двадцать буханок свежего хлеба в последней оставшейся в живых карельской пекарне на дровах. В походе Алисе поручили сохранять хлеб от сырости. На стоянке она ласково вытягивала упругие кирпичики из гермоупаковки «поросёнка» - мокрого снаружи чудом сухого внутри — и выкладывала рядами на огромной столешнице березы, вдыхала их острый аромат — феромон — в затерянности их автономного похода. Аромат печеного хлеба. Не имея сил больше сдерживать себя, Алиса воззвала к Денису:
 
— Ну почему мне так глубоко, хорошо и спокойно сейчас — видеть ровные рядки золотого хлеба на белом теле поваленной березы?
— Жизнь, — Денис невольно сглотнул. Повторил, — Жизнь.

В середине похода Денис пек блины на маленьком костерке, выверяя ровный жар каждой новой щепочкой. Зрелище было настолько эротичным, что Алиса прилипла к траве возле него. Облизывая взглядом его руки и нежное сосредоточенное лицо, она просидела все долгое действо выпекания тридцати именинных блинов для традиционного черничного торта. В то лето не было ни комаров, ни грибов, ни черники. Именинник, капитан Алисиной байдарки, вернувшись из-за поворота реки, процедил:
 
— Я видел поляну на другом берегу. Там будет черника.

Экспедиция из детей и Алисы на двух байдарках отправилась на поиски начинки для пирога и нашли кусты с десятком ягод на каждом. Нашли и комаров. Опустили накомарники и смогли собрать майонезную баночку черники.

Дневали на островке у Петуха, веселого порога Писты, где над глубинными валунами ревут стоячие волны петушиного гребня. Просидев у порога весь день, пропитавшись звуками бликами экстазом слияния реки с порогом — временами ее «накрывало» женственной могучей силой воды — Алиса захлопнула «Дар» Набокова, и поскакала по камням к берегу. Переход по каменной тропе через протоку внезапно, точно и нежно перенес ее в детство, и она живо ощутила присутствие умершего отца, любимого типа мужчины, в её жизни почти не попадавшегося. Алиса пережила острое счастье, мгновенно отлетевшее.

Алиса взяла в рот ложечку припущенной на костре молоки хариуса. Первую рыбку в лодочном походе по Пистайоке в тот безрыбный июль выловил Никитка. Алиса отдалась наслаждению. Она рассасывала молоку и ощущала, как та мягко тает во рту и обволакивает небо, слизистую щёк и горла.  Плоть молоки была нежнее, а палитра вкуса богаче даже любимых февральских устриц в баре Гранд-Централа на Манхеттене. Вторую ложечку с молокой она вложила в рот Денису.

А вообще, байдарочные походы это про восторг? 
Об экстазе на порогах, об осуществлённом желании и побежденной строптивой реке.
О настоящем? О настоящем в мужчинах, делающих трудную смертельную опасную работу…

По дороге в Кемь к обратному поезду на Питер, трясясь в «буханке» по колдобинам, Алиса отрезала толстые ломти свежего, только что купленного деревенского хлеба, покрывала их толстым куском колбасы и протягивала мужчинам.

— А я? - взмолился Денис.
— Конечно! — мгновенно среагировала Алиса.

Кемь Станция Лоухи
Карелия
Июль 2018 г.

***

Рассказ второй "Хейнейёки-Суойёки"

Карелия плавится черникой и жаром середины июля.
Черника – созрела, перезрела, перехотела быть съеденной – дотронешься до ягоды, а та – скок с кустика, да в мох. Мох мягкий. Мох в кочках. Черника в мягких подушках. Я сижу, вернее полулежу в черничных подушках. Черника красит походные штаны и трусы под ними и мое тело. Мне лень встать. Поедая ягоду, я перекатываюсь от куста к кусту, от кочки к кочке. 

Жара. Пляж жжет песком и редкой галькой. Наша дневка на берегу озера. Заливчик – подковой входит в наш Черничный островок. Озеро – Суоёки. А разве еще озера бывают? Если и бывают, то зачем? Только Суоёки. Суо Шуя болото. Болотное озеро? Верховья Шуи.

Просыпаюсь от вспышки на сетчатке. Комариную сетку палатки прожгла красная точка. Луч идет с дальнего берега и проясняет плоскость, там, где воды озера смыкались с бледным в розовых полосах небом. Небом карельской ночи. Точка горит каплей – горячечной новой крови – ярка в черном рванье верхушек сосен далекого берега.

Точка надувается как воздушный шарик. Растет, пухнет и, наконец, кровавый аэростат отрывается от линии горизонта. Солнце всходит. Все еще кроваво-огненное. И все еще кровав цилиндр – полосатое отражение солнца в воде. Неподвижной и плоской.

Я смахнула комара, выгнала слепня и упустила мгновение, когда вся кровь ушла из солнца и оно засияло чистым огнем, плавя жаром черничный подлесок на нашем островке,  окуней и щук в рыбьих ямах озера, и тонко-звонкие стволы долговязых и золотых сосен, березки и ольху в гальке пляжа, и палатки маленькой команды туристов водников.

Лагерь спит. Половина пятого. Восход состоялся.

В этот день намечен последний переход перед выброской и отъездом домой.

Суоярве
Карелия
Июль 2025 г.

***

Рассказ третий "Невыносимое небо белых ночей"

Даша вжимается в скамью на краю Петергофского парка и ненавидит фонтан Пирамида. Миллиард его трубочек создают силуэт ее платья невесты. Год назад была бы их свадьба с Гошей. И сегодня, день в день, он женится в Канаде, но не на Даше. Ей привиделось, что если бы можно было вернуть все, то она, как Лара из любимого Пастернака, на коленях приползла в их квартирку в Торонто. Но, как и у Лары, это была нелюбовь, и Даша, удрав в Петербург, отковыривает сейчас ошмётки от скамьи и ненавидит торфяную фату пены.

Даша опрокидывается на скамью и слушает птиц, и дивится чайке, её черной венецианской маске, и видит, как наверху молодые лапки дуба касаются зелени вяза, и этот жест защищают ее от жестокой синевы.

Петербург придавило невыносимо голубое небо, почему-то названное белыми ночами, и даже стиральные доски мыльных облаков не дают роздыха, и тогда горожане, делая вид, что им это нравится, бродят по песку среди золота статуй и слизи мраморных фонтанов. Россыпь малышни носится по скользким булыжникам, стараясь найти заветный, и визг лета рассыпается по парадному парку. И никак не решается загадка:

 — Кто включает струи? Тайный камень или гном в будке, что так пахнет зеленой краской дачного лета?

— Мама, да-а-а-й полотенце! — девчушка, дрожа, сутулит мокрые плечики.

— Сюда иди, какое тебе полотенце! Ты стоишь под водой! Выйди из воды сначала!

Потом люди, устав от шума струй, как воды впадают в серость залива, и видят выводок утят, и радуются, и переводят дух, и, покрикивая на детей, находят вкусняшки на дне сумки, а золотая капля Кронштадта определяет географию, и глазу уже не так больно на игле Лахты.

Даша отводит взгляд. Пара влюбленных занимается делом, топчась на скользком валуне. Девушка в рыжих шароварах серьезно кормит утку, но куски пирожка на бреющем полете выхватывают чайки. Один ломтик падает мимо, парень поднимает и метит им в ленивую крякву. Кручение криков, клювов, и людских глаз с аллеи плотно упаковывают зеленую челку девушки с тату на бицепсах парня. И Даша понимает, а они еще не догадываются, как важна каждая крошка, скормленная голодным крачкам, для счастья их будущей жизни.

Даша вспоминает день накануне своей свадьбы, когда ее дернуло порвать с Гошей. Суматоха, когда вот-вот будет собрано LEGO из отеля, торта, и виз для друзей из Питера. И Дашина мама уже прилетела. Оставалось платье. Проводив их на примерку, Гоша вскочил на велик и стал наматывать круги вокруг озера.

Даша захватила в горсть волан подола, и кроссовки внесли ее на голубой ворс подиума. Из зеркала смотрела японка с мальчишеской стрижкой, наполовину бритой головой и торчащими ушами в пирсингах. Лицо было Дашино, но ниже кипела уродливая сахарная вата. И внезапно отлетело всё: и пять лет вместе, и IKEA-гнездышко в их питерской двушке, и проходной двор у рынка, усталость и решение уехать в Канаду.
И осталась лишь вязкая белизна и застрявшая в ней чернявая девчонка. Даша рефлекторно переступила с ноги на ногу и подвернула лодыжку. И тут загремел мобильник, и Гоша прокричал, что его только что задела машина, и пусть они не волнуются.

В зеркале сошлись две пары глаз. Мать не любила Дашу, поняв это несколько лет назад, и жалела жениха, и нутром чуяла, что Гоше не нужна ее дочь, а Даша и не заметила, как стала лишней. Ей было все время некогда: дедлайны, экзамен по языку, документы, медосмотр. Даша тащила, словно в игольное ушко, и себя и Гошу - вдвоем давали больше баллов для молодежной программы в Канаду. А решили они пожениться, уже крутясь в русской тусовке в Торонто.

— Да, давай свадьбу, — признал Гоша.

А Даша прилипала к их окнам на двадцать четвертом этаже над озерами, и ее голова кружилась от вытянутого счастливого билета. Но глаза Гоши опадали, когда он изредка понимал их от компа.

Даша не удивилась, что в миг, когда ее передернуло от сырости зеркального облака, Гоша тормознул на перекрестке и голубой фордик выбил его из седла. Они привезли Гошу с обработанными ссадинами домой, и будущая свекровь спросила по скайпу:

— Даша, не боишься? Плохой знак - падение жениха, когда невеста примеряет платье.

И Даша испугалась, уловив в юморке ненависть и презрение, а это была любимая Гошина мамуля, молодое фото которой хранилось в его кошельке. 

Даша вспомнила себя, как в начале их связи, в одночасье рванула к Гоше из Москвы.

— Давай жить вместе.

И вошла в его питерский дом, не оглянувшись ни на свою, ни на его прошлые жизни. Они варили по шесть часов их фирменный грибной суп и долбили в window of opportunity канадского посольствa. Даша была счастливой бессонной трудягой, затаив неуверенность и страх, а свекровь судила её за глаза:

 — Наглая Даша всегда всё знает лучше всех.

И уже не надеясь на отказ, Даша выдохнула:

— Может отменим свадьбу?

Пирамида фонтана вела в лабиринт вдоль облезлого заборчика с пятнами мха. Веселая незнакомка вскочила в полукруг дорожки, спряталась за куртиной, а следом заглянул ее спутник, эта девушка впрыгнула на песок перед ним и стала его целовать.

Даша сейчас поняла, а тогда, за неделю до свадьбы, не видела, что как только Гоша ускользал с велосипедом, приходили сообщения, что надо срочно решать с отелем, с банкетом, со скатертями, но её жених был недоступен.

Даше представилось, как под грохот сердца она бежит по дорожкам Петергофа, и ее шлейф мечется по песку, и негде укрыться с любимым от глаз статуй и охраны. Она налетает на балюстраду над обрывом, спотыкается о резкий запах персидской сирени, и вдруг видит, как опадают мокрые паруса Петра у причала.

И тогда сырость фонтанов, каналов и залива сливаются и накрывают ее невыносимо белыми ночами Петербурга.

Санкт-Петербург
Август 2025 г.


***


Рассказ четвертый "Наводнение в июле"


4 июля 2025, Питер. Штормовое предупреждение. Пик подъема воды в Неве ожидается в девять утра. Хм, наводнение летом… Что-то неслыханное… Обычно это ноябрь.
Ветер рвет мою скользкую косынку, повязанную а-ля «королева Елизавета». Останавливаюсь на макушке моста лейтенанта Шмидта – ныне Благовещенского, в створе одноименного проспекта.

Стихия! Шторм! Хорошо.

Жаль немного, что городские службы успели опустить створы дамбы. Но вода все же стоит высоко, вернее прет назад с такой силой, вернее прет с Финского залива обратно в Неву, вернее запирает Неву. Ладно, вернемся к наводнению, которое не состоялось в полную мощь. Все-таки 21 век, все-таки дамба. Но волны захлестывали шоссе, что мчит по дамбе, как говорят. Ладно, пусть не волны, но их брызги.

Что вижу с верхушки моста, морщась от порывов ветра?
Ветер сдувает мой зонт, а меня хочет сдернуть, поднять и сбросить в близкие воды. Высокие волны скрыли быки и прогулочным пароходикам под мостом не пройти. Они сбились у причала на левом берегу, там, у набережной Адмиралтейской. Или уже Английской? Та, что сразу же за мостом вниз по течению Невы. Но теперь вода прет из залива, и это теперь правый берег реки, текущей вспять. Хотела Нева, по привычке, излиться в Маркизову лужу, а лужа-то на замке!

Редкие прохожие. Приветствуем друг друга: приятно знать, что не один ты безумен… Ведёт по мосту велосипед мужчина в зеленой куртке. Прошу сфоткать меня на фоне стихии: ведь селфи уродливы. Но его фотка тоже дурацкая, незаметно стираю. Разговорились. Он проехал с Севера к сыну, собрал велик из разных частей. Теперь замечаю, что это велосипедный Франкенштейн. Хвалю за умение. Он колесит по городу на этом велике. Желаю радости.

Двое курьеров в желтых дождевиках. Ведут свои мотобайки, пригибаясь от ветра. Ну эти хоть дело делают.
Парочка влюбленных, летящих в прозрачных голубых плащах. Мокрые счастливые глаза. Питер – клише романтичных каникул. Влюбленных я могу распознать за версту. Их тянет в этот город, в синеватый свете короткой ночи, когда глаз меняет физиологию. Смена оптики подогревает страсть. Влюбленные всегда приветливы и всегда приезжие. И поговорить любят. Им надо найти свидетелей своей любви. Увериться, что и любовь была, и Питер был. Потом память им вытолкнет и шторм на Неве, и смешную женщину со сломанным зонтом, в платке, повязанном а-ля «королева Елизавета». И то, как она восхищалась стихией и их любовью. Стихией – громко вслух, их любовью – молча, взглядом поддержки.

Одинокий бегун. Он не изменил расписанию тренировок, и рвет ветер, и не очень глядит на чудо. На то, как широка Нева, как высока вода реки текущей вспять. Как восхитительно мокро лицу от брызг волн. Махнула ему рукой.

Мальчишки на другом берегу. А! Оказывается, я уже перешла по мосту на Васильевский. Девушка-фотограф укладывает на мокрую брусчатку накрученный фотоаппарат: наводнение хорошо, но надо пострашнее…

Перехожу, дав хороший крюк, к грифонам и сфинксу.

Парень на велике и девушка – раскосые лица, черноволосые, изящные, как абрис перил середины моста с морскими коньками-гиппокампами. Приезжие, вернее, понаехавшие. Сидят в слякотном полукруге скамьи меж двух грифонов. Под взглядом сфинкса. Свидание в шторм. Подъехал автобус, группа школьников. Экскурсовод слишком бойко тараторит, слишком врёт про магию грифона, слишком дотошен рассказывая о ритуале, и о том, как надо загадывать желание.

Мы жили здесь недалеко, на Второй линии, напротив Мозаичной мастерской. В огромной комнате в коммуналке. Нам её оставила бабушка Лина. Муж родился в Отто, и его принесли в эту комнату после роддома. Я часто выгуливала маленькую дочку, забирая из садика. Детсад во дворе Академии Наук. Шли от Университета до Сфинксов. Дочка деловито чистила клыки грифона. Песок приносила ей Нева с пляжа Петропавловки. Окончив работу, дочка смывала песок Невской водой, дотягиваясь ведерком с последней ступеньки. Что тут сказать о безумной мамаше?

Так вот в те перестроечные времена никто ритуалов на исполнение желание не знал. Ни бабушка Лина, ни старики-соседи, Татьяна Ивановна и Павел Алексеевич, пережившие здесь блокаду. Интересно, кто все это выдумал? *
Ладно, слушаю инструкцию ритуала. Мороз по коже продирает, когда несмышлёные школьники начинают загадывать свои желания. Девочка в красной куртке потерла клык грифона, всунула руку ему в пасть, дотронулась до бронзового языка. Пока её ладонь в пасти крылатого зверя, она посмотрела в каменные глаза сфинкса. Сфинкс навис над ней, пригибая сизое питерское небо. Прошептала желание. И так все пятеро школьников один за другим.

Хотела их остановить, крик рвался из горла. Но сковало смущение и наглость экскурсовода. Мы в ужасе переглянулись с парнем. Автобус уехал, и я разлепила рот: «Нельзя так с вечностью. Им еще рано туда!» Он кивнул. Девушка скоро ушла. Не свидание, а расставание. Расставание в шторм под вечностью сфинкса у полированного исполнителя желаний. Парень сидел, вцепившись в мокрый велосипедный руль. Потом начал говорить, быстро, взахлеб, почти не видя меня. О том, как не любит Ваську и тусовки здешние на набережной. Я попыталась шутить, что разведенные мосты ночью, всегда предлог для загулявших сыновей и мужей: мосты разведены и добраться до дома нельзя, надо ждать рассвета. Усмехнулся. Поняла, что он будет в порядке.

«Пока, Грифонушка», – не глядя на Сфинкса, нежно потрепала надраенную до блеска бронзовую макушку.

Прошла мимо Университета, Ростральных колон. Под ними на брусчатке набережной лужи. Туристы любуются высокими водами разлившейся Невы. От Петропавловки до Зимнего ходят сизые огромные волны.  По Биржевому мосту, по Кронверкской набережной. «Куда ты, уплыл старый кораблик Кронверк?» По деревянным тротуарам над глубокими лужами, – чем не Венеция высокой воды? - перешла к Петропавловке. Укрылась от дождливой мороси в соборе.  Прижалась к спинке скамьи. Вокруг булькала жиденькая экскурсионная жизнь. Мысли навалились о тех, кто здесь лежит. Не очень веселые. Не место тут экскурсиям, место службы, место памяти. Ну да ладно, так вообще не пройти нигде в Питере, не вспомнив ужасное разных эпох. Кости, кости, слои костей, беды, ужасы. Но и раздолье всего. Как это передать?  Питерцы знают…

Моя подруга Галина, пятое поколение петербуржцев, пепельный хвостик, худая, верткая геологиня в штанах защитного цвета со множеством карманов и историй о своих открытиях в родном городе. Так она недавно разглядела дом с гранатами. Рядом с родной парадной. Вышла она после сильного дождя, и только взяла низкий старт, чтобы полететь к метро по Каменноостровскому, проскакивая на красный свет. И вдруг видит, в соседнем доме на стене грубого облицовочного гранита, словно кто борщ выплеснул. Так густо намазано красным. Подошла, тронула. Гранаты! Гранит с гранатовыми жилами, да так много, весь фасад утыкан от первого до последнего этажа. Всю жизнь ходила мимо, не видела**. И мне показала. Смешно мы смотрелись! Две безумные питерские тетки, громко призывая ливень, лапают грязный гранит, оттирают липкую грязь, стараются найти такой угол обзора, чтобы гранаты сверкнули.

Лето выдалось жарким, дожди редки.
Галина звонила мне в пасмурные дни и получала в ответ радостное: «Я мокну на Дворцовом мосту».

Раз мы шагали по её родному Каменноостровскому в яркий летний солнечный день. Галина призналась, что думает о блокаде, о том, как падали от голода люди и как стыл вымороженный трамвай на путях. А я эхом: «И я иду сквозь прозрачные слои времени. И блокада, и голод первых лет революции, и кости строителей столицы. И арка Петропавловки с латунной доской «1824 год подъём воды больше трех метров.»

Но как красив этот город поздней ночью! И как разителен контраст с окраиной, где сейчас живу. Даже мой подъезд, это действительно подъезд, а парадная там, в родном доме на Второй линии.

Звонок Галины застал на набережной. Я включила камеру:
– Пропитываюсь питерской моросью.
– Переведи камеру – левее, левее, еще левее…
– Ах, и ты здесь!

И началось наше кофейное питерское безумие. Но это уже другой рассказ, о Питере, как гастрономической столице.

Январь 2026 года

* Легенда связывает грифонов с алхимиком Вильгельмом Пелем, якобы открывшим "формулу счастья" в аптеке неподалёку на Среднем проспекте, и приписывает им магическую силу.
** Доходный дом Сомова (Маркова), 1910–1911, архитектор В. А. Щуко.

****

Цикл "Крым"

***

Рассказ первый "Бабушкина десятка. В далеком шестидесятом году."

«Человеку нужны воспоминания.
Ненужные, случайные, бросовые, одноразовые
все сгодится, лишь бы огонь не погас.»
Харуки Мураками, «Послемрак».

Поутру солнце вспухает над крымской яйлой уже горячим – розовые рассветы это для
средней полосы. Чтобы приготовить обед надо вставать затемно, хотя и ночи не приносят прохлады. Влада по прозвищу Харащиха садится на узкой постели, перекидывает редкую косицу на большую провисшую грудь под тонкой сорочкой в мелкий цветочек. Расплетает свои все никак ни седеющие волосы, расчесывает черепаховым гребнем и закручивает узел на затылке. Привычно гладит большим пальцем ямку выпавшего камешка:
«Ну вот, Ванюша, еще один день без тебя. Он будет хорошим: приезжают дочка с зятем из города». 
Занавеска того же, что и ночнушка, батиста наливается матовой белизной, вздрагивает и пропускает свежесть утреннего моря. Йод провяленных под обрывом водорослей ударяет в ноздри. Влада втягивает острый лечебный дух и мельком радуется легкому ровному дуэту-посвистыванию. У стены напротив на расстоянии вытянутой руки – на такой же узкой, почти вагонной, откидной полке спят валетом две её внучки.
Влада сдергивает с крючка застроченный спереди абрикосовый халатик, переступает
распухшими плоскими ступнями порожек и закрывает хлипкую дверцу. Не успевает
придержать тугую пружину. Фанерный летний домик вздрагивает. Влада нащупывает тапки, натягивает через голову халатик, достает из кармана крахмальную косынку всё того же пестренького батиста и плотно стягивает лоб. Шаркает по утреннему песку к хозяйскому уличному туалету. Потом долго моется, подбрасывая сосочек умывальника, просыпая с его боков кусочки сухой синей краски. Она кладет розовый обмылок в зеленую пластмассовую мыльницу, снимает с веревки жесткое вафельное полотенце и взглядывает в узкое зеркальце над полочкой с зубными щетками. Из этого рассветного зеркального окошка на неё взглядывают все еще огромные и умные серо-голубые глаза. Влада усмехается и собирает морщинки в уголках глаз: «Все, пора за дело».
Солнце забралось высоко в белесое голубоватое небо. Бабушка Влада — властная, полная, высокая и моложавая — всё в том же утреннем абрикосовом халатике чуть ниже круглых колен, ступни с выпирающими косточками на больших пальцах всунуты в растоптанные бежевые босоножки фабрики «Скороход» — стоит на пороге летнего домика.

Домик складной, его сконструировал еще покойный муж Ванюша, инженер. Каждый год Влада вывозит на море любимую внучку Наташеньку, а домик в разобранном виде ждет их в сарае у здешней хозяйки Раисы. Рассчитываются с ней ленинградскими деликатесами. Старшая дочь Влады, мама Наташеньки, живет в северной столице и работает врачом. Так что колбасный сыр, шоколадные конфеты, вафельный торт, тушенка и лекарства от давления отправляются поездом вместе с девочкой. В это лето здесь гостит и вторая её внучка Ирина, дочь младшего сына Влади, Володеньки.

Харащиха щурит близорукие глаза и прикрывается ладонью от слепящего суховея. Следит, как по известковой тропке, подскакивая над конскими лохмами ковыля, убегают бесшабашные внучки — двенадцатилетняя Наташенька и восьмилетка — плакса Ирина.

Бабушка, скрепя сердцем, доверила им десятку – купить хлеб и масло – сегодня завоз в лавочке на дальней улице приморского поселка. Старшая уже сгорела до черноты, а младшая почти без загара, хотя сама живет на море, в большом крымском городе, но её семья чинно ходит на море строго по часам — ранним утром и перед заходом солнца.

Девочки сейчас вместе пылят сандаликами, хотя обычно не дружат. Наташа дразнит кузину «дурой в капроне». Но сейчас Ирина придумала, что она королева, и заражает глупой игрой старшую, предлагая ей быть царицей. Размахивая руками, «дура в капроне» орет, кружась и охватывая раскрытыми ладонями ультрамарин небес, белесую пыль киммерийской степи и «самое синее в мире» море, вбирая его от песчаного обрыва до вспухшей дуги горизонта.

 — Это мое владение! Эти травы — мои!

Старшая с десяткой в кулаке и сеткой для хлеба подхватывает:

— Да! Эти поля! Это небо — мои! Мы владеем всем!

Взмах вельможной руки — и смятый комочек летит в бурьян. Аристократки испуганно мечутся среди верблюжьих колючек, серебряной полыни, липучих репейников, светлого цикория на хрупких веточках и звонких коробочек мака. Истлевший чабрец облеплен острыми белыми степными ракушками, те, что нанизывают на нитку и красят, окуная в зеленку. Девчонки топчут своих подданных, не веря уже, что красненькая бумажка найдется. А пожилая женщина у дальнего порога изумляется:

— Что это они, сбились с дороги?

Но чудо случилось, и десятка нашлась под кустиком сухой полыни и хлеб был куплен, и гости проехали. И сегодня никто почему-то не ругал младшую ни за капающие в тарелку слезы, ни за желание пить чай «с таком».

И помнится взрослой Ирине.

Ехали в коробчонке Москвича. Четверо взрослых и нас, трое детей. Я упиралась коленками в спину водителя, дяди Вити. Он ругался на моих родителей. Я на время притискивала коленки, но потом опять упиралась. Он опять сердился.
Ехали к морю. Для меня впервые.
Встала высокая молочно-голубая стена. Сказали море. Ошеломление от этого всегда со мной. Потом глаз различил и положил эту вертикаль горизонтально. Вышел горизонт. Пришел запах иода. Сказали водоросли. Потом плескал арбуз в волнах у берега, а сгущенка капала с черного хлеба на соль мокрой коленки. Это был обед и дрожь после купания. Взрослые оживлены, галдят, вырвались из-под контроля бабушки. Приехали домой и бабушки всех их отругала: «Почему так долго? Я волновалась.»

Почему помнится? В том дне — что плещет такое уж важное? 

Сладость сгущенки, мягкость горбушки черного хлеба, соленая корка арбуза. Бабушкин халат в мелких ромашках и ее стянутая на голове косынка с этими же выцветшими цветочками. Шиньоны наших мам. Рубашки с коротким рукавом наших пап. Сандалии с прорезанными дырочками для выросших из них наших больших пальцев. Размякшая от морской воды царапина на коленке.
 
Ноябрь 2022 года

***

Рассказ второй "Автобус Форос-Севастополь"

– Спустился с гор, сижу с букетом.

– Откуда цитата?

– Бродский. 

И полились стихи. Это дядя Леша, как его назвали спутники, мужичек лет сорока пяти, трясясь в набитом автобусе номер 70 Форос – Севастополь, будто из подкорки читает «Письмо легионера» Иосифа Бродского. Зажатая корзиной и баулами, я смотрю в его глаза, смущенный слегка беззубый рот, естественную манеру читать стихи как дышать. И это входит глубоко, глубоко – через меня – через гроб с телом Бродского, тогда в Нью-Йорке в 1996 – к самому поэту. Помнят. Он жив, здесь, на Родине, в Крыму...

Этот день с Леночкой начинался с другого автобуса номер 37 на Орлиное, в семь тридцать утра, на который мы не успевали, но успели.  И с группы поисковиков-пикальщиков или, как они себя называли, охотников за грибами-трюфелями-древностями – парней в камуфляжной одежде с лопатами и рюкзаками. Пошутили, перекинулись словами – они выходили раньше, звали нас с собой – мы посмеялись. Автобус привез нас в Орлиное, и мы пошли до поворота на грунтовую дорогу. 

Шли редким крымским леском незаметно вверх. Великолепно болтали. Лучшая подруга, ближе, чем сестра, мы глядим друг в друга, словно в зеркала. Короче, заговорились и видим – идём куда-то не туда. Возле села Кизиловое сверились с картой (взяла по чистой случайности), увидели, что мы возле капли водоема, свернули на развилку. Уверились, что нас – ведёт. Все случайности, всякое лыко – в строку.

Поднялись на плоскую вершину Крымской гряды с видом на море, С дыханием трав, можжевельника, соленого ветра. Очень дома…

Пошли вниз, увидели тучу. Леночке позвонил её Лёсик. Предупредил о грозе и шторме. Но мы уже быстро шли вниз по склону к морю.

И тут радость сердечная. 

Увидели драгоценную шкатулку – церквушка Воскресения Христова в Форосе. Нежно мерцала, поблескивала, дрожала золотыми искрами куполов. Стояла каплей на скале между горами и морем. Спустились к церквушке, посидели. Двинулись вниз по старой дороге на Ялту к пляжу в Форосе.

Обалдеть!

Как далеко и странно-весело идти по дороге и болтать! Вверху Байдарские ворота, перевал и знаковая чебуречная Шалаш. В детстве там были чебуреки фирменные «Шалаш» – длинные узкие треугольники…

Пересекли новое шоссе на Ялту и спустились к Форосу. Купили черешню, кукурузу, пиво, воду, и пошли через парк на пляж.

Откуда силы! По жаре!

Вода в Форосе – молочно-голубой топаз. 
– Сапфир, – говорила Леночка. 
Поплавали как рыбки, ныряя. Ели черешню, лёжа в воде, это круче.
Крым, море, черешня, знакомый камень-трон в Форосе!

…Рядом на ступеньке пляжа – молодой отец с пятилетней дочкой. Говорил ей о том, что они с мамой запретили ей есть мороженое. Девочка рассердилась и стала угрожать «отместкой». Так вот, объяснял этот мудрый папа, «отместка» это не её собственное решение, а реакция на чужую волю – в этом случае его с мамой.  Он говорил, что хочет, чтобы она всегда была умной девочкой, не «велась» на провокации, а поступала от себя…

Обратный путь был неясен, но нам опять повезло. Шестичасовой автобус на Севастополь отходил в пять; а время, как мы выяснили, было без пятнадцати пять. Все места были проданы, но можно стоять. Правда «стоячие» должны садиться на следующей остановке, но мы все же влезли на этой, конечной.

...Вот и прожили мы больше половины
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом
Разыщу большой кувшин, воды налью им…
Как там в Ливии, мой Постум, или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
(Бродский «Письма римскому другу»)

«Стоячая» между баулом и корзиной, я слушаю, как читает Бродского «стоячий» попутчик. Будто из подкорки. В автобусе номер 70 Форос – Севастополь.

Июнь 2021 г.

****

Цикл "Любовь и война в лето пятьдесят третьего"

***

Рассказ первый "Письмо любви победителя спасло Алису в коронавирус"

«Февраль подходит к концу,
и в воздухе,
и особенно,
когда ветер с юга
и солнечный день,
пахнет весной.
Снег с земли сошел весь,
на северной стороне
оврагов и балок
начинает зеленеть трава.
Это признак тому,
что скоро придет
золотая пора года — весна.»
Из письма мужа жене, 23 февраля 1953 г.

Рыжеволосая Алиса играла в глобальный мир как в куличики своей песочницы.
Кокон авиарейсов плотно спеленал Землю. «Клик!» интернета – соединял для Алисы прозрачные ночи её родного Питера с плеском весла Венеции, а холодное лето Писты с гейзерами Кальдеры. «Клик!» – минус зарплата, чаще кредит – и аэропорт заглатывал лисью гриву Алисы, чтобы выплюнуть из пасти самолета в глобальный дурман блиц впечатлений.
Все застыло в високосный год «bis sextus». Глобальный мир сдулся в локальный кокон квартир. «Карантикулы» обнуляли дела и бизнесы, вызвав фобии к реалу. Алиса погрузилась в виртуал видеоигр симуляторов жизни. Страшен «коронапсихоз».
Страшен год двадцать-двадцать.
Алиса сжала виски. Внутри поднималась злобная ярко-зеркальная волна. Хотелось покрыть себя тату, сесть на байк и нестись по трассе среди замерших машин.
И чтобы ревело в ушах! У них! Солнечные лица детей в окне напротив остановили ее ожесточение. Время замерло — будто она внутри зелёного вала океанской серф-волны. Пришло острое ощущение жизни. И всех катастроф, что накрывали этот Неисчерпаемый Северный Город.

– Что опаснее для психики? Тихая трагедия пандемии – поколения Z – или грохот Великой Отечественной – поколения победителей?
Волчьи глаза депрессии впились в зеленые глаза Алисы. Она смогла взять телефон, написать сообщение, а спустя минуту ошалела от боли в висках. Надвигалась паническая атака. Может, это не уютная депрессия, а зверски неудобная боль взросления? Больно змее сбрасывать пеструю шкуру, Алисе же – прошлую жизнь. – Невидима и свободна! – над обалденной территорией нарождающегося мира. Адреналин накрыл поколение Z, как когда-то накрывал тех, молодых, из поколения победителей. И они, молодые, пришли на помощь.
Алису ослепил луч лазера из комода. Свет бил из-под лоскутов трофейного панбархата, из прабабкиной шкатулки. Алиса открыла жестяную крышку. Пьянящий аромат сандала и табака поднялся от любовных писем молодой прабабки. И дерзко улыбнулись Алисе сероокая красавица Тома и ее любовник бравый лейтенант, прадедушка Иван.
С другой фотографии пятьдесят третьего года глядит молодой Ди Каприо. У Ивана брови гуще, скулы выше, и переносица по-боксерски сломана — боевое ранение. Под Кёнигсбергом в сорок пятом тот же снаряд оставил юному водителю танка еще и живой осколок. Шрам от осколка как раз под орденской планкой на его кителе. Осколок будет удален только в шестидесятом в дальневосточном военном госпитале. Сейчас двадцатисемилетний лейтенант служит в группе советских войск в Германии и в свободное время тоскует в разлуке с молодой женой Тамарой. Сейчас взгляд его обращен в душу — туда, где под осколком обитает его любимая. Его молодые губы жаждут ее поцелуев. Любимая рядом — за спиной лейтенанта её цветной портрет. Ваня увеличил маленькое фото из письма умницы Томы. В фотоателье старого города — ехать трамваем через Эльбу, мимо руин и Цвингера — старый мастер бережно подсветил губы и серые глаза «примы фрау». Иван приветствует молодую жену каждое утро и отходя ко сну.
Тома сейчас далеко — в крымском городке. Там позапрошлым ноябрем Ваня встретил ее в театре: в платье голубого панбархата, с огромными серыми глазами и каштановыми косами, уложенными короной на голове. Она мельком улыбнулась незнакомцу, устраиваясь с сестрой в середине ряда. В антракте он подошел познакомиться, и они втроем пили крымское вино из граненых стаканов, и лейтенант проводил сестёр до дома.
Он понравился её матери — и через месяц Ваня и Тома расписались. А после нового года он уехал на службу в Германию. Писал: «Когда я читаю твои письма передо мной всплывает чудесный образ твой. Я ощущаю близость твоего дыхания, нежный запах твоих волос и теплоту твоих ласковых рук. Ты бы только знала, как хочется в это время крепко обнять и нежно поцеловать тебя.»
В пятьдесят третьем они вместе отдыхали в Крыму. Июльским вечером пятьдесят третьего Иван писал любимой первое письмо после возвращения к службе из отпуска — он вновь вдали от любимой. В комнате, где он жил с тремя товарищами, было тихо, лейтенанты ушли в клуб в кино. Фильм этот Ваня и Тома смотрели вместе две недели назад.

Строки письма.
27 июля 1953 года, Дрезден, группа советских войск в Германии.
«Решил в одиночестве погрустить о том, что нет тебя рядом и помечтать. Поставил на стол твой портрет и решил с тобой «поговорить», но «ты» молчишь, не хочешь со мной «разговаривать» и мне волей-неволей пришлось взять лист бумаги и все свои мысленные грусти переложить на него.»

По листку в клеточку полетел его крупный почерк: «Милый друг, родная моя Томусенька», — и перо замерло. Ваня вспомнил, как хороша Тома в жарком споре. И понял вдруг, что не обнять ее сейчас. «Прошел первый день после отпуска, как будто все знакомо, не произошло особых изменений за мое отсутствие, а каким трудным показался мне этот день, все еще не верю, что в этот вечер не обойму и не поцелую я тебя, а как хочется сделать это, хочется пошутить, посмеяться с тобой, даже поспорить по пустякам, ведь в эти моменты ты бывала особенно хороша. НО УВЫ! Родина нам приказала, ради общественных благополучий, временно расстаться! Несмотря на то, что мы очень любим друг друга, что мы очень молоды оба, ибо так нужно!»
Иван долго вглядывается в родное лицо — в ее дерзкие с хитринкой глаза, чувственный наклон головы, слегка растрепанные прядки у виска — так, что у сердца начинает пульсировать кёнигсбергский осколок.

«Милая Голубка, просто обидно, что радиотехника так слабо развита. Ты помнишь рассказ Толстого «Марсианин», как они при помощи «теллевизерных» установок могли прекрасно смотреть друг на друга и одновременно разговаривать на любое расстояние. Было бы просто здорово, если бы такая техника присутствовала в настоящее время, правда? Ну а коль ее не существует будем ежедневно писать друг другу письма.»
Страстно мечтает молодой муж о чудесном «теллевизере». Для звонка по телефону он должен был промчаться на мотоцикле по ночному автобану от Дрездена до Лейпцига, дать телеграмму жене и ждать, когда она прибежит на главпочтамт. Однажды услышав голос любимой в трубке, он, боевой офицер, разволновался так, что позабыл все слова заранее набросанного «планчика»! А для Алисы нет чуда, увидев своего походного капитана на закатном солнце в Питере, сказать ему из полуденного зноя другого конца земли: «Наконец-то у нас солнце у обоих!»

Перо Ивана останавливается. Нельзя говорить о страшном, о том, как близка война. Июньские бунты прокатились не только в Восточном, но и в Западном секторах Берлина. В Восточном — советские танки стреляли поверх голов, и люди попали под гусеницы, а в Западном полиция разгоняла толпу дубинками и водометами. В Западном протестовали из-за укорочения часов работы магазинов, в Восточном — голодном — против повышения цен на мясо и сахар. «Мармеладные» * бунты выявили трагедию разделенного народа. Восточные и западные оккупационные войска были приведены в боевую готовность. К счастью, послевоенная Европа убоялась новой войны, и кризис спустили на тормозах. 

«Новостей особых нет, немцы после провокационных демонстраций опомнились, что делали преступление прежде всего против самих себя и против Германии в целом, сейчас практически жизнь у них идет нормально. Погода стоит хорошая, правда сегодня ночью была сильнейшая гроза, наши некоторые ребята думали, что началась война, такие сильные были громовые удары.»

Иван навсегда полюбил Германию. Тамара добралась к нему в рождество пятьдесят третьего, когда офицерским женам разрешили въезд. Вдвоем они плавали на пароходике по Эльбе в Саксонской Швейцарии, неприлично хихикали в музее гигиены у прозрачной женщины, пробовали сардельки с темным пивом, и одевались в одинаковые вельветовые куртки с молниями. Они любили духи с запахом прелого сена и открытки со свинками в красных ленточках. Всю жизнь Ваня и Тома вспоминали Германию — волшебную страну — и медовый месяц, и сгоревшую шаль на лампе ночника, и рождение дочки. Потом, за сорок шесть лет вместе, было много и счастья, и обид, и горя, и страхов. В девяносто восьмом, в последний год жизни, Иван Николаевич приводил в порядок фотографии. А после его ухода Тамара Ивановна нашла их старое фото пятьдесят третьего года. То, где Ваня сидит на фоне её молодого портрета. На обороте все тем же его крупным каллиграфическим почерком была сделана свежая надпись: «На память Тамаре Ивановне! От Томы и Вани.»

Любовные письма летели из-под лип военного городка Дрездена в тополиный уют Симферополя. Лейтенант писал студентке. Не знал, что пишет он не только своей молодой жене в летние грозы пятьдесят третьего, но и правнучке Алисе в страшный год двадцать-двадцать.
«Погода стоит хорошая, правда сегодня ночью была сильнейшая гроза, наши некоторые ребята думали, что началась война, такие сильные были громовые удары.
Желаю тебе спокойного сна, так как в наших краях в это время уже 2 часа ночи.
Крепко целую. Твой Ваня.»

Июльская гроза в Дрездене более полувека назад! Раскаты грома разбудили товарищей и его, молодого пацана-ветерана. Прадед в неполные двадцать лет закончил войну под Кёнигсбергом и получил орден Красной Звезды.

Строки Приказа.
13 апреля 1945 г.
Тов. И. Н. Грищенко в боях при прорыве обороны противника и в штурме города Кёнигсберг проявил мужество и отвагу. В районе Кальген 6.04.45 г на поле боя отремонтировал одну подбитую СУ-76 и устранил неисправности у второй СУ-76, которые снова встали в строй и при помощи этих машин эвакуировал застрявшую СУ. В районе Шенбуш 8.04.45 устранил на поле боя на одной СУ течь бензина и заменил коробку передач. 9 апреля 45 г. Тов. И.Н.Г. под ураганным огнем противника вывел СУ-76, на которой был убит экипаж. Кроме того, им эвакуированы из-под огня противника две колесные машины. Тов. И.Н.Г. достоин награждения правительственной наградой орденом «Красная Звезда».

Алису накрыла магия поколения победителей. Как прекрасен был их мир подвигов и жертв, любовной страсти и разлуки, гордости и страданий! Ей тоже жить в новом мире. И все это у нее тоже будет… Не растратить бы энергию боли взросления!

Для нас всех прошедшее, настоящее, будущее — едины.

Февраль 2021 года

* Берлинское восстание (16–17 июня 1953 года) в Германской Демократической Республике (ГДР) иногда называют «Мармеладным бунтом» из-за того, что в апреле 1953 года в магазинах ГДР возник дефицит на сахар и мармелад, который составлял важную часть завтрака немецких рабочих

***

Рассказ второй "Счастливая старуха"

— Приснилось, что немцы пришли, — говорит старуха Тамара.
Взрослая дочь гладит папиросную бумагу кожи на руке матери и целует жилку на ее виске. Слышится жестяная капель, они оборачиваются и сквозь белизну лилий на шторах и зеленую прорезь винограда видят синичку.

— Хозяюшка моя прилетела, — Тома принимает из рук дочери чашку горячего молока.
Июньским мирным утром старуха рассказывает дочери как, оставив, горячий борщ на столе, бежали они «из-под немца», и крымский лесок на обочине не мог укрыть обезумевших людей от пулеметов бреющих самолетов. Дочь молитвенно вздыхает: ее маленькая мамочка и молодая бабушка выжили, добрели из Симферополя в Севастополь до Графской пристани и втиснулись в трюм. В музее есть фото того последнего парохода, прорвавшегося из Севастополя в Новороссийск и рассказ о маневрах капитана и о том, как гибла рядом флотилия под бомбами.

— Пенку выудила, — старуха обмакивает скибочку халы в горячее молоко.

Какой элегантной «англичанкой» она еще недавно была! В семьдесят четыре, девять лет назад, легко взяла приз за танго в ведомственном санатории, гордилась званием вдовы полковника, носила черный свитерок и лаковые лодочки, обнимала ствол каштана, и присылала дочери письма с рецептами красоты.

Она прожила сорок два года на границе приморского парка в пятиэтажке из инкерманского камня. К окну ее второго этажа тянется лоза изабеллы, шурша по стеклу пыльными листьями, будто ее папа, посадив виноград, все еще охраняет свою младшую Томусю. Напротив кровати столик машинки Веритас, что скакала колесом под руками ее мамы-швеи. У окна письменный столик сына, старуха трогает изрезанное перочинным ножиком дерево, и вновь корит себя, что отправила младшего в суворовское училище, и вспоминает, как горевал муж Ваня, что разбросали они детей по свету.

В феврале Тамара слегла, и дочь прилетела к ней. На фото худенькая старушка будто не верит, что дочь рядом. Тамара не любит лекарств, а любит побыть одна, и тогда дочь уходит бродить в развалинах Херсонеса, прыгая по призрачному мрамору уличных плит к обрыву, откуда ухнул в море античный храм. Дочь вживается в теплый мирок матери, где рынок «шершавая скорлупа у свежих яиц», и стекляшка «сыр пахнет молоком, не навозом», и знакомая продавщица «свешайте кило печенья, того свеженького», и скамеечка с пожилыми соседками «папа твой всегда и сумку подносил и дверь придерживал». Она вспоминает лица и имена одноклассников, ободряя мать рассказами кто из старых учителей, ее коллег, жив.

Из дневника дочери.
«Май. Мы с мамой жмемся к стволику яблони. Гроза настигла нас в первом походе за любимой маминой «краковской». Струи хлещут сквозь зонт, его стальные ребра складываются, но я держу эту карикатуру зонта над мамой и обнимаю мокрый шершавый шифон на ее плечиках. Хлещет радость: «Мама жива!» В феврале она не вставала и ноги ее были в пролежнях. А сейчас — мама, ливень, май и жизнь! За забором стройки — лица рабочих. Они видят тщетные мои усилия защитить старушку. Рабочие молоды, поджарены первым солнцем, — и не знают, как мы счастливы. Обе!»

Июль. Прабабушка Тома отдыхает от жары на балконе, у ее ног приткнулся четырехлетка, а рядом высится его дедушка, Томин сын. Вплывает дочь с тремя таблетками на маленьком блюдечке зеленого стекла. Под грозными взглядами взрослых детей мать нехотя глотает и запивает вечернее лекарство. Ребенок чувствует горечь лекарств и кривится, как от боли, жалея прабабушку. Тома это видит и к ее огромным глазам поднимаются слезы благодарности.

— Дети и старики вы наши Ангелы Хранители!
 
11 мая 2021



Статуэтка из Тюрингии/Саксонии
На моем новом подзеркальном столике - бабушкина фарфоровая статуэтка из Тюрингии. Подарок влюбленного молодого дедушки красавице-жене. Крошка Путто, бисквитный нагой малыш, щекочет пальчиками правой руки глазурованное тельце олененка. В левом поднятом кулачке Путто зажал пучок клевера. Остренькая мордочка оленя тянется к красным губам мальчика, а чуткие уши теленка вбирают его нежные слова. Две пары расписных глаз - ярко синих пастушка и раскосых голубых оленя - глядятся с любовью друг в друга. Когда олешек получит сладкую травку? На сгибе поднятой ручки пастушка позвякивают мои колечки. Крошка Путто и олененок - Эрот и женственность - слиты как тело и дух, страсть и любовь.

Бабка с дедом поженились на рождество далекого 1954 года в Дрездене. Дед офицер служил в группе советских войск. Для Путто и его олененка это шестьдесят восьмое рождество. Малыш помнит, как немецкая овчарка молодой пары, отправленная, чтобы не мешала, на чердак, разбила коробку с елочными игрушками и осколок красного блестящего шара прикрыл глаз собаки, напугав молодую бабушку. В то рождество и зачали они мою мамочку, а собака охраняла беременную, сидя дозором под скамьей, если бабушка отдыхала в липовой аллее военного городка.

Молодая бабушка возила за собой из гарнизона в гарнизон зеркальное трюмо и малыша Плутто, пока семья не осела на гражданке в шестидесятых. Много праздников помнит фарфоровый пастушок. Помнит и новый год, когда не бабушка, а ее внучка повесила на ночь на ручку пастушка свое обручальное колечко. Он встретил и то странное рождество, когда все оставались дома, а всеночная шла с экрана компьютера. Путто радовался когда семья, переболев, повеселела, и вновь заиграл рояль, и вздрогнули свежепостиранные занавески от петард за окном, и нежные женские руки стерли пыль с нового подзеркального столика и погладили спинку его маленького ушастого дружка.

3 января 2022