В память о Сергее

Два года назад.

Сегодня пришло сообщение от друга детства.
 Всего две строчки:
 «Серёга погиб».
Новость ударила с такой неожиданной и тупой силой, что сознание ушло в пустоту. Наступил полный ступор, в котором не находилось ни мыслей, ни слов — только тихий, леденящий ужас.

Абсурд и жестокость ситуации довершил отправитель.
У него сегодня — День рождения.
 Я только собрался написать ему поздравление, но он опередил меня.
 Его сообщение перечеркнуло все повседневные смыслы, превратив день праздника в день траура.

Мы когда-то были неразлучны, этой компанией юности, для которой весь мир умещался во дворе.
 Потом судьба раскидала нас по разным городам, жизням, заботам.
Общие интересы сменились частными, круг общения стал другим.
Но тонкая, упрямая нить связи не порвалась.
 Мы изредка, но поддерживали её — словно давая знать друг другу, что фрагменты нашей общей картины мира всё ещё на своих местах.

Среди этих фрагментов была и дыра — болезненная, незаживающая.
Ещё один наш друг, Виталик, ушёл из жизни слишком рано.
И мы с Сергеем, когда была возможность, приходили к нему на кладбище. Стояли молча, вспоминали.
 Это был наш общий, тихий ритуал памяти, который теперь скреплял нас уже не только прошлым, но и потерей.

Теперь Сергей погиб.
Как сказали, на Старый Новый год, тринадцатого января.
 Какая-то дикая, непоэтичная дата между праздниками.
Теперь у меня в памяти навеки спаяны: день рождения одного живого друга и день гибели другого.
 И та пустота у могилы Виталика, куда мы приходили втроём, теперь стала вдвое больше.
 Потому что я буду стоять там в одиночестве, вспоминая их обоих.

****

В нашем доме его ждали.
 Сергей появлялся нечасто, но его визиты были подобны тихому празднику — без пафоса, но с ощущением подлинности.
 Он входил, слегка смущённый этим ожиданием, и занимал своё привычное место на диване.
 И тогда происходило самое удивительное: наша кошка Джульетта, капризная и избирательная в своих симпатиях, будто по незримому зову выбегала в гостиную и, описав в воздухе мягкую дугу, приземлялась на его колени.

Это был её безмолвный, но абсолютный вердикт.
Джульетта, как любое живое существо, лишённое дара притворства, безошибочно распознавала в людях родственное тепло. А Сергей нёс его в себе, тщательно спрятанное под маской грубоватой простоты и напускного цинизма.
Он отшучивался, говорил резковато, старался казаться проще и жёстче, чем был на самом деле.

Но вечера наши имели особую магию — магию неторопливой беседы и редкой, выстраданной откровенности.
И в эти моменты, поделившись чем-то сокровенным и тяжким, он замолкал, а его глаза, эти зеркала уставшей души, вдруг застилала влажная пелена.
Скупые мужские слёзы, пробивающиеся сквозь все барьеры, — вот он, самый надёжный индикатор.

В этой хрупкой грани между привычной суровостью и внезапной уязвимостью и раскрывалась для меня его подлинная суть.
Не в словах, а в этом невольном предательстве собственных чувств таилась искренность, которую так ценила Джульетта и которую, отбросив всякие условности, научился ценить и я.
Это было свидетельство не слабости, а глубины — свидетельство того, что душа его, вопреки всем защитным оболочкам, оставалась живой и способной на боль, а значит, и на истинное участие.