На даче

Как-то незаметно разговор подошел к кунштюку. Кунштюк состоял в том, что в любой, положительно, в любой случайно взятой человеческой судьбе можно отыскать сюжет для новой «Анны Карениной» или хоть чеховского в три страницы рассказа. Вся загвоздка, чтобы рядом оказался талантливый писатель, и в одной руке держал он подходящее увеличительное стекло своего внимания, способное в коммунальных страстях и обывательских нравах разглядеть трагедию поколения или трещину времени, а в другой – перо, записывающее увиденное с интригою и драмой, увлекающими читателя. В общем, был бы Толстой и Чехов, а Каренина и дама с собачкой живут в первом встречном.
Тон задавал Роман И., журнальный критик, живший одной лишь литературой и давно потерявший границу между самой действительностью и книжками о ней. Он литературу вожделел, как страстный игрок в штосс вожделеет тройку, семёрку и туза.
Ему разгоряченно возражал Bazille.
– Нет, нет!
Он пользовал стрелку зеленого, с грядки, хрустящего лучка как дирижерскую палочку для укрепления своего возражения.
– Толстой, Фолкнер, да хоть тот же, не знаю, Лимонов, не пишут своих героев биографически. Они собирают их как конструкт, симбиоз. Но дело-то даже не в том, – он взял паузу и обвел глазами присутствующих. – А в том, что они пишут образы времени, героев, которые что-то там олицетворяют, типизируют, архи – прости, господи, – типизируют и так далее. Взять, к примеру, Зоечку из моего отделения. Врач-терапевт. Ей под 40, нет, 45. Внешне она со своим целлюлитом, теплицей на даче и маринованными грибочками в подвале, не интересна никому, даже самой себе. А вот если к ней присовокупить…
Все более распаляясь, Bazille, загибал пальцы, странно начав с безымянного, перечислил ещё несколько своих сотрудниц, после чего заключил, что вот, мол, тогда можно составить коллективный портрет несчастья или счастья, это уж как будет угодно господину словесных дел мастеру.
Он аппетитно отправил лучок в рот.
Как же упоительны были эти никчемные разговоры, затуманенные алкоголем, дружеской нежностью времени, зыбкостью прошлого и необязательностью будущего. Разговор происходил на открытой веранде дачи Романа И. и его жены, Т. Он разливался и скатывался в ясную, душистую летнюю подмосковную ночь, подбираясь к звездной, дымчатой и сонной полуночи. Традиция, сложившаяся многими годами, собирала вместе старую компанию раз в год, летом, в дни, близкие к рождению Т. и Bazille, и совмещала дружеское застолье с докладами о прошедшем, как его называли, «отчетном» периоде, и с обсуждением некоего интеллектуального, культурного кунштюка, который заранее не планировался, но по умолчанию был обязательным номером программы, потому как, по общему согласию участников, в противном случае встреча превращалась в банальную пьянку. А это было ниже чувства достоинства присутствующих.
Итак, дело, как упоминалось, близилось к полуночи. Отчеты были доложены и детально рассмотрены застольным комитетом. Попутно выпито несколько бутылок напитков, сообразных моменту. Соловей заливался что есть мочи, звёзды пробирались даже через желтый свет лампад, освещавших веранду. Вечер приближался к кульминации. Добрались до кунштюков и с подачи тихого и веского Карпинского, зацепили: а есть ли в портрете любого случайного гражданина основа для мирового бестселлера.
– Bazille, я не соглашусь с тобой категорически. Все дело в воображении и таланте. – вдохновившись опрокинутой рюмкой водки слово взял четвертый из присутствующих мужчин, Янек. Кличка Янека прицепилась к нему в невинном детстве, когда советские дети смотрели бессмертные «Четыре танкиста и собака» и главный танкист по имени Янек был белобрыс и улыбчив, каким был в ту лучезарную пору и наш Янек. С того времени на голове нашего Янека осталось несколько седых волосин, улыбчивость превратилась в саркастическую улыбочку, а кличка – это навечно, как клеймо непроходящей молодости.
– Я как бывший физик предлагаю мысленный эксперимент, – объявил Янек. – Разработка образа Зоечки на роль героини романа масштаба «Анны Карениной».
– Для этого необходимо налить, друзья мои! – воскликнул Роман И. и взял хорошо початую пузатую бутылку с искрящейся этикеткой и прозрачной слезы водкой, разлил мужчинам. Бокал жены, единственной дамы на вечеринке, дополнил белым сухим.
Пока кравчий наполнял сосуды, установилась короткая пауза, в которой соловьиной арии аккомпанировали далекий хор лягушек, да шум легко колышущихся высоченных, до неба, сосен.
– Мы собираемся направить наши и без того порядком истощенные ментальные ресурсы по ложному пути! – задумчиво и словно про себя произнес Карпинский.
Все в ожидании продолжения парадоксальной мысли смотрели на него, но Карпинский не торопился. Он тщательно выбирал куски холодного шашлыка, клал их на тарелку и сдабривал щедрой порцией соуса.
– И?.. Карпинский! – прервал паузу Янек. – Издеваешься?
Карпинский не удостоил Янека взглядом, но, наконец, живописно украсив тарелку веточками кинзы и укропа, стрелками лука, горкой красного соуса и горчички, исхудавшей половинкой томата, двумя-тремя колечками огурчиков и чем-то ещё – он завершил свое предложение.
– Не история Зоечки из терапии. Наши собственные истории – самые настоящие, не выдуманные. Им мы поверим. – Он оценивающе обвел глазами присутствующих. – Пусть каждый расскажет собственную историю так, чтобы высокий суд решил: потянет ли рассказанный сюжет, если его достойно описать, на Гонкура или как минимум на Большую книгу.
На некоторое время воцарилась тишина. Обдумывали, а точнее, обчувствовали высказанное. Янек улыбнулся, крякнул и сказал:
– А я согласен. У меня нет скелетов в шкафу. Есть, конечно, моментики, за которые стыдно, но, думаю, во имя романа века покаюсь, выволоку пред ясны очи строгого жюри свои грехи.
– Почин сделан! – Карпинский поднял рюмку. – Дамы, господа? – Он вопрошающе посмотрел на остальных.
– А сам? – Вернул ему Bazille.
– Яволь, – с легким кивком вернул Карпинский.
– Тогда я тоже. – Bazille, – Могу даже сделать почин, совсем недавно вспоминал свою давнюю мучительную историю.
– Я пас. – Т. закуталась в шаль. Накатывала ночная прохлада. Роман И. занялся кострищем, расшевелил догорающие полешки, подложил пару новых, раздул огонь опахалом.
Янек тут же отреагировал:
– Т., ты свободная женщина свободного Востока, как говорил товарищ Сухов. Но если и когда переменишь своё решение – высокое жюри будет радо принять твою историю. – И тут же обратился к Роману И.
– Сэр?
– Что сыр… куда сыру деться. Все побежали, и я побежал. Записывайте. – Роман И. занял свое место за столом.
– Ну, что ж. Кворум единогласия, мужского единогласия, собран. – Заключил Янек. – Карп, ты доволен?
Карпинский, не глядя на Янека, кивнул и отправил в рот последний на своем блюде кусок мяса.
– Ну, что – Bazille встрепенулся. – Я начинаю.
***
О том, что такое стыд
Мне было двенадцать лет, когда я узнал, что такое стыд. Конечно, я слышал с детства в том числе в свой адрес «Ай-ай, как не стыдно» и про то, что, например, съел чью-то конфету или не уступил бабушке место в трамвае. Но все было как-то мимо, непонятно. До этого случая я не знал – как это вообще бывает, как ощущается, когда тебе стыдно.
Мы переехали из поселка в большой город N. Меня записали в новую школу и буквально через пару недель, в середине сентября, девочка из класса пригласила меня на день рождения. Кажется, я даже не рассказал дома об этом приглашении. Подумаешь, день рождения: прийти, поесть вкусно, поболтать, поиграть во что-то, потом гулять. Всяко интереснее, чем дома сидеть. Тем более, девочка мне нравилась, значит, нечего болтать, что иду к ней, ещё подумают невесть чего.
Ни о каком подарке, конечно, не шло и речи. В нашей деревне обходились без подарков. Да и вообще – чего это я вдруг припрусь с какой-то дурацкой куклой, что ли?
В общем, я пошел, как был – кеды, штаны уличные и прочее. Подхожу к подъезду и встречаю одноклассника Юрку, долговязого такого дылду. А у него в руках настоящий букет, такие 1 сентября в школу несут. И ещё коробка, будь она не ладна, ленточкой перевязанная. Я, конечно, припух. Прикинь, а?
– Юрк, ты чего?
– Чего? Ничего.
Он смутился. А ещё он был в рубашке, а рубашка – с бабочкой. Я чуть не о…л от его вида.
– Ты че так вырядился?
– Ничего.
И так в подъезд шмыг, чтобы, значит, я его не доставал своими вопросами и приколами. Я за ним. Нам на третий этаж, что ли, ну, в общем, надо ещё по ступенькам подняться. Он себя обогнать не даёт, сам через две ступеньки скачет. У него ж ноги длинные, как у жирафа какого-нибудь. А до меня начинает доходить – он в рубахе, бабочке, с цветочками, то да сё. Может, тут такой порядок, а я вообще не вписываюсь? Я ему в жопу говорю:
– Слышь, Юрка, давай подарок на двоих.
– Чего?
– Ну, чего-чего. Скажем, что подарок от нас двоих, от тебя и от меня. А то у меня нет ничего.
Остался один пролёт, я понимал, что надо что-то дать взамен. Пацанские дела – это обмен: если ты мне, то я что-то тебе. Мысли вертелись лихорадочно. Все кранты в том, что я Юрку почти не знал, чем его купить не представлял. Поэтому сказал, как было:
– Я тебе альбом с марками, классными, ты не видел таких, там из Африки бабочки и про космос вся серия. А?
Мы стояли у двери. И я попал! Юрка собирал марки, точняк, он посмотрел на меня, спросил:
– Какого года серия?
– Семьдесят…
– Там Терешкова есть?
– Сто пудов! – была ли там Терешкова, я не помнил, но тогда это было не важно. – Ну, договор?
– Ладно. Тогда сразу отсюда идем к тебе, понял?
– Не бзди.
Юрка нажал на звонок и нам открыли.
Девочка, пусть её зовут Людой, не помню, взяла цветы, подарок. Я ещё заметил, что она сделала это как-то без смущения, привычно, что ли, так, будто ей каждый день дарили цветы и вручали коробки с подарками.
– Спасибо, мальчики. А что там в коробке?
– Там… – начал было Юрка.
Но я его перебил.
– А ты сама посмотри!
Она тут же сняла ленточку, открыла картонку и достала оттуда… флакон духов, ну, или чего-то пахучего, я не знаю. Тогда не знал, да и теперь не очень разбираюсь, не обессудьте. Я б в жизни не решился на такое, какие-то духи девчонке, даже если нравится. Ну, Юрка! Да он влюбился, решил я!
И тут произошло ужасное. То, от чего мне стало по-настоящему стыдно. В прихожую вошла Наташина мама, высокая полноватая женщина. Как и дочка, она была одета по-праздничному, так что Юрка точно попал с ними в одну компанию, не то, что я.
– О, мальчики, здравствуйте. Проходите-проходите!
Юрка стянул свои туфли, лакированные, блестящие, черные башмаки, я скинул кеды, на свет вылезла большая дырка на большом пальце. Её увидели все – Люда, её мама, Юрка. Я тут же спрятал ногу под себя, второй носок, к счастью, оказался более-менее цел, но вдруг сам почувствовал, как пахнут мои носки! Нет, они не пахли, они воняли. Утром я попал в лужу, ноги промокли, а я целый день не разувался, и вот…
Я поднялся, делая вид, что всё норм, посмотрел на лица Люды и её мамы, заметили ли? Они заметили. Мама, глядя на мои ноги, сморщила нос, потом посмотрела на меня, на Наташу. Та сжала губы. Меня облили кипятком.
Уйти? Исчезнуть? Провалиться? Вместо этого, как в полусне я пошел в большую комнату. Там уже было человек десять девочек и мальчиков, друзей Люды. Все, как на подбор, в нарядных платьях, рубашечках против моей грязноватой футболки, штопаных штанов и дырявых, вонючих носков. Я не знал, куда себя деть. Не помню, что было, что-то ели, играли. В общем, я дождался, как мне показалось, подходящего момента и тихонько улизнул из квартиры, не попрощавшись, никому не сказал, «Пока, я пошёл».
Такого жгучего, разрывающего стыда я не испытывал до этого никогда, и, пожалуй, после этого не было такого.
Bazille замолчал, воцарилась тишина. Казалось, пустяковая, детская история, но тишина не уходила. Первым заговорил Карпинский.
– Твоя история, Bazille – типичная повесть об инициации. Через стыд человек постигает своё Я, нравственное Я. Хорошая, добротная тема.
– Мне кажется, мелковата. Разве что на рассказик на пару страниц потянет, – сказал Янек. – Извини, Bazille, это я не про тебя, а про героя твоего рассказа. Это же разные люди, ты ж понимаешь.
Bazille кивнул. Карпинский продолжил:
– Трудно, конечно, представить, что Достоевский или кто-то рядом сможет вокруг носков-амбре развернуть действенную историю. Не могу такого представить. Но вот психологические переживания подростка о своей неуместности не только на праздничном утреннике в передничках, но и вообще в этой городской жизни, и вообще, в современной ему реальности – вполне. Шукшин, к примеру, написал бы о том, что после этого Васька твердо решил вернуться в свой посёлок.
– А я, кстати, знаю такого человека! – включился Роман И. – Правда. Отличный мужик из Вологды, свой бизнес, все дела. Он когда армию закончил, его в Москву звали, даже не звали – направляли после стройбата, Олимпиаду строить. За квартиру. Понимаешь? – Он обращался к Bazille. – 1970-какой-то год, молодому парню из черти-знает-откуда предложили квартиру в Москве, а если женится – то сразу двушку. А он приехал в Москву, потусил неделю и вернулся домой. Не моё, говорит, не хочу. Мне дома, в деревне нравится. Так что очень жизненная история.
– И дело же не в носках, – подхватил Bazille. – Совсем не в них. Хотя, конечно, стыд пробил до самых пяток. Но дело в другом. В том, что я как гадкий утенок, оказался чужим, и это чувство долго, очень долго меня преследовало. Может, даже сейчас не отпустило совсем.
Bazille налил водки, выпил.
– Дай сигарету, Янек.
– Ты ж не …
Bazille закурил.
– А марки отдал долговязому?
Bazille повертел головой, «нет, не отдал».
***
Комсомольский суд
Карпинский, грузный, большой, медвежий, закопошился в кресле. Прокашлялся.
– Я вот про что подумал. У меня есть одна история со студенческих времен. Там тоже про стыд. Не получается ли так, что стыд – главный измеритель глубины нравственных, так сказать, страданий? Метрика драмы, трагедии?
– Ты лучше расскажи, чего было-то, потом обобщим. – Янек показал, как заводится мотор, вот так, кругами, давай, мол, поехали.
Карпинский закрыл глаза. Для него, большого, основательного и великомудрого такая явная нерешительность выглядела неожиданной и странной. Пауза Карпинского не стала мхатовской, он начал.
– Я закончил университет, и, как вы помните, моё увлечение живописью привело к тому, что я не начал ни академическую карьеру, ни художественную. Два стула, на которых я сидел последние три года универа подо мной разъехались и я, можно сказать, плюхнулся между ними. А там, между ними, оказался комсомол.
– Метафора за 500, Карп! – Роман И. поднял большой палец.
– Уточню. Я немного активничал по комсомольской линии и университетский комсомол мне сказал – иди в К…ий райком, у них есть вакансия инструктора, ищут человека. Может, подойдешь. Я спросил, что там надо делать, мне ответили откровенно – ничего.
– Да, комсомол по этой части был профессионалом! – хмыкнул Янек.
–Я поехал. Промышленный район, вокруг заводы, трубы, дым. Два-три больших проспекта, проходные, в общем, жизнь. Райком под стать – старое заводское здание, плакатики, дерматиновые двери, по коридору все такие деловые, быстро ходят с папочками, снуют туда-сюда, как вши на собаках.
– На собаках блохи, Карпинский, – поправила Т.
– Ну, блохи. – По всему было видно, Карпинскому рассказ давался не легко. – Обо мне позвонили, не самые главные дерматиновые двери открылись передо мной как Сезам перед Али-Бабой. За ними сидела секретарша – цок-цок по клавишам машинки. Потом – дубовые двери. Там уже не сидел, а восседал бойкого вида юноша в галстуке. Запомнился мне его галстук. Короткий, до пупка не доставал и надет был на белую футболку. Как в пионерлагере, помните? Футболка, майка – а галстук на шее. Только у этого был такой, цивильный галстук. Я и сейчас-то небольшой спец по тому, что с чем носить надо, а тогда и подавно. Но даже мне такая мода ударила по глазам – смотрел только на этот галстук. И он ещё какой-то… яркий, кислотный был. Я имею в виду галстук. Может, зеленый или синий. Не помню. Не важно. И вот этот галстук мне говорит: «Степаныч!», он быстро посмотрел мои документы и сразу так по-нашенскому, по-пацански на ты. «Степаныч, значит, тут для тебя сразу есть комсомольское поручение. Задание! Очень ответственное задание, прям как у Александра Матросова, на амбразуру». Это он меня так грузил, сукин сын. Александра Матросова приплёл. А я-то глупый, зеленый, раз комсомол поручает, надо делать. А что делать-то? Галстук объясняет. «В ПТУ собрание, товарищеский суд. Там три пацана срывали шапки на улице, у прохожих. Ну и потом продавали барыгам. Ну, знаешь, есть такой состав преступления у нас. Кое-где порой». У него, помню, такой противный был голос, почти дискант. И подсмеивался все время так, как будто анекдот рассказывал, несмешной анекдот, но надо, чтоб смеялись. Вот он и смеялся, мол, смешно же, разве нет?
Карпинский налил себе сок, сделал пару глотков. Погрыз огурец. Во время его рассказа объясняясь жестами налили, выпили. Роман И. добавил в кострище полешек, а его Т. набросила на плечи плед. Холодало. Янек курил, аромат хорошего табака заглушал запахи ночи.
– Ну, вот, значит. Галстук этот с шутками-прибаутками продолжает. «А нам, говорит, надо выступить с общественным обвинением и осуждением. Понимаешь? Ты же осуждаешь, что эти балбесы шапки срывают с рабочих у проходной? А? Представь, как дело было – работяги выходят после трудовой смены, дело было на проходной завода Ленина. Вот, значит, рабочий класс выходит после того, как отпахал у домны смену, домой идет, а они, эти трое, значит, у проходной караулят. На заводе Ленина зарплаты ого-го, у людей на головах по сотне рублей, пыжик там, ондатра. Они с тех, кто с краю хап и дёру!» И так противно посмеивается. А тут ещё зашла на каблучках, в короткой юбочке секретарша что-ли и к нему. Мур-мур, подпишите, мур-мур, срочно. И к нему наклоняется. А я вижу, он вроде и подписывает, а руку так ей на ляжку, вроде невзначай, а она ноль внимания. Ушла, шмакодявка, на меня даже не глянула.
Карпинский перевел дух, продолжил.
– Галстук продолжал инструктаж. «С тобой поедет наш человек, покажет все, скажет, где, что делать». Я туго соображал. Он повторял. – В общем, будет суд – с судьей, прокурором, адвокатом, а ты, значит, обвинитель от общественности, от комсомола. Чего непонятного? – Но я же их никого не знаю, как я буду обвинять? – А зачем тебе их знать! Ты же не хочешь, чтобы шапки срывали? – Не хочу. – Вот, этого достаточно. Тебе надо заклеймить явление, а не конкретных людей. Понял? – Ну, да. – Встать и сказать, так, мол, и так, комсомол против того, чтобы совершались преступления. А это, между прочим, уголовное преступление, воровство! – И они в тюрьму сядут? – Конечно сядут.
– И так мне тошно стало в этот момент, так показалось, что все это туфта, голимая туфта и весь этот комсомол, все эти плакатики, галстуки, взносы, и секретарша это с её ляжкой. Все сложилось в одну картину и она, честное слово, так меня придавила, что дальше все было как в тумане. Подогнали машину, черную «Волгу», как сейчас помню. Сопровождающий важно сообщил «Первого! Он в командировке, нам дали», ухмыльнулся почти как галстук и добавил «Покататься».
– Налей, что ли, горло пересохло, – Карпинский протянул рюмку Янеку, быстро опрокинул, закусил хрустящим огурчиком.
Далеко на горизонте вспыхнула рваная рана молнии.
– Ничего себе, гром среди ясного неба, – сказал Янек. Едва слышный долетел раскатистый, волнистый голос грозового разряда. – Далеко.
– Я продолжаю или хватит?
– Продолжай, Карп, продолжай.
– Вот. Приехали, значит, мы в это ПТУ. Народу набили полный зал. На сцене стол для судей. Милиционеры по углам выгороженной площадки охраняют троих бритых под бобрик пацанов лет 16-17. Я подумал тогда, лучше бы им в армию пойти, не сидели бы тут. Сопровождающий мне говорит. – Вон, видишь, трибунка. Когда скажут: «Есть ли общественные обвинители?» ты поднимешь руку и пойдешь к этой трибунке. Там они тебя будут спрашивать, а ты говорить. Чего говорить знаешь». Он посмотрел на меня испытующе, мол, точно знаешь? Я кивнул.
– Пацаны за милиционерами сидели молча, поглядывали в зал, кому-то кивали. В зале тихо балагурили такие же парни, мальчишки, только возле них не было милиции. И поэтому те, кто в зале, конечно, сочувствовали, но больше витал в воздухе дух «Хорошо, что не меня. Дураки, нечего было попадаться. И попались-то по собственной тупости. Вот, уроды. Свои, конечно, свои, но уроды». То тут, то там взрывались и гасли взрывы смеха. Чем дольше все это тянулось, тем мне становилось хуже. Суд какой-то показательный. Чего показывать? Кому? Вот этим ПТУ-шникам, которые из сел приехали и через год пойдут в армию, в Афган, а потом, кто вернется, на завод, железо таскать? Показывать, что шапки не надо таскать? Я смотрел. Ни одной физиономии, которая бы выражала задумчивость или внимание к тому, что происходит. Ничего и никому этот суд не покажет, ни черта он не показательный. Для галочки. И мне тут надо выступать. Меня потряхивало, кажется от того, что я понял, во что я вляпался. В беспросветное вранье. И сейчас мне предстоит врать вместе со всеми. Про себя я просил кого-то там, наверху, на небе, что ли, чтобы вдруг все отменилось. Чтобы, не знаю, землетрясение такое, не сильное, и всех эвакуировали. В общем, в таком роде. Может же у судей случиться аппендицит, у всех троих или сколько их там сразу, и их всех увезут на операцию, а мы разойдемся. Я уже представлял, как три скорые будут стоять во дворе, а троих выносят на носилках.
– Вон, позвали тебя, – сопровождающий толкнул меня в бок. – Чего сидишь? Тяни руку! Спрашивают. Я побрел к трибунке.  Не помню, что говорил, бубнил что-то под нос. Со сцены говорили «Громче»! Мне казалось, я кричал, а они все говорили «Громче! Громче»! Единственное, что запомнил – я придумал красивую такую фразочку «На воре и шапка горит», но как и куда её приплести, не придумал. В глаза никому не смотрел. Никому. Главное – тем пацанам, вообще в их сторону головы не мог свернуть.
Карпинский напрягся, ни на кого не смотрел так же, как, наверное, и тогда, на этом суде-судилище. Лицом покраснел, пальцами стучал по стакану.
– Потом скоро как-то все закончилось, скомканно, фанерно, я выбрался из зала. Сопровождающий сказал: – Ну, поехали на базу. Я мотал головой – Нет, я не поеду. – Чего ты? Чего случилось-то? – Нет. Не поеду. Потом. И быстро ушел, чтобы он не сцапал меня и не запихнул в черную машину. Я шел по проспекту и в голове вертелась странная мысль. «Они же шапки зимой срывали, шапки ведь зимние. А сейчас лето. Июль. Как так?». И больше, в общем, я в этот райком не пошёл. Документы какие-то там оставил, да и х.. с ними, решил я. Гиблое, тухлое место. Так людей гробить, калечить. Это я так и про себя думал и про тех парней. Да и вообще про всех.
Он снова выпил полстакана сока, пришел в себя, обвел глазами высокое собрание.
– Да, Карп, крутануло тебя, – заключил Янек. – Прям шапочный разбор. Слушай, а чего с этими парнями-то, шапочниками, их посадили?
– Не знаю. Я постарался забыть все, вычеркнуть, сказать себе – не было, ну, знаешь как, не было и все. Точка. Ничего не узнавал, не спрашивал. Не знаю. – Карпинский мучался, может даже решил, что зря он все это взбаламутил, воспоминание жгло его почти так же, как тогда.
Заговорил Роман И.
– Ну, что же, господа присяжные и, – он взглянул на жену, – и присяжная. Я считаю, что означенное выше происшествие в лучших традициях великой русской литературы заслуживает того, чтобы его занести в скрижали, в лонг-лист, так сказать, потенциальных великих произведений. У Толстого есть «Сквозь строй», у Федора Михайловича «Преступление и наказание». Боже упаси, я не провожу аналогий, но на лицо частное переживание социального явления. А наш сюжет сродни социальной публичной казни и прелюботейственного морального растерзания частного человека. 
– Соглашусь с предыдущим оратором, – сказал Bazile. – Если представить предысторию героя, а главное – что будет потом, когда герой скроется за горизонтом времени. Я, например, легко себе представляю, что где-то на просторах жизни главные персонажи встретятся, и обменяются ролями. Уже эти парни, или хоть один из них будет судьей для этого несостоявшегося комсомольского вожака.
Тут оживился Янек.
– А кстати. Может же быть и совсем другая заварушка. Наш юный селезень не отказался садиться в черный воронок, она же черная «Волга», а обливая сердце последними человеческими в его душе слезами, вернулся в райком и шажочек за шажочком, гадость за гадостью, вранье за враньем вырастает из него целый первый или даже генеральный секретарь. Ты же понимаешь, Карп, что они тебя «помазали», отправили тебя на коллективный расстрел, чтобы ты испачкал себя и после этого уже никогда не пикнул, что ты, мол, белый и пушистый. Нет, Карп, они тебя хотели сразу сделать своим, запачкать тебя в дерьме, а ты вон как вынырнул, ушел карп из сачка. Ох, хитер, прямо премудрый пескарь, а не карп.
Карпинский уже пришёл в себя, но выглядел угрюмо, устало.
– Вот, гады. Столько лет прошло, почти вся жизнь, а даже теперь достали своим дерьмом!
– Карпинский, я тебя понимаю. Прости за банальность. Давай выпьем и пошлём комсомольцев нах…
Янек разлил коньяк и сказал:
– Не чокаясь. Пусть комсомолу на том свете будет адово.
Выпили.
– Зачет, бояре? – настаивал на должном завершении Роман И.
Все согласились. Повисла пауза, означающая, что антракт заканчивается и время переходить к следующему акту. Янек и Роман И. переглянулись.
***
О нераздельной и неразделенной любви
– Ну, моё слово, товарищ маузер. – начал Янек. – Значит, дело было уже на излете университета, хотя нет, вру – уже после его окончания, но где-то рядом. Ещё не успели стать взрослыми, из наших душ шёл жар студенческого безвременья. Я, стало быть, уже закончил свою альма матер, а она – она! – была двумя годами моложе и звали её Натали. И будет моя история называться «О нераздельной и неразделенной любви». Да, вот так громко и со слезой.
Янек – известный оратор, балагур. Если открыть жерло его красноречия, оно иссякнет не скоро, а может и совсем не иссякнут, раньше слушатели разбегутся. В истории такие случае тоже наблюдались. Поэтому Т. перехватила Янека на вздохе и громко предупредила:
– Янек, давай по существу, у тебя регламент 15, хорошо – 20 минут.
– Т., ты неблагодарна! Зачем нам регламент. У нас свободная трибуна, Гайд-парк, можно сказать. Вот так всегда, крылья подрезают на самом взлёте.
– Ну зуди, Ян, давай ближе к делу.
– К телу, дама и господа, к телу! Это будет правдивая история о… впрочем, вернемся к тому, на чем остановились. Значит, её звали Натали, Наташа и случилась она на два года младше меня. Кто помнит, что такое два года в университете, поднять руки! Правильно, дети, разница в два года – это отцы и дети, это дедовщина и матерщина в одном лице, это старший брат следит за тобой. Я руководил самодеятельностью факультета, Наташа была одной из тех, которые бежали, куда я показывал, пели то, что я напевал и танцевали по движению моих пальцев. Да-да! К окончанию программы высшего профессионального образования моё тщеславие было полностью удовлетворено, я вкусил власть! Но случилась, понимаете ли любовь. У Наташи ко мне. Не наоборот.
Янек замолчал и как-то отлетел. Словно что-то вспомнил, совсем не отсюда.
– Дама и господа, а ведь… черт возьми, ведь у нас же с Наташей произошел целый «Евгений Онегин». До меня только сейчас это дошло.
Он размял сигарету, закурил.
– Ай-ай-ай… Вот это заваруха.
– А нам расскажешь или сам все проайкаешь? – Т. все старалась вернуть Янека в регламент.
– Конечно-конечно, только прошу учесть, господа присяжные заседатели, что в процессе доклада история предстала совсем в ином, драматичном ракурсе и мне приходится перекладывать рельсы для этого поезда совсем по новому направлению. А это, поверьте, сложно. Надо же, чтобы Анна Каренина под него не попала раньше времени.
Шутку не оценили и Янек продолжил.
– Надо сказать, что Наташа не была красавицей ни с какой точки зрения: ни лицом – ей досталось такое скуластое, круглое с пухлыми щёчками личико, небольшие глазки, узкие губки; ни фигурой – полноватой, чуть непропорциональной в ногах и коротковатой шеей; ни женскими достоинствами – грудь небольшая, почти девичья, бедра широки но и полноваты также. Но ни один их этих условных недостатков не был чрезмерен, все было чуть-чуть: чуть больше, чуть меньше, чуть шире. Но всё это «чуть» с лихвой многократ перебивалось её характером и исходившей от неё энергией. Наташа…
Янек замолчал, он сидел с закрытыми глазами, видел перед собой Наташу, какой она была тогда, много лет назад. И лицо его волновалось от этого виде;ния. Но вот, не открывая глаз, он продолжил.
– Она всегда улыбалась, её голос лился в таком диапазоне частот, в котором, наверное, исполняются самые великие произведения. В ней жила негасимая, кипучая энергия, причем энергия доброты. В таком первозданном, незамутненном виде. Нет, она не была монашкой, она жила, как и я, в общаге, а это по определению говорит о том, что ничто человеческое никому не чуждо, но у Наташи это «человеческое» таковым и оставалось – она не играла ни в какие игры, была до самого нутра честна. Говорила правду, делала все по правде, относилась к людям – искренне и честно. В каком-то смысле я её побаивался, да и не я один. Её искренней прямоты. И не то, что она рубила правду-матку «только держись». Совсем нет. Она была сама деликатность, мягкость, но то, что она понимала, видела, осознавала в окружающих всегда звучало так точно, так остро, так проникало под кожу, что никому не хотелось попасть под стрелы её суждений о себе. При ней все старались вести себя достойно. Зная это, Наташа часто молчала, но в том-то и была штука, что все знали, понимали, чувствовали на худой конец – о чем Наташа может сейчас молчать. И её молчание «звучало» красноречивее любых слов.
И ещё Наташа была, что называется, «драмкружок, кружок по фото» – активистка. При том, что училась пусть не отлично, но твёрдо «хорошо», она успевала везде. А дел у нас, культмассовиков универа, всегда было выше крыши. И она в эту круговерть включилась, и, значит, прибилась ко мне, комсомольскому по культурной части вожаку. Девчонки вокруг этого культпросвета вились, как рыбки в теплой воде. Выбор для шуры-муры складывался всегда между «девочки на 5» и «на 5 с плюсом». А Наташа по этой шкале ну где-то на 3, 3 с плюсом за активность. И за энергетику, конечно, её невероятную. Даже точнее так сказать - она на эту шкалу вообще не попадала, она в стороне стояла, сама по себе.
Неожиданно Янека перебил Роман И.
– Напомню высокому собранию, возможно, кто-то уже позабыл. Когда уважаемый оратор говорит о «шуры-муры», то в те времена это означало поговорить с девушкой, пригласить её в кино, на медляк на дискотеке, максимум – поцеловаться. Что-то большее – это уже серьезно, это уже про свадьбу и к «шуры-муры» не относится.
Янек показал большой палец – оценил комментарий ровесника.
– Да. Верное дополнение, благодарю, сэр. И вот, значит, Наташа эта – я же вижу все, чувствую – старается участвовать там, где я участвую, беспрекословно выполняет все, что говорю, смотрит на меня не как комсомолка смотрит на своего комсомольца. А мне-то что? Мне приятно. Смотрит, пусть смотрит. Девочка влюбилась. Пусть не звезда, но все же. Самолюбию в радость.
Не скажу, что я как-то этим пользовался – нет, тут я чист, как слеза младенца. Никак старался не выделять своё к ней отношение в особенности на фоне других вьюношей и девушек. В общем, с её стороны любовь, с моей дружба.
А надо особо отметить, что Наташа за все годы учебы до самого последнего семестра ни с кем замечена не была. Я думал тогда и сейчас почти уверен – она была девственной. Не потому, что не интересна никому – нет, я видел, многие ребята западали на неё, но она, думаю, ждала принца. И смотрела на меня. А я хотел дружбы. А она ждала. Три года. Что такое три года, когда тебе 20? Это целая жизнь. Вот она и смотрела на меня всю свою 20-летнюю жизнь. До того, как произошел тот самый случай, о котором я и хотел поведать высокому собранию.
Традиция у нас была, да не только у нас – в походы ходить. Брали в прокат палатку, рюкзаки, спальники – стоили тогда копейки, залог не брали, нужен только документ. Вот мы все это набрав, выезжали на электричках, автобусах за город и жили так с картошечкой, консервами, парочкой бутылок вина, не больше, да вообще – чем кого родители одарили, все в походе шло на ура. Конечно, с гитарой. Я не сказал? Я же гитарист был знатнейший, КСП-шник, петь любил и пел, мог часа на полтора сольный концерт закатить. В общем, гитара всегда при мне, и это по негласному правилу освобождало меня от продуктовой повинности. И вот однажды, уже по весне, последний мой курс заканчивался, отправились мы нашей шумной толпой в поход. Поели, попили, попели, сидим у костра, в ночи, о чем-то балагурим. Время спать – отваливаемся в палатки. Заходит речь про завтра, оказывается всем надо утром срываться, возвращаться к мирским делам. Только Наташа говорит:
– А мне никуда завтра не надо, я могу ещё остаться на день и на ночь.
И на меня смотрит. Смотрит и молчит. И все видят, куда она смотрит. Что-то меня пробило тогда, взгляд её или то, как она сказала, ещё что-то. Не знаю. В общем я сказал:
– Я тоже свободен, могу остаться.
И больше никто к этому не присоединился. Все как-то сразу забалагурили, спать-не спать, время уже сильно за полночь, то-се.
В общем, ночь прошла без происшествий, пришло утро. Чаёк в котелке закипятили, честно оставили нам с Наташей все несъеденное – целое состояние, только из-за этого можно было остаться. Но нет, остались только мы с ней. Все поднялись и ушли. И мы остались вдвоём. И палатка рядом. Такая простенькая, брезентовая, под военную. Тяжелые тогда были палатки. Тащить – вспотеешь сто раз. И мы с Наташей сидим у костра. И говорить не говорим – молчим. Она первая сказала:
– Ты видел, что они специально убрались все, чтобы нас вместе оставить?
Честно, я этого даже не думал, ничего не заметил. Глупый был, что говорить. Но соврал.
– Ну, да.
– Пойдем прогуляемся, а?
А куда там идти гулять – берег реки, большой реки, только он весь заросший. По лесу? Так он весь в кустах, не гулять, а сквозь кусты продираться. Тропинка, по которой пришли – но там метров через триста дорога, тоже для прогулок так себе. Пошли по тропинке. Идем и молчим. Я честно не знаю, что говорить. И она молчит. Мне уже как-то не по себе – вроде я старше, я парень, а что делать не знаю. Уже злость на себя началась, пожалел, что остался, надо было сказать, что мне тоже надо уехать…
– Жалеешь, что остался?
– Я? Да нет, конечно, нет…
– Жалеешь, Янек. Я же вижу.
– Нет, говорю тебе. Я.. правда… не знаю, что говорить, боюсь какие-то глупости сморозить. А в голову ничего не приходит.
Я шёл за ней. Видел её фигуру – хвостик русых волос на затылке, брезентовая куртка, спортивные штаны, кеды. Ну, фигура как фигура. Проходя, сорвала цветок с высокой ножки.
– А и не надо ничего говорить, Янек. Так ведь бывает, что с человеком и молчать хорошо.
Она говорила, чуть обернувшись ко мне. И от её слов стало мне совсем не по себе, будто она взрослая, а я щенок, которого бросили в воду, барахтайся, выплывай.
Молча дошли до дороги. Дорога эта тянулась в несколько километров от станции до небольшой турбазы. Пустынная, и летом-то по ней редко ходили машины, а теперь, весной вообще никого за весь день.
Заморосило. Мы внимания на небо, погоду не обращали, а там, наверху, становилось темно, солнца с утра не показывалось, и вот, наконец, собрался дождь.
– Пойдём назад.
Она взяла меня за руку и быстрым шагом отправилась в обратный путь. Через несколько шагов я вынул руку из её ладони – неловко как-то, да и идти неудобно. Это если бы рядом – другое дело.
Когда вернулись к палатке, дождь уже пробивался сквозь кроны крупными каплями. Пришлось быстро забрасывать в палатку пожитки, разбросанные на нашем биваке – пакеты, посуду – и, наконец, самим забраться в неё. Не промокли, но по крыше палатки водяная дробь стучала всё чаще.
Мы сидели рядом возле открытого входа в палатке и смотрели на реку – как встречались две воды, земная и небесная, и встреча случалась бурная, непростая. Поднялся ветер, на реке – волны, уже с белыми бурунами, а сверху зарядил настоящий ливень и дальний берег пропал, остался только серая смесь реки и дождя без горизонта. Лес из доброго и гостеприимного за полчаса превратился в грозный и опасливый – деревья не шумели в высоких кронах, а тяжело скрипели, притираясь стволами под порывами ветра. Все гудело. А мы сидели и смотрели на все это, слушали, молчали.
– Тебе не холодно? – наконец нашелся я о чем спросить.
– Холодно. – И Наташа прочла стихи, несколько строф. Вот о таком дожде, одиночестве, страхе, любви.
Я и сейчас-то в стихах плохо разбираюсь, а тогда вообще кроме «Мороз и солнце…» ничего не знал и не понимал. Но ответил:
– Красивые стихи. А кто написал?
– Я, – спокойно, без всякой позы и интонации сказала Наташа.
Я впервые видел вот так рядом человека, который написал такие стихи. Не для КВНа, капустника, а настоящие.
– Ты поэт, то есть, поэтесса?
– Нет. Просто сами сложились. У меня так бывает – раз, и слова сами складываются в строфы. Мне нужно просто успеть их записать.
– Здорово.
Ничего лучше я сказать не мог.
– Хочешь, ещё прочту?
– Хочу.
Она читала стихи. Наизусть. Много хороших стихов. Я не понимал этого, скорее чувствовал. Потому что я же песни пел, а некоторые из них были с хорошими стихами, настоящими. Вот и у Наташи были настоящие.
– Это не только мои. Тут и Цветаева и Ахматова. Я их люблю очень.
– Я мог бы петь твои песни, то есть, придумать музыку на твои стихи. – Мне показалось это гениальной идеей.
– Не надо. Они без музыки достаточны. Всякая вещь должна быть в гармонии с собой, не больше и не меньше, понимаешь? Музыка для моих виршей будет избыточной.
Я снова почувствовал себя первоклассником, который говорит со взрослой тётей. А дождь все хлестал, вода залетала в палатку. Она закрыла створки брезента на молнию. И мы оказались вдвоём в этом мире, вокруг которого хаос и буря, а здесь – сухо, относительно тепло и только мы. Она повернулась ко мне, смотрела на меня так тихо и пронзительно. Провела рукой по моей щеке.
– Я тебе не нравлюсь, Янек, – сказала она. Именно сказала, не спросила. И сказала спокойно, без эмоций, как я помню, не было истерики или обвинения, просто констатация факта.
Я стал что-то лопотать, типа, «да нет, что ты, ты мне нравишься…»
– Не надо, я же вижу, чувствую. Но я тебе благодарна, что ты сейчас со мной. Ты не поверишь, не буду тебе даже говорить, но для меня это очень важно. Может быть, сегодня самый важный день в моей жизни.
Я что-то собрался сказать, но она так властно положила мне палец на губы – молчи. И я молчал.
– Я сама.
Она сняла куртку, потом свитер. Штаны. Белье. Я первый раз видел голую девушку вот так близко. Да, были шуры-муры, но Роман И. верно сказал – до вот этой самой грани. Я как дурак уставился на её груди, ничего другого не видел. Вверх, на лицо – стыдно. Вниз – страшно. Смотрел как загипнотизированный на её грудки. Они, наверное, не помню, были небольшие, с маленькими такими темными сосочками. Я ещё думал – как же так, у женщины же должны быть большие соски, а тут такие совсем как у мальчишки, как у меня, например.
Можете представить – я и так был не в своей тарелке, а тут и совсем потерялся. Готов был выскочить под дождь, сбежать. То есть, умом я понимал, что делать, но как?! Я никогда так не делал, а во-вторых, и это главное, Наташа – она же, как сказать, я не собирался на ней жениться, и, значит, то, что могло случиться, не могло, не должно случиться. Я не любил Наташу. А как без любви?
Она как-то раздела меня, я, кажется, помогал – не помню, честно. Я будто сознание потерял, выпали эти несколько минут начисто. Ни тогда, ни сейчас – убей, не помню. В общем, я пришел в себя, когда мы вдвоём, голые, лежали в большом спальнике и было, в общем, довольно тепло и даже уютно. А я не знал – что делать. А Наташа знала. Она направляла меня, только, в общем, ничего не получилось.
И ещё одно. Мы не могли целоваться, понимаете? Ни она, ни я. Она – как я потом уже стал понимать – не могла, не хотела, потому что знала, что я не люблю её. А я не мог и не хотел, потому что это был бы обман. И, в общем, не было поцелуев, даже особо объятий не было. И ничего не было. Так лежали, она гладила меня, а я не решался даже смотреть на неё. Представляете, как два человека голые лежат в одном спальнике – лицом к лицу. И не целуются, и не смотрят друг на друга. То есть, она, конечно, смотрела, а я нет. Закрыл глаза и просто слушал, как её рука гладит мое лица, как её грудки упираются в меня, как её нога лежала поверх моей, и там, внизу, чувствовал её… И руки не знал куда деть. Положил ей на талию, как в медляке, вторую, не помню, в общем, ничего я не делал, лежал, как истукан. И ни слова, ни жеста. Сердце так стучало, громко, не слышно было ни бури в лесу, ни ливня по палатке, а только сердце и дыхание её прямо рядом. И вот ещё – запах, у Наташи вблизи был не очень приятный запах. Не то, что противный, а – неприятный, не мой.
В общем, мы уснули. Правда. Под шум всего этого… Когда я проснулся её не было. Не было её вещей. Наташа ушла. Собрала свои вещи, свой рюкзак – ушла. И так мне нехорошо стало, будто я что-то дурное, противное, несуразное сделал, словно обидел ребенка или собаку. Понимаете? И стыдно, да, стыдно – я думал: ну, как же я буду теперь ей в глаза смотреть. Я же обидел её.
Но ничего особенного не произошло. Через пару дней мы с ней встретились в университете, на каком-то мероприятии. «Привет – привет». Только стала она отдаляться от меня. Уходить. Я занялся своими комсомольскими делами, лишь пару раз подумал – ну и хорошо, значит не так и обидел её. Потом Наташа сошлась с парнем со своего курса, высоченным, с начинающейся сединой. Серега отслужил армию, такой спокойный, сильный. Она на голову меньше его была, смешно они смотрелись, когда рядом стояли.
Много чего было потом, год или два-три после всего. Я закончил университет, забыл о Наташе совсем. Почти. Но почти, как мы знаем, не в счёт.
Вы все, присяжные, знаете историю моей личной жизни, мою первую супругу, Светку, да будет её новый, четвёртый, кажется, брак, счастливым. На излёте наших с ней отношений, когда финал приближался, я мучительно задавал себе вопрос – кто из женщин, девушек, для меня, как говорится, всех прекрасней и милее? И среди всего жизненного хаоса того времени просто и естественно всплыл образ Наташи. Я вспоминал её, наши с ней встречи, её глаза. Только вот эту палатку старался не вспоминать, так это всё казалось мне гадко и недостойно.
В общем, нашел я её адрес – они с Сергеем уехали на Урал, в Е-ск, на родину Сергея. И как знак судьбы, приключилась тогда в Е-ске конференция и я поехал туда. Нашел Наташу, позвонил её, договорились встретиться в кафе – кофе выпить.
Янек закурил. Продолжил.
– Я волновался так, словно шел на первое свидание. Не знал, что надеть, что купить. Цветы… конфеты… все как-то неуместно, фальшиво. В общем, просто пришел за полчаса в кафе. Как на иголках ждал. В какой-то момент хотелось сбежать, отменить встречу. Прошло уже десять лет – целая жизнь. Буквально за пару минут до назначенного времени я вдруг понял – я не знаю, чего я хочу? Зачем я её жду, зачем вообще назначил эту встречу? Представил, как Наташа спросит «чего ты хотел, зачем позвал», а я не знал, что ответить.
Но поздно. Она пришла. Подошла ко мне. Совсем не изменилась. Совершенно. Я встал и снова, как десять лет назад молчал. Она не улыбалась, не заговаривала. Просто села напротив, смотрела на меня, изучала. А я смотрел на неё. В тишине. Подошел официант, она не глядя заказала чай, я кофе. Потом она открыла сумочку, достала оттуда что-то и положила перед собой на стол – упаковка гитарных струн. Подтолкнула пакетик ко мне.
– Возьми. Они мне больше не нужны.
– Что это? – едва смог произнести.
– Ты не помнишь. Мы ездили бригадой по подшефным организациям, ты много пел тогда. В каком-то райцентре, зимой, ты перед концертом сказал, что забыл запасные струны, если порвется струна – не сможешь играть, сорвется концерт. Сказал, чтобы я нашла струны. Было темно, холодно, очень страшно в незнакомом городе. Я оббежала несколько магазинов, меня покусала собака. Какие-то парни хватали за руки, гоготали. Но я нашла и принесла струны. Я прибежала, когда ты уже закончил петь и вокруг тебя собралась толпа, весёлая, ты что-то ещё спел, потом пошли продолжать. Я не пошла, я замёрзла, вся вымокла. Ты не вспомнил о них, не спросил. Я их оставила у себя. И много лет хранила. А теперь возвращаю. Если хочешь – выброси.
Она встала. Положила на стол две сторублевые купюры и ушла.
Янек замолчал.
– Вот такая история, ребята. Не знаю, потянет ли на «Евгения Онегина», но все было именно так.
Подал голос Bazille.
– Слушай, Ян, а ты же больше не женился после Светки. Это вот поэтому, из-за Наташи?
– Да. Все остальные как-то не дотягивали. Ну, кроме Т., конечно, но она уже была занята, – Янек старался шуткой разрядить атмосферу своего рассказа. Не получилось. Тишина висела, как туман поутру.
На ночную поляну перед домом спустился настоящий туман. Раскаты грома звучали ближе. Надвигался дождь. Роман И. принес пледы и теплую большую кофту жене. Подбросил дров. Вернулся к столу и сообщил:
– Считаю, что представленный рассказ безусловно соответствует заданию. Есть другие мнения?
Все молчали.
– Слушай, старик, а как у неё, у Наташи, все сложилось в жизни? – спросил Карпинский.
– Да. Я после этой встречи стал следить за ней. Через соцсети. Они как раз набирали обороты. Они женаты, у них двое уже взрослых детей. Сделали свой бизнес, что-то с компьютерами, сетями. Она, мне кажется, счастлива.
– И ты ей, конечно, не написал ни разу, – сказал Роман И.
– Нет. Ни разу. Зачем?
– Мда, дела, – потянул Bazille.
– Ну, что, настал моё черёд испить сию чашу, – с наигранной торжественностью сказал Роман И., встал, чтобы начать свою историю.
***
Лера и Денис
Но его перебила Т. Её глаза блестели.
– Нет, Рома, давай сначала я. Может, тебе потом и не нужно будет ничего рассказывать.
Роман И. посмотрел внимательно на жену, сделал приглашающий жест.
– Конечно, конечно, все, что захочешь, дорогая.
– Налей мне, пожалуйста, что-то в горле сухо.
– Сухое вино – лучшее средство от сухого горла, – отозвался Роман И., наполняя бокал.
Т. сделал пару глотков, отставила бокал. На нем остались следы помады. Не глядя ни на кого, начала.
– Я не хотела рассказывать, хотя согласна с самого начала: любая судьба – судьба героя. Но после твоей истории – она посмотрела на Янека, – я решила рассказать. Но не о себе, а о своей знакомой. Вы её не знаете, так получилось, что я давно и в деталях знаю её жизнь. Но это, впрочем, не важно. Она, моя приятельница, уж точно стоит того, чтобы о ней написать толстый роман или снять большое кино. Поучительную комедию.
Она сделала большой глоток и продолжила.
Лера, пусть её зовут Лера. Да, так хорошо. Так вот, Лера со школы мечтала о большой любви. В старших классах она была влюблена в одноклассника, наверное, ей казалось, что влюблена, потому что девчонки уже влюблялись, ходили со своими мальчиками на свидания, а Лера, её никто на свидания не приглашал. Не сказать, что она была замухрышкой или серой мышью, совсем нет. Лера всегда, с детства да и до сих пор яркая, красивая, таких любят мужчины вне возраста. Но так получилось, что тогда, в последние школьные годы, она оказалась влюблена и любовь оказалась неразделенной. Мальчик, которого она выбрала для влюбленности был звездой школы – талантливый, болтливый оболтус, он играл на гитаре в школьном ансамбле, был центровым в школьном баскетболе и сам писал контрольные по математике на твердую четвертку. Он курил, был своим «на районе», как сейчас говорят. В общем, звезда уездного масштаба.
Но любви, как я сказала, не случилось. Случилась сердечная маета, девичьи слёзы, хлопоты подруг, но все тщетно. Первая взаимная любовь у Леры произошла буквально через год, уже в институте. Лере, старательной и послушной девочке, сказали, что с первого курса нужно проявить себя, а значит – надо пойти на кафедру и попроситься, чтобы взяли в лабораторию, «да хоть пробирки мыть!», говорила мама. «Пять лет пролетят – не заметишь, а на кафедре к тебе привыкнут, оставят, а там и диссертация и все, что к этому прилагается». В общем, на первом курсе Леру взяли на кафедру в буквальном смысле мыть пробирки (дело было в химическом вузе), но главное – там оказался жгучий брюнет-аспирант, который положил глаз на первокурсницу из области – симпатичную, тихую, но, как ему думалось, в тихом омуте мы знаем, что водится. Брюнет был аспирантом шефа, завкафедрой и по всему выходило, тот растил из брюнета преемника. Молодое поколение, знает и понимает, какие ветра дуют из всех щелей новой России, сможет так выправить плавание корабля-кафедры, чтобы в новых стихиях он не только не разбился о скалы, но и прибыл в богатую гавань с полными трюмами драгоценностей.
Новый год кафедра всем коллективом отправилась отмечать на профессорскую дачу, пригласили двух первокурсниц, Леру и ее подругу. Там любовь и произошла, которая, как можем понять, закончилась не начавшись – брюнет удовлетворенно пополнил свой донжуанский список, а Лера получила депрессию, слезы, страх беременности. Но все прошло – юность быстро зализывает раны.
Роман И. ушел в дом, буркнув что-то насчет обогревателя. А Т. продолжала.
– Моё вступление напрямую к истории не относится, но нужно понимать, что Лера на старте своей жизни получила два ожога. И до конца университета никого к себе не подпускала. Когда наконец на пятом курсе, почти в конце она познакомилась с парнем, назовем его, например, Денисом. Хороший парень, ровесник, из небольшого провинциального города. Он ей понравился тем, как искренне и восхищенно любил театр, сам впервые попав в столицу, пригласил её на Таганку и как-то чудом смог достать туда билет. Даже, как рассказывала Лера, он не достал билеты, а договорился с работником сцены, дал тому денег, и он провел их через технический вход через коридоры с трубами сперва в какие-то подсобки, а потом на ступеньки прямо возле сцены. Так они посмотрели «Антимиры». На сцену выходил Вознесенский. Денис вообще-то прибыл в Москву по делу. У себя дома он играл в самодеятельном театре, и режиссер решил поставить спектакль по детской сказке. Её в городе найти не удалось. Отправили Дениса в Москву, прошерстить библиотеки и любым образом добыть книжку. В процессе поиска он познакомился с Лерой. Стали искать вместе. Нашли, упросили завбиблиотекой дать книжку на ночь под честное слово и всю ночь в гостинице по очереди переписывали сказку (это была трогательная сказка о собаках): один диктует, другой пишет. Так и сохранились эти листочки с двумя почерками: один почти непонятный, корявый Дениса и ровный, буковка к буковке – странички Леры. Потом ещё осталось полночи, потом был день, Денис уезжал домой. А через неделю или две приехал, разыскал её, но дома Леры не оказалось – она уехала на далекую турбазу, подработать летом на кухне. В общем, они встретились и вот тут случилась настоящая любовь.
– Т., можно тебя на минутку, – прервал её рассказ Роман И.
– Нет, потом, подожди. Я перехожу к самому интересному. Ты не хочешь послушать? – она словно вынырнула из транса, голос её звучал надтреснуто.
– Т., правда, может потом продолжим? – Вдруг сказал Янек. Что-то неловкое, неуместное началось в истории Т.
– Нет, сейчас. Вы же хотели настоящую историю? А она не всегда романтическая или умилительная. Настоящие истории больших романов – они про боль. Так что терпите, раз заварили эту кашу.
Она продолжала.
– Лера и Денис были отличной парой! Так говорили все вокруг – друзья, родственники. Она – спокойная, домашняя. Он – активный, непьющий, получил второе образование. Они поженились – скромно, по-домашнему. Сперва уехали жить к Денису, в его провинцию. Но тут началась перестройка, они решили, что главная движуха будет в столице и перебрались поближе к ней, в городок Леры, недалеко от мегаполиса. Жили трудно, бедно. Родили двоих детей. И все бы хорошо. Все хорошо…
В голосе Т. забились слёзы. Всем присутствующим стало понятно, о ком история и всем стало неловко. Мужчины переглядывались.
– Если бы не ложь и обман. Он окрутил их липкой паутиной. Сперва незаметной, потом все гуще, все плотнее.
– Обман? – Не понял Янек.
– Денис, видимо, устал от спокойной, очень уж домашней и иногда истеричной Леры. А что вы хотите? Маленькая двушка в хрущевке на шестерых, они жили у родителей Леры, маленькие дети, маленькие зарплаты или совсем без зарплат. Их жизни, едва соединившись, стали происходить параллельно – она дома, с детьми, родителями, в заботах о том, чем кормить, во что одеть, чем лечить. А Денис искал себя, учился, постигал новые сферы, поступил в аспирантуру в московском вузе. Увлекся журналистикой. Он все порывался приобщить жену к своим исканиям, но её сил едва хватало на их быт, поэтому на его призывы «воспарить» отвечала слабо. А его поиски себя продолжались в том числе в поиске женщин, воздушных, свободных, интеллектуальных, привлекательных, необычных. В то время, помните ведь, откуда-то появилось огромное количество фриков, необычных персонажей. Денис стал пропадать на несколько дней – ну, как же, семинары, тренинги, духовные практики. Лера могла только догадываться, что там происходило. Денис говорил: «Я все это делаю для нас, для семьи, чтобы заработать деньги». С деньгами, правда, получалось так себе, но он уверял: «Скоро, мне нужно ещё поучиться, потом будут клиенты, будет работа». Он врал, себе и ей, им обоим. И про свою практику, и про женщин, и про их будущее. Если бы не родители Леры, они, наверное, голодали и превратились бы просто в бомжей. Денис этого не замечал, не хотел замечать, а Лера – она плыла по течению, потому что главное для неё было в детях, а откуда что берётся – до поры было не важно.
Но была ещё одна ложь – ложь Леры. Она обманывала себя и Дениса в том, что «все хорошо». В том, что она счастлива, любима и любит. Она ослепла и не видела, что ни счастья, ни любви давно нет, что есть одиночество и зависимость. Она осталась один на один с детьми и повседневностью, и оказалась полностью в зависимости от Дениса, родителей.
Они не говорили об этом. Денис не говорил с Лерой о своей «другой» жизни – а зачем? Лера не говорила о своем одиночестве и ненужности. Так они и жили. Внешне – как все.
Появились какие-то деньги, они купили подержанную машину, стали ездить в небольшие путешествия, в отпуск на море и к родителям Дениса. Но липкая паутина обмана, недосказанности, невысказанности не пропала, а, наоборот, становилась все гуще. Дети чуть подросли, Лера хотела чем-то заниматься, кем-то стать – но её мир уже так плотно держал её в себе, что она так и оставалась его пленницей. А Денис, что Денис, он пробовал организовать свой бизнес, не очень успешно, но все же, его поиски себя увенчались, как он говорил, успехом. Им удалось каким-то чудом на излете СССР получить относительно бесплатно собственную квартиру. Но женщин в его жизни не становилось меньше. Лера если не знала об этом, то всегда чувствовала их присутствие.
Т. допила вино. Открыла глаза. Обвела взглядом слушателей.
– Я не сказала, а это важно. У моей подруги исключительное чутье на ложь, на обман. Она всё, абсолютно всё чувствовала, но… ничего не делала с этим чутьем. Она умела вешать замок на ложь. Иначе бы она просто умерла.
Стояла тишина. Даже предрассветная темень замерла.
– Ну, мне продолжать? – спросила Т.
В этот момент где-то в глубине дома прогрохотал выстрел. И тут же раздался разряд в небе и вспыхнула молния, осветившая окрестности. Полил ливень. Все кроме Т., сорвались с мест.
Роман И. сидел в кресле в своём кабинете. Под упавшей рукой лежал пистолет. На подголовнике кресла и на стене позади него – красные и бурые пятна крови и, видимо, мозгов.
Т. единственная осталась на месте. Она встала, поправила накидку, принялась собирать грязную посуду со стола. Её накопилось много. Она думала: во всякой судьбе скрыта своя драма или даже трагедия.